Солнце расколет колонны

— Я пришла в Брайтмун не потому, что искала спасения, — резко проговаривает Катра. — Я из армии Империи. Ши-ра выдыхает: — Что? Катра боится смотреть ей в глаза. Вместо этого она смотрит на рассвет — бесполезный рассвет, который почему-то появляется именно в эту ночь вопреки всем брайтмунским законам, — словно ознаменует великие перемены. Катра ненавидит его всей своей душой — эти розовые облака, золотистые лучи и бледное-бледное небо. Катра ненавидит все это и с этой же ненавистью чеканит каждое слово: — Я из армии Империи. И я прошу тебя: пойдем со мной. Катра все еще не решается поднять глаза, но чувствует, как тепло исчезает из ее пальцев — Ши-Ра отстраняется, отдаляется так, чтобы даже не соприкасаться плечами. Ши-Ра словно боится, — но Катра никак не может понять, чего. — И что же было твоим заданием? — мертвым голосом спрашивает она, и Катра чувствует, как медленно шевелятся чужие пересохшие губы. — Ты, — просто отвечает она. И резко добавляет, — не желая после скулить в своей комнате, обнимая голову руками, и еще сильнее — сожалеть о высказанном: — Но все пошло не так! Ее голос срывается, ломается. Она говорит: — Все — не так! Ты вдруг оказалась живым человеком, а не машиной, которую мне приказано уничтожить, и каждый шаг, который я делала, приводил не пойми к чему! Черт, я должна была разобраться с тобой в самом начале, но ты словно бы знала это! «Сначала вышла настолько прекрасная, что я не смогла дышать, а потом оказалась жизнью и светом», — могла бы сказать Катра, и горло бы ее не сдавило. В Брайтмуне нельзя лгать. Но Катра просто сама не понимает, как сильно хочет найти эти слова — они образами крутятся в ее подсознании, все никак не становятся связными на языке, даже не оборачиваются мыслью. Катра еще не готова признать что-то настолько личное, важное, обнажающее душу. И потому говорит как может. — Я не хочу убивать тебя. Я хочу увести тебя отсюда. Я хочу показать тебе то, что отнимают у тебя стены… Ши-Ра молчит. Ее взгляд замирает на чужом лице, и смотрит она уже совсем по-другому, — всего на мгновение, и Катра даже думает, что ей лишь показалось. А затем Ши-Ра говорит тем же спокойным, привычным, мягким голосом: — Я не могу отсюда выйти. Я нужна людям Брайтмуна. Прости. И улыбается. Катра чувствует себя обманутой, преданной, отвергнутой. Катра чувствует горечь на языке, оставленную произнесенными вслух словами: она убеждает себя, что очень успешно солгала — так, что даже высокомерный Брайтмун не смог распознать изгибы в ее словах. Но почему Ши-Ра отказывается идти с ней? Боится? Она, запертая столько лет вдали даже от брайтмунской свободы — могла ли она срастись с этой жизнью?.. Катра сглатывает вязкую слюну и натягивает на лицо приветливую улыбку. — Я покажу тебе кое-что, — говорит она и отворачивает рукав своей рубашки. На обратной стороне манжета прикреплен небольшой металлический значок с изображением перепончатых крыльев — герб Ордынской империи. — Это командирский значок, — четко говорит Катра, с трудом выжимая из себя все ту же улыбку. — Его точно не мог получить человек, подосланный для того, чтобы тебя проверить. — Я верю тебе, — эхом отвечает Ши-Ра. — В Брайтмуне нельзя лгать. Катра медленно вдыхает и выдыхает, с трудом удерживая остатки спокойствия. Чтобы хоть как-то отвлечь себя простыми действиями, она пристегивает значок на рубашку, — и он остается на привычном месте, чуть оттягивая ткань: так, что Катра вновь чувствует себя собой. Тогда она продолжает. — А это, — говорит, вытягивая наружу цепочку, — точно поможет нам выбраться отсюда. На цепочке повис аккуратный ключ, — тот самый, доставшийся Катре со времен, когда она только пыталась попасть в Брайтмун, а никому неизвестная Адора рассказала ей о возможности некоторых брайтмунцев, — например, Глиммер, — путешествовать внутри города и вне него. — Откуда он у тебя? — выдыхает Ши-Ра, потянувшись на мгновение к ключу и тотчас же отдернув пальцы. Катра не отвечает. Лишь бросает, внимательно присмотревшись к чужому лицу: — Ты знаешь, как их используют? Ши-Ра быстро кивает, не отрывая от ключа взгляда, — но так ничего и не произносит. Катра продолжает: — Не хочешь прогуляться по столице? Хоть поймешь, так ли все на самом деле, как об этом рассказывает Майка. «Откуда я знаю, что есть настоящая справедливость, если никогда не говорила с этими людьми, не танцевала с ними на одной площади, не делила один кусок хлеба?..» — Да. Слово вязко повисает в воздухе, и Катра чувствует, как оно давит ей на плечи. Ши-Ра преображается вновь — становится уже знакомой Катре девушкой, смешной и немного неуклюжей. Ши-Ра улыбается так, словно бы ничего не случилось, словно бы Катра — ее давняя подруга, с которой они надумали сбежать на ночь глядя в ближайший лес. — Я немного забыла, как это делается, — смеется Ши-Ра. — У меня никогда не было такого мощного ключа: мой мог переносить только по территории города. Иногда я даже воровала сладости, но меня ни разу так и не поймали. Никто не мог подумать, что лучшая из учени- Ши-Ра резко оборвала себя. — Прости. Я не должна была об этом говорить. Катра не особо вслушивается в чужие слова. Что-то в произнесенном ей не очень нравится, словно бы замирает на границе осознания — но Катра быстро отбрасывает эту мысль, думая о более насущной задаче. Ей же следует сначала зайти в Армейский пункт, чтобы получить часть денег, выделенных Империей на ее задание? Ши-Ра не должна решить, что Империя не способна обеспечить плату даже для своих собственных солдат. Катра думает об этом, а сама смотрит, как Ши-Ра управляется с ключом: дважды нажимает на голубой камешек и поднимает глаза на Катру. Та кивает и произносит: — Столица, Площадь танцовщиков. Там же часто останавливаются ярмарки, верно?.. * * * Вспоминая этот день многим позже, Катра поймет, насколько искусственно повела себя Адора. Узнав, что за ней прислали убийцу — ту, которая и в самом деле способна свести счеты с чужой жизнью, пару раз взмахнув кинжалом, ту, что могла это сделать в любой из прошедших дней так, что Адора заметила бы само намерение убить слишком поздно, — она не бросилась прочь. Поняв, что возможная убийца смотрела в ее глаза столько дней, учила обращаться с кинжалом, даже принесла живые цветы и вела ее в танце, — Адора не накричала и не разрыдалась, не стала требовать извинений и обещания, что Катра никогда не поднимет на нее кинжал — или меч, или склянку с ядом, — с серьезным намерением убить. Адора приняла это как должное. Словно бы за ней присылали убийц не раз и не два, — но Катра никогда не посмеет спросить об этом. Не посмеет узнать, сколько людей подобралось так же близко, что они говорили, о чем они лгали. Катра никогда не спросит о тех, что с хрипами корчились на полу, о тех, кто никак не мог выговорить: «Я не хотел ничего плохого!» — и умирал, не дождавшись появления Пророка. Катра никогда не поймет, как Адора после такого ужаса вдруг посмела доверится ей, такой же убийце, только выслушав несколько слов. Не поймет, как Адора даже не подумала злиться, или обидеться, или хоть как-нибудь высказать недовольство. Катра очень боится спрашивать это теперь, потому что не хочет оказаться права. Быть может, она ошибается. Быть может, Ши-Ра жила в полном спокойствии до того самого дня, как Катра переступила порог ее комнаты. Но одно Катра знала точно. Для Адоры быть Ши-Рой, нести ответственность за каждого человека в Брайтмуне и Империи — все это было дороже собственной жизни, собственной свободы, собственного достоинства. * * * Глава семнадцатая, которая позволяет Катре увильнуть по скользкой дорожке от убийства своей будущей жены. А также глава, в которой обе будущие счастливые супруги говорят несколько больше, чем хотели бы.