Солнце расколет колонны

Чаша выскальзывает из дрожащих рук, падает на пол сцены и разбивается на осколки. Те остаются лежать на сцене молчаливым напоминанием о случившемся. Пророк морщится. Если для Ши-Ры это — конец, то для него только этап. У него еще необращенные, для которых придется искать свою священную чашу. «Возьми любую с кухни», — скорее от паники, чем из злорадства думает Катра. Ши-Ра оборачивается, и ее глаза пустые как никогда прежде. Ее спина прямая как колонна, и вся она похожа на изваяние, — Катра лихорадочно всматривается в ее лицо снова, и снова, и снова, — и никак не может понять. Майка берет в руки меч, сверкнувший на солнце голубым кристаллом, и протягивает его Ши-Ре. Та принимает его, — и ее движения механические, кукольные, ненастоящие. Катра улавливает лишь, как дрогнул немного уголок чужих губ, — словно бы от волнения. А затем Ши-Ра принимает в руки меч и говорит: — Брайтмун велик, и благословенны стены его. Я, Дочь Солнца, воспитанная Луной, говорю вам: они шагнут дальше, застынут они у самых столичных окраин — отныне и во веки веков. Они шагнут так далеко, как устремляются сердца истинных брайтмунцев, — и никто ни копьем, ни клинком не сможет пробить эти стены или уничтожить их. Сердце Катры срывается вниз. «Меч-то наверняка фальшивый, — думает она, цепляясь мыслями за что угодно, не желая признавать, что провалилась, проиграла, подставила своих ради шанса для малознакомой девчонки. — Они бы не притащили сюда настоящий. Да и не нашли бы его.» Неизвестный гул заполняет амфитеатр. Катра оглядывается: люди, сидящие вокруг нее, также не понимают, что происходит. Со скрипом, с грохотом и почти человеческим стоном стены начинают расти, продвигаться все дальше, захватывая все новые и новые поля, леса и деревеньки. Земля выравнивается под стенами: оказывается в Брайтмуне ободранной, пустой, — и тут же заполняется его травами. Золотые цветы начинают ползти по новой земле, заполняют ее. Все это Катра скорее чувствует, чем видит. «Чудо!» — шепчутся люди. Первое из чудес, сотворенное Ши-Рой. А затем она медленно опускает меч — дрожащими руками. Ши-Ра говорит — громко, ясно, отчетливо: — Пусть все, кто служил в ордынской армии, падут на месте. «Что?..» Несколько человек вокруг Катры падают, словно срубленные деревья — никто из них не успевает ни вскрикнуть, ни сказать хоть слово. Толпа вокруг издает пораженный вздох. Катра переводит взгляд на сцену. Ши-Ра смотрит на это так, словно бы не она произнесла последние слова — молчит, и ее губы слегка приоткрыты. Она удивлена, понимает Катра. Удивлена, — и это значит, что Ши-Ра не стала очередной машиной! Она или действительно выпила воду, — или же у Катры еще есть время, возможность вытащить ее отсюда, — спасти! Пророк тенью появляется за спиной у новой Защитницы, шепчет что-то так, что она вздрагивает — Катра отчетливо видит отголосок паники на лице Ши-Ры. Но затем она произносит: — Пусть все, кто воровал у Брайтмуна или убивал его людей, сгорят в огне. Ее голос дрожит — совсем как пламя, охватившее еще нескольких. Катра снова ничего не чувствует — ни боли, ни даже покалывания. В голове бесконечно бьется: «Она человек!..» Украденный у Глиммер ключ тяжестью отдается в кармане. Ши-Ра отшатывается. В ее глазах играют отблески загоревшегося пламени — их немного, человека два или три, как и в первый раз: ничто по сравнению с многотысячной толпой, собравшейся здесь. Но Катра видит краем глаза, как загорается ребенок — кричит, плачет, зовет свою мать, которая только трясет головой из стороны в сторону и бормочет, что непричастна к преступлению ее ребенка. Отец молча достает из кармана золотые предметы и раздает собравшимся рядом — «в извинение». Чтобы никто не подумал, что и он сам преступник перед Брайтмуном. Ши-Ра, кажется, не хочет больше говорить, —она зажимает губы руками и отрывисто качает головой. Катра четко видит, как Майка с сильной выталкивает ее обратно к краю сцены, сквозь зубы цедя какие-то слова, и в какой-то момент она снова вздрагивает. Пророк отходит назад. Ши-Ра улыбается — через силу, в ужасе то, что говорит, и перенося это на каждое слово: — Пусть те, кто был шпионом и предателем Брайтмуна, задох- Она прерывает себя на полуслове. Молчит несколько мгновений, и никто не смеет прервать эту тишину: Катра всматривается в эти лица и хочет лично содрать каждое, на котором видит ликование и обожание. Неужели они не понимают, что происходит?.. Неужели они не видят, как тяжело Ши-Ре даются эти проклятые слова — слова проклятий?.. Катра всматривается в ее лицо, и видит, как Ши-Ра осторожно выпрямляется и, словно что-то для себя решив, говорит: —Пусть те, кто был шпионом и предателем Брайтмуна, выйдут вперед и признаются в этом перед всеми. Пятеро человек, — и снова не Катра, — выходят на сцену. Все они выглядят неправильно, театрально: с этими улыбками на лицах, пустыми глазами, — а потом каждый из них опускается на колени и кланяется. Толпа ликует. Кажется, только Катра замечает, в какую ярость приходит Пророк от этих слов. Все его лицо перекашивается, он хватает Ши-Ру за руку — больно хватает: Катра чувствует это по тому, как напрягается сама Ши-Ра, как отводит взгляд в сторону. Майка снова делает шаг вперед — так близко, и кажется, что они оба сейчас упадут с края сцены. Майка дергает ее, и Ши-Ра произносит следующие слова одновременно с ним: — Пусть те, кто сладкими речами сманивал людей Брайтмуна, обещал им свое сердце и свою душу, проявят свою звериную сущность! Пророк отпускает ее, и Ши-Ра срывается со сцены, — бежит назад, вниз, как можно дальше от всех этих людей. Пророк выходит вперед, разводя руки в приветственном жесте, и люди кричат, восхищаются, — никто из них не замечает, как пропала та, кого они так ждали. Ши-Ра — символ. Символ готовящейся мести для всей этой толпы, — толпы, которой безразлично, скольких людей из нее убили ради сегодняшнего представления. Катра не хочет признавать, как сама тонет в восторге — пусть и по другой причине. Теперь она собирается выйти, найти Ши-Ру, попробовать вновь уговорить ее уйти отсюда, — когда понимает, что с ней самой что-то не так. Резкая боль обжигает голову. Катра хватается за уши, желая заглушить какой-то непонятный, слишком громкий звон, и чувствует, как одновременно с этим она вдруг ощущает слишком сильные запахи — все слишком, слишком-слишком-слишком громкое, сильное, проникающее в разум и уничтожающее его. А потом все отступает. Вместе с болью уходят эти запахи, звуки, — но легче не становится. Катра дотрагивается пальцами до своих ушей, и чувствует, что привычная, человеческая раковина исчезла — вместо нее что-то иное, похожее на уши собаки или кошки. «Пусть те, кто сладкими речами сманивал людей Брайтмуна, обещал им свое сердце и свою душу, проявят свою звериную сущность». Катра усмехается. А затем смеется так громко, что несколько человек отшатываются от нее. Уродливые звериные уши — это плата за то, что она не сделала. Катра могла упасть замертво, сгореть, с тупой улыбкой раскланиваться перед всеми, — и это все было бы заслужено. Катра шпионка, воровка, ордынская собачка, — но наказана она не за это. Катра никогда не клялась никому в любви, в верности, и уж тем более не обещала свою душу. Когда-то давно она обменяла ее на кусок хлеба в протянутой руке императора и на крышу, под которую ее завела Ткущая тени — крышу, под которой приходилось слышать лишь недовольства и лязг мечей. Крышу, под которой оказаться все равно лучше, чем быть выброшенной на улицу. Катра смеется, и люди боятся повернуться к ней, расходятся в стороны. Но ведь смешно же? Майка наугад забрасывал дротики, пытаясь понять, кто опасен для него. Узнал, быть может, о дуэли — и решил, что Катра пыталась соблазнить его подопечную, заработать себе тепленькое местечко в Брайтмуне через постель. Он что, всерьез подумал, что тот побег — это свидание?.. Катра смеется, и ее новые уши — кошачьи уши — смешно подергиваются. Теперь они уже не кажутся наказанием — они кажутся победным венцом, который Катра носит на своей голове. Она обманула. Самого значимого человека в Брайтмуне. Обманула в Брайтмуне — в городе, в котором нельзя обманывать!.. * * * Глава двадцать третья, в которой выясняется, что Катру и Адору агрессивно шипперит сам Пророк Майка.