Солнце расколет колонны

История не умеет рассказывать. Она называет только даты и имена, половину из которых стирает и искривляет время. Год — Имя — Событие. Победители и проигравшие. Те, кто был прав, и те, кто заслуживает вечное осуждение потомков. Но некоторые из них отпечатываются в сознании очевидцев, выливаются в стопки исписанной бумаги — потому что забыть произошедшее с ними, забыть голос, взгляд — невозможно. Ши-Ра проходит сквозь врата Брайтмуна. Дети, бездумно носившиеся по Входной площади, замирают, забывают об играх и сладостях. Старики осторожно приподнимаются со своих мест, и даже взрослые — те, кто уже отрекся от веселья, но еще не затосковал по нему, — останавливаются. Золотые статуи, драгоценный мрамор, блестящие камешки в фонтанах — все это меркнет. Ши-Ра все еще человек — такая же, как и любой из брайтмунцев, не имеющая ни единой способности, как другие полубоги, — но люди видят, как истинный Свет ступает по камням площади. Солнце вернулось в Брайтмун! И вместе с ним — первый за долгие годы рассвет: нежно-розовое небо, пронизанное теплыми лучами. Дети тянут руки к облакам, смеются, никак не могут оторвать взгляд от вышины. «В Брайтмуне нет рассвета и заката, как нет неопределенности. Брайтмун следует заветам Новых Богов, и потому он под защитой, потому его хранят неизменным». Но в Брайтмун шагнул Рассвет — самый громкий знак грядущих перемен. Ши-Ра идет — подол ее шелкового платья разорван, щека расцарапана, растрепаны волосы — идет уставшая, как получивший откровение мошенник, как принявший битву раненый гладиатор. — Люди Брайтмуна! — восклицает она, и впервые за ее спиной не стоит в этот момент Пророк. — Я возвращаюсь из столицы Империи. Я прожила там день, как живут и сейчас беспризорники, не зная, где найти еду и укрыться от дождя, — как когда-то приходилось жить каждому из вас, каждому, кто стоит на этой площади. Я провела ночь, в страхе не решаясь поднять глаза и увидеть звезды: не желая засчитаться ими и потерять себя. Теперь я знаю немногим больше о ваших печалях, и пусть одного проведенного там дня не достаточно, я уже знаю: нельзя позволять бесчинствовать имперским армейцам, нельзя позволять ложным Богам уводить человеческие судьбы, нельзя позволить Империи существовать и дальше той, что она есть! Ши-Ра, овеваемая лучами восходящего солнца, с горящими, как огонь, глазами — произнесла это четко, решительно и громко. В ответ ей раздались голоса: радостные, полные негодования, скорби, жажды свободы. Ши-Ра выдохнула. Перепуганное, запертое в грудной клетке сердце, билось о ребра. * * * «Она не сдала меня Пророку, — думает Катра. — Это наверняка какой-то план. Притворство.» Но Ши-Ра словно бы делает все всерьез. Катра пробивается сквозь толпу, ликующую и поющую свои искалеченные песни. Ши-Ра недосягаема: она сама расставила стражей и приказала не пускать никого, кроме Пророка — повзрослевшая, уверенная в себе и своих решениях Защитница, Несущая Солнце. «Она должна была оставить какой-нибудь знак, простой символ», — убеждает себя Катра. Но нет, нет — пустота, Катра одна из тупой многоликой толпы!.. «Силой меча, и лучей, и рассветов, Духом и храбростью сердце скрепив, Ши-Ра — Защитница верных заветов, — Станет великой, сомненья пленив!» Катра ненавидит каждое слово в этой песне еще больше, чем ненавидела их очень давно, еще не ступив на саму землю Брайтмуна. — Сегодня Защитница впервые обнажит свой меч! — кричит толпа. — Сегодня Защитница примет знание о Справедливости из рук своей матери! — Сегодня Защитница станет настоящей Ши-Рой! «Сегодня она перестанет быть собой», — думает Катра, и эта мысль — единственная, за которую Катра готова цепляться до последнего. Отчего-то вспоминается Адора, отчего-то ее образ смешивается с воспоминаниями о Ши-Ре — у них словно одно лицо, одна мимика, один голос. Катра будто бы давно уже знает ответ, почему так, — но боится произнести это даже в своем сознании. «Ши-Ра должна умереть, она — враг Империи», — произносит внутри голос Императора. Катра согласна. Согласна до последнего вздоха — Ши-Ра творит глупость, Ши-Ра не понимает ничего, Ши-Ра словно бы на самом деле враг- Один побег вместе с подосланной Империей шпионкой подтолкнул Ши-Ру к Посвящению больше, чем столько лет под опекой Пророка — ну разве не глупо звучит?.. Катра рычит от злости и боли, прижимает к груди колени, опускает лицо на сложенные руки. Катра чувствует себя бессильной оттого, что обязана ждать. Брайтмунцы поют: «Ши-Ра, для нас Справедливость — дорога! Путь проложи нам всесильным мечом Ты — дочь Богов, ученица Пророка, Путь проложи — по нему мы пройдем!» * * * Катра всматривается в кипишащихся внизу людей, как спрятавшаяся на дереве дикая кошка, напуганная человеческими стрелами. Пальцы ее крепко сжимают грубые ветки — кажется, словно бы именно сегодня она растеряет все свои навыки и свалится вниз, исцарапается о золотые шипы. Катра прячется прямо за сценой — там, куда нельзя заходить обычным брайтмунцам. Пробраться незаметной не так сложно — никто не ждет, что у какого-то наглеца хватит смелости и глупости прятаться над самыми головами Пророка и обращенных полубогов. У Катры хватает. Для появления важных персон еще слишком рано — Катра до боли в глазах вглядывается в оставленную на небольшой трибуне чашу — отрава кажется прозрачной, как вода, и Катра намерена позаботиться о том, чтобы кроме воды там ничего и не осталось. Несколько человек крутятся рядом с трибуной: постоянно что-то проверяют, перешептываются. Проходит, кажется, вечность, прежде чем большинство, все так же переглядываясь и сомневаясь, уходят куда-то в сторону вслед за кем-то, и рядом с чашей остается только один юноша, вооруженный небольшим кинжалом. Катра думает совсем не долго: через полминуты она ловко спрыгивает с дерева прямо ему за спину и вырубает одним выученным ударом. Главное — не забыть оттащить его подальше, когда с чашей будет покончено. Катра одним движением достает сосуд, наполненный простой водой и уже тянется к самой чаше, чтобы вылить отраву в ближайшие кусты (хоть бы те не усохли от этого), когда ее сбивает резкий голос. — Ты что творишь? — произносит Глиммер. Катра резко оборачивается — в руке знакомой соперницы нет оружия, да и сама она не выглядит готовой к бою — на ней лишь извечная брайтмуновская белая тога и золотая подвеска. Катра не отвечает, но напрягается, думая, какой рукой выхватить оружие, какой удерживать сосуд, чтобы потерять как можно меньше воды. — Впрочем, мне не важно, — бросает Глиммер и чуть внимательнее приглядывается к тому, что сжимает в руках Катра. А затем, чуть замявшись, добавляет: — Это ведь не убьет ее? Кого «ее», Катре спрашивать не нужно. Но отвечает она не сразу — выдерживает несколько мгновений, осмысливая происходящее. — Нет, — сдержано говорит она наконец, невольным движением только крепче сжимая сосуд. — Это простая вода. Глиммер спокойно кивает и, показно пожав плечами, говорит: — Отлично. Тогда сорви им всем сегодняшнюю вечеринку. А затем за ноги берет оттаскивает вырубленного Катрой юношу в сторону кустов, закидывает его листвой и, чуть задумавшись, вытаскивает из небольшого травяного мешочка засушенные листья и оставляет там же. — Так его не видно, и проспит он дольше, — поясняет она свои действия, и резко добавляет: — Так ты уже подменила отвар? Катра вздрагивает и замирает на несколько мгновений. Глиммер молчит и не движется, и тогда Катра решается: осторожно тянется к чаше, собираясь вылить всю отраву на землю. Ее руку перехватывают чужие пальцы — Катра вырывает ее мгновенно. Глиммер хмурит брови. — Стой, — говорит она вдумчиво. — Я возьму это. Для себя. И действительно вытаскивает словно из ниоткуда кувшинчик с плотной крышкой, берет в руки чашу и осторожно переливает отвар себе. Руки Глиммер дрожат, и несколько капель срываются на землю — Катра прослеживает их падение. — Лучше не пей, — неожиданно для самой себя говорит она. — Это или что-то одурманивающее, или вообще яд. — Я знаю, — просто отвечает Глиммер. — И все равно? Катра с недоверием вглядывается в чужое лицо: в сведенные брови, в плохо скрытый в глазах страх и то отчаяние, скользящее в каждом движении. — Да. Глиммер бросает это резко. А затем вдруг, даже не посмотрев на Катру, разворачивается и уходит куда-то в сторону. Кувшинчик скрывается в рукаве, словно Глиммер давно пыталась решится на сегодняшний поступок. — Я не видела тебя, ты — меня, — говорит она на прощание. И растворяется за листвой. Катра медлит всего мгновение, прежде чем до краев наполняет чашу обычной водой и разбивает сосуд о бортик фонтана — осколки остаются разбросанными по всем ближайшим кустам: об этом Катра тоже позаботилась. Солнце почти касается своей высшей точки, когда она вскакивает на знакомое дерево и с той же дотошностью вглядывается в трибуну, на которой стоит чаша. Она насчитывает около пятисот шестнадцати выдохов, прежде чем за сценой появляется стайка уже знакомых юношей и девушек — они словно бы не замечают пропажи своего собрата и суетятся вокруг с теми же шепотками. На семисот двадцать первом появляется сам Пророк. Он стоит расслаблено и с заметным удовольствием выслушивает все то, о чем ему рассказывают. Затем он что-то говорит в ответ — Катра, как ни старается, ничего не может услышать со своего места. Стайка радостно разбегается во все стороны. Пророк еще некоторое время стоит неподвижно перед трибуной, всматривается в воду — Катра слышит, как ее сердце бешено отсчитывает каждое мгновение. А затем Пророк поднимает голову — не в сторону деревьев, не туда, где сидит Катра, — и добавляет: четко, разборчиво. — Тебе не обязательно прятаться там. На сегодняшний праздник приглашены все. Он точно не обращается ни к кому — Катра впервые чувствует, как сомнения и липкий страх полностью покрывают всю ее кожу и внутренности. Катра чувствует, как по ее спине стекает холодом волна мурашек. Он все понял или нет?.. * * * Глава двадцать первая, в которой Катра пытается спасти душу своей будущей жены, напоив ее водичкой. И правильно: дети, водичка намного полезнее, чем всякие гадости, продающиеся в магазинах от восемнадцати лет, да и к тому же у водички есть великолепный плюс: она позволяет сохранять разум чистым и не поддаваться влиянию всяких пророков и их идей фикс. Здесь могла бы быть реклама воды, но мне не заплатили.