Солнце расколет колонны

Свет проглядывал сквозь маленькое квадратное отверстие. Картонная коробка не могла закрываться полностью, и оттого внутри не было так тепло, чтобы шестилетний ребенок смог согреться. Но внутри этой коробки было теплее, чем на улице. Катра знала это, — Катра верила в это всей своей разодранной душой: в коробке хорошо, в коробке она сможет согреться, коробка — это ее маленький дом. Дома всегда уютно. Катра знала это так явно, как и то, что если бы не обокрала сегодня булочника — умерла бы. Видела по глазам всех этих шатающихся по улицам детишек с огромными леденцами и уродскими улыбками. Все мысли Катры ходили в ее маленькой голове по кругу, когда она смотрела сквозь квадратное отверстие на небо и видела, как медленно угасает закат, а на смену ему приходит ночь. А значит — холод, пустота и облезлые собаки, дерущиеся за кость. Раньше Катра всегда разводила огонь по ночам. Звери боялись его и не подходили близко, холод сменяло слабое тепло, а пустоту наполняли пляшущие огоньки и потрескивающие ветви: как если бы Катра была не одна. Но потом на огонь стали приходить бездомные бродяги — все, как один, пьяные, громкие, с цепкими и грубыми пальцами. Она таскали за уши, драли волосы, отнимали еду, отрывали лоскуты одежды и похабно смеялись. Катра всегда вырывалась, — царапалась, кусалась сквозь слезы, бежала прочь так далеко, что не видела отблесков разведенного огня. Однажды, убегая, Катра залезла в небольшую картонную коробку, свернулась в ней клубком и дрожала, зажимая ладонью рот. Плохие люди ходили совсем рядом, переругивались, смеялись зло и отрывисто, и сердце маленькой Катры стучало так сильно, что она была уверена: они услышат. Услышат, как бьется ее сердце, и сразу же найдут. А затем зажарят над тем огнем, что она сама же и развела. Катра зажмурилась тогда так сильно, что даже слезы никак не могли потечь из ее глаз. Она обнимала себя руками и вслушивалась, вслушивалась, вслушивалась в то, что происходило снаружи. Катра не знала, когда они ушли. Она решилась вылезти, только когда быть убитой перестало пугать ее так же сильно, как голодная смерть. С тех пор каждую ночь Катра возвращалась на городскую свалку и пряталась. Коробка, которую она подобрала себе тогда, была хорошей, намного лучше, чем нынешняя: в ней не было квадратного отверстия наверху, она была меньше, — и потому внутри было теплее. Катра чувствовала себя в безопасности, когда пряталась в той коробке. А потом она ошиблась. Когда стало понятно, что напугавшие ее люди не вернутся, Катра решила попробовать развести внутри коробки огонь. Она очень радовалась, когда эта мысль впервые пришла к ней: теперь ей не придется мерзнуть даже зимой, не будет так одиноко, а если на свалку забредет бродячая собака, то ее можно легко отпугнуть. Катра долго копалась в мусоре, выбирая самую большую коробку — ту, в которой могли бы поместиться оба: костер и Катра. На третий вечер такая и правда появилась: достаточно высокая, широкая и плотная. Ноги, постоянно нывшие от холода и движения, словно перестали быть усталыми, когда пришло время набрать сухие ветви. А затем Катра никак не могла дождаться вечера. Солнце все никак не клонилось и не клонилось к горизонту. Этот закат был самым длинным за всю жизнь Катры: она раз за разом перебирала заново свой аккуратно сложенный костер, поправляла коробку, трижды обошла свалку вокруг, — а оно до сих пор выглядывало из-за горизонта. «Мне совсем не обязательно ждать темноты», — вдруг подумала Катра. — «Я просто разведу костер сейчас». И улыбнулась — кажется, впервые за последние годы сделав это искренне. Обычно она улыбалась только тогда, когда нужно было благодарить за поданную милостыню, — это встречали высокомерным кивком или вовсе отмахивались от Катры рукой, чтобы отныне презрительно морщить нос при виде ее лица и никогда не подходить больше. Катра ненавидела тот факт, что должна выпрашивать милостыню. Но сейчас — сейчас в ее руках словно бы был целый мир!.. Катра осторожно зажгла спичку, наблюдая, как пламя начинает отплясывать на самом ее конце, — а затем забирается все выше, выше. — Ауч! — кричит Катра, когда огонь легонько лижет ее пальцы, и отбрасывает спичку в подготовленные ветви. Костер разгорается медленно. Сначала начинают дыметь верхние сухие листья, но затем огонь осторожно спускается. Катра зачарованно прослеживает его путь, не замечая, что из-за дыма в коробке становится нечем дышать. А затем пламя вспыхнуло. На стены картонной коробки оно перескочило мгновенно, — Катра даже не успела заметить, как это произошло. Картон перенял огонь очень быстро, исчезая на глазах. На голову Катре почти сразу же посыпался пепел, еще тлеющие обрывки, — и она завизжала, зажмурив глаза и слепо ткнувшись в какую-то сторону. Катра выпала из коробки — резко, болезненно ударившись о камни. Одна ее нога все-таки осталась внутри, и голень сильно обожгло, — Катра подтянула ее к своей груди, не прекращая плакать, и все дула, дула на покрасневшую взволдерившуюся кожу. Глаза все еще слезились от дыма. За это время пламя перекинулась с одной коробки на все остальные, и через считанные мгновения горела уж вся свалка. Ни одной картонной коробки больше не осталась, как бы Катра ни копалась по локоть в пепле и копоти. «Кто-то очень-очень могущественный ненавидит меня», — подумала она тогда. И снова расплакалась. Боль на голени проходила долго. Ожог и так был достаточно сильным, но Катра, шестилетняя беспризорница, стерла его в кровь о камни. Спустя много лет на ней все так же оставался этот шрам, как страшное напоминание о двух истинах. О том, что в своей жизни Катра никогда не будет счастлива. И о том, что бумага тоже может гореть. * * * В один день свалка картонных коробок сгорела дотла. Катра брела по улицам, прихрамывая, и грубые камни царапали ее босые ноги. Ожог неустанно болел, не давая забыть о себе, — и о том унижении, которое испытала глупая маленькая девочка. Катра упрямо шла вперед, хотя улица расплывалась у нее перед глазами. — Эй, беспризорница! — вдруг окликнула ее леди в длинном, мышиного цвета платье. — Ты что творишь? Катра непонятливо остановилась, с трудом разбирая произнесенные слова. Леди поморщилась, но, по-видимому, догадалась, что с беспризорницей не все в порядке. — Тебе лучше уйти с этой улицы, — уже мягче сказала она. — Здесь ходят люди, которые не хотят видеть девчонку в такой изодранной одежде. Эй, посмотри на меня! Катра перевела взгляд с дорожных камней на обратившуюся к ней леди, — и та вдруг ахнула и отшагнула назад. — Да ты же проклятый ребенок! — сказала она. — Твои глаза!.. Катра вздрогнула и резко зажмурилась. От боли она совсем потеряла себя и даже забыла, что должна прятать лицо от прохожих — особенно в богатых районах, куда и вовсе не следовало бы ходить. Катра родилась с уродством — с большими звериными глазами. Тонкий хищный зрачок рассекал две лужи — голубую и желтую. Леди вдруг закусила губу и дернула рукой, резко раскрывая сумку. Краем уха Катра уловила какой-то звон: словно метал ударялся о металл. — На, возьми, — нарочито надменно проговорила леди и бросила две монеты на землю. — Только уходи отсюда. И она ушла — довольная своим излишне благородным поступком в отношении маленького демоненка. Катра, все также не произнеся ни слова, опустилась на землю и подобрала брошенное ей. Монеты отозвались почти незнакомым холодом, — Катра все чаще воровала вещи, а не кошельки. В этих же монетах крылось что-то особенное, приятное, теплом расплывающееся в груди. Она не крала их. И теперь Катра могла обменять их на что-то. Теперь Катра могла обменять их на что-то из того, что хочет. Последняя мысль с трудом укладывалась в голове. Катра сжала монеты в кулаке, и вдруг почувствовала, как быстро колотится у нее сердце. Она бросилась в первый же попавшийся переулок, напрочь забыв о болевшей ноге, — что оказалось ошибкой. Переулок оказался совсем другим миром. За углом от шумной улицы — больные, измученные люди в разодранной одежде. Катра среди них — маленький котенок, бегущий вперед и крепко сжимающий зубами кусок мяса. Монеты были спрятаны в ладони, — но нищие вокруг словно чувствовали резкий запах металла, приподнимали головы и тянули руки. Никто из них не поднимался со своих мест, и все они только ждали, ждали — смотрели на Катру. — Подай! — вдруг истерически выкрикнул один из нищих, буквально вываливаясь из грязной тряпки, в которую был замотан. — Подай! Подай! Отдай мне! Грязными пальцами он вдруг резко схватил Катру за больную ногу, — та вскрикнула и упала от боли, так и не выпустив из рук монеты. — Отдай мне! Отдай! — задыхался нищий и червем подползал все ближе. Его пальцы были цепкими, крепко удерживали Катру на месте, не оставляя ей возможности бежать. Наконец Катра отбилась от него здоровой ногой, удавив нищего пяткой в самый глаз, и, сильно прихрамывая, бросилась вперед. — Отдай! Отдай! — заворочалось множеством других голосов, и Катра, сама толком не понимая, как поступить, влезла в укрытый изрезанными тканями низкий навес. Под навесом было темно. Пахло затхлостью и старой грязной тканью. Посередине стояла единственная свеча, освещавшая грубое корыто с водой, дно которого было покрыто ракушками, — и лицо больной старой женщины. Катра вздрогнула и уже хотела выскользнуть назад, пока незнакомка — очевидно, заснувшая сидя, — не заметила ворвавшуюся, но та вдруг, не открывая глаз, прошамкала скрипучим голосом: — Останься. Развлеки старую гадалку. Катра замерла, и словно неведомая сила заставила ее сесть рядом и перевести взгляд на подрагивающий фитиль свечи. Ткань навеса касалась ее головы — настолько он был низок. Через пару мгновений гадалка заговорила вновь. — Не бойся меня. Я знаю, что в руке ты сжимаешь две монеты — такие носят в своих маленьких кошельках богатые люди с той единственной целью, чтобы бросить парочку беспризорникам и рассказывать об этом после в своих светских кругах, — она засмеялась так, словно бы старое дерево закачалось от сильного ветра. — Если ты отдашь мне одну, я расскажу тебе о весне. — Зачем мне слушать тебя? — вдруг надменно фыркает Катра. — Я не настолько безграмотна! Я знаю, что такое весна! И осеклась. Впервые в жизни она вдруг почувствовала, что сжимает в своих руках не просто монеты, — она сжимает власть. Эта старуха, называющая себя гадалкой, косит полуслепым взглядом на то, что есть у нее. Катре показалось, что у нее кружится голова. Это ощущение, осознание себя выше, могущественнее — оно захлестнуло с головой. Катра вдруг рассмеялась. — Ну давай, расскажи, что ты можешь! — прикрикнула она и вытащила из кулака одну монету, наслаждаясь жадным взглядом старухи. — И я отдам тебе эту монету! Старуха закивала головой, сбивая сама себя. — Я все тебе расскажу, — бормотала она. — Все! Гадалка отставила в сторону свечу и перетащила поближе к себе корыто с ракушками. Только сейчас Катра заметила, как мутнела вода от поднимавшегося со дна песка. — Закрой глаза, опусти руку и вытащи все, что сможешь удержать! — сказала гадалка. Катра поморщилась, и на миг ей показалась бессмысленной сама идея слушать эту полубезумную старуху. Но жадный блеск в чужих глазах быстро разуверил ее, и она медленно протянула руку. Вода оказалась холодной, склизкой на ощупь, и потому Катра только схватила что-то со дна пальцами, — и быстро выдернула их. — Не стряхивай воду, не стряхивай! — забеспокоилась старуха и цепко потянула на себя чужую руку. Катра разжала ладонь. Два продолговатых камешка бликовали от свечки. Оба они были рассечены ровно пополам двумя глубокими полосами. Три ракушки — две поменьше и большая, — белая, серая и неестествественно красная, словно испачканная в чем-то. В центре — осколок стекла, успевший поранить ладонь так, что Катра этого даже не почувствовала. — Это все ничего, ничего, — запричитала гадалка. — Это не столько к ранам, сколько к переменам. Их в твоей жизни будет очень много до того, как наступит весна. — И скоро эта весна будет? — недовольно ответила Катра. — Через два года? Три? — Весна — это не часть года! — вдруг рассмеялась старуха. — Это та, кто уведет тебя от всех острых камней и холода, если ты первая протянешь ей руку. Катра перебила: — Я должна спасти кого-то, что ли? — и на ее лице вновь отразилось недовольство. Гадалка засмеялась и словно вдруг прозрела: взглянула хитро, чуть высокомерно: — Весна лишь коснется тебя, и ты сама захочешь остаться рядом, удержать ее любой ценой. Но будет ли это тебе под силу? Гадалка снова рассмеялась, и Катра со злости бросила обе медные монеты ей в лицо. Гадалка охнула от боли, но смех продолжал рваться из ее дряхлой груди. — Заткнись! — прорычала Катра. — Ты глупа! Ты ничего не знаешь обо мне! Катра выбежала из-под навеса, не в силах самой себе ответить на вопрос, что именно так разозлило ее. Она оставила там обе монеты. И что с того? Катра давно привыкла воровать. * * * В своей жизни Катра никогда не признается в одном. Даже если ее спросят в лицо, сунут под нос парочку противно пахнущих отваров, — она только сильнее сожмет зубы и с вызовом посмотрит на допрашивающего. Но тогда, еще совсем ребенком, Катра идет по проулку, заглушая урчание голодного живота, и безотрывно смотрит на небо. «В моей жизни правда наступит весна?» — думает она. Одна из далеких звезд почти незаметно подмигивает ей, — и у Катры замирает дыхание. Знак?.. — Я дам тебе один шанс, — дрогнувшим голосом говорит она высоте. — Буду ждать, и если ты не явишься мне, я просто сотру на клочки эту вселенную. Горло отчего-то сдавливает комом. Звезды перед глазами размываются, — и Катра опускает голову, крепко зажмурившись. Она решает все-таки поверить той гадалке. * * * Первая надежда врывается в жизнь Катры неожиданно, с громким голосом облезлого мальчишки, чуть не сбившего ее посреди базара. — Я знаю, почему мы так несчастливы! — кричит он, задевая Катру плечом; та вздрагивает и чуть не роняет из рукава яблоко, стащенное с соседнего прилавка, — ее сегодняшний обед. Катра морщится и даже остановливается на миг, чтобы вернуть себе душевное равновесие. — Значит, помрешь умнее нас, — шипит про себя она и уже хочет уйти как можно дальше, как этот мальчишка вдруг оказывается ровно перед ее лицом, хватает за плечи и трясет. — Мы несчастливы, потому что молимся не тем Богам! — кричит он и смеется как сумасшедший. Катра резко дергается в сторону, вырываясь из его рук, — яблоко выскальзывает из ее рукава, откатывается в сторону и с громким хрустом разбивается под сандалиями прохожих. Катра выругалась, замерев на секунду. Кулаки сжимались сами собой, ногти впивались в ладонь, и сама она только сильнее приходила в бешенство. Катра резко разворачивается и наотмашь бьет мальчишку по лицу, оставляя кровоточить губу. Тот непонятливо хватается за место удара, смотрит так, словно бы с ним случилось такое впервые, — и Катра не выдерживает. Она бьет его снова — по рукам, которыми мальчишка тщетно пытается прикрыться, сбивает его с ног, дает ногой по животу, — и все бурлит внутри у нее, разрывается. — Выходишь на улицу — значит, знаешь, что может случиться! — рычит она, не переставая наносить удары по скрючившемуся на голых камнях телу. Мальчишка начинает выть, плакать — и от этого Катре только сильнее хочется впиться ногтями в его глаза, — проткнуть, в конце концов, горло, чтобы тот никогда больше не закричал и не захныкал. — Ведешь себя как избалованный аристократ! — обозленно бросает Катра. — Ты хоть понимаешь, что сейчас кто угодно на этой улице может избить тебя до смерти — и это сойдет ему с рук?! «Ты даже на помоечную куклу не похожа — те еще хоть немного красивые!» — гудит у нее в голове еще голосом, услышанным в самом раннем детстве. — Ты даже..! — хрипит она, но тут кто-то хватает ее за руки и оттаскивает в сторону от вываленного в грязи мальчишки. Катра почти кусает этого человека, толком еще не соображая, что делает, как в соседней лавке продавщица вопит: — Яблоко, небось, опять ворованное! Я ее давно помню: года три назад повадилась таскать у меня хлеб, так я ее быстро скалкой отходила! — Сейчас я тебя изобью не меньше! — Катра рвется из чужой хватки так рьяно, словно бы от этого зависит ее жизнь, но у схватившего ее человека руки слишком сильные. Он стоит твердо, не давая и ей сойти с места, — а затем вдруг заговаривает. Этот голос Катра возненавидит с первой же секунды и никогда в жизни не будет желать ничего хорошего его обладателю. Схвативший ее говорит: — Ложные Боги потом такими и зовутся, что не могут вести истинной тропой, — и все в округе сразу же замирают, вслушиваясь в его напевную речь. — Посмотрите, до чего довели эту бедную девочку! Люди вдруг заохали, закивали головами, — и Катра с ужасом осознала, что все они вдруг начали смотреть на нее с непередаваемой жалостью, словно бы видели впервые. — Что за сборище слабоумных, — бормочет она себе под нос, переставая даже вырываться. Видимо, заметив эту прекрасную — с его точки зрения — перемену, мужчина осторожно отпустил ее, и Катра наконец-то обернулась. Схвативший ее был человеком годам к тридцати, смугловатый, с отросшими черными патлами и совершенно пустыми глазами. Мужчина улыбался, — как улыбаются обычно ночные убийцы, не желавшие в самом деле в сотый раз обсуждать свою историю. — Дитя, я открою тебе истину, — вновь заговорил мужчина, видимо, решив, что он сумел полностью завладеть чужим вниманием. — Весна не наступает так давно, потому что ей недостаточно тепла. Богиня Мара мертва, и нужно уничтожить ее храмы, — так, чтобы люди перестали молится мертвецу, ожидая от него ласки. «Весна...» — эхом отдается в сознании. Катра чувствует, что уже ненавидит этот день. — Сейчас ты мне еще не веришь, — мужчина говорит это как и в чем не бывало. — Но я знаю, как убедить тебя. Он достает из-за пазухи небольшой кожаный мешочек, внутри которого что-то позвякивает — так сладко, будто бы серебряные монеты друг о друга. — Ты можешь использовать это ради чего угодно. Но тот, кто принесет все до единой монеты в храм Анжелы, получит ее благословение. С этими словами человек развернулся и ушел прочь. Катра глубоко вздохнула и чуть потянула за веревочку. Солнце бликами ударилось о серебряные монеты. * * * Все до единой монеты Катра тратит на еду. Тратит — и верит, что в этом ее весна. В кожаном мешочке оказывается ровно 30 серебряных монет — и Катра растягивает их на месяц, обменивая по одной в день на буханку свежего хлеба. Торговка, хлеб у которой Катра раньше воровала, недовольно морщится, только завидев ее, — но продает. В те годы люди уже чувствуют приближение голода, и отказываться от лишней монеты уже не принято. А Катра смакует все до последней крошки, закусывает ворованным яблоком и думает: это — последние дни. Как только монеты закончатся, Катра прекратит бороться за свою жизнь. Тогда улицы заберут ее быстрее, чем солнце исчезнет за горизонтом. Катра даже не думает о том, что хотела бы успеть перед смертью. Считает монеты вечерами, — и вновь откусывает от хлеба. Не подает милостыню другим нищим. Не пытается учиться, работать, хоть как-то спастись. Ждет. Большего ей не нужно. Не нужно до тех пор, пока не наступает последний день, а в руку не ложится последняя монета. — Серебряная и два медяка, — угрюмо повторяет торговка, и Катра чувствует, как сердце вываливается из ее груди. — Почему так дорого? — шипит. — Не будешь платишь — уходи. И Катра действительно уходит. Не отдает себе отчет в том, что все еще может украсть, сбежать с желанным хлебом, — словно бы эти монеты отучили ее от улиц. Катра бесконечно зла. И с этой злостью приходит осознание: умирать, зная, что не смогла обменять хлеб на последнюю монету, она не хочет. И не будет. К ночи живот сводит так, что Катре хочется выть. К сытости привыкаешь быстро, к голоду же привыкнуть невозможно, — и потому когда посреди свалки Катра вдруг слышит непонятное копошение, все еще существо жаждет только убийства. Огромные жирные крысы вылезают в то время из своих нор, и Катра, кажется, готова съесть их сырыми, — и все ее движения подчиняются этой воле. Ее звериные уши подрагивают, Катра движется почти ползком, с каждым шагом теряя все больше и больше человеческого в себе. Бросок — и она ногтями распарывает крысиную шею, вгрызается зубами, рвет и даже не думает, что на ее язык ложится сырое окровавленное мясо. — Как же быстро обесчеловечивают улицы, — произносит незнакомый голос. Катра ощетинивается. Высокая женская фигура выходит из темноты. Ее лицо скрывает плотная маска, черные волосы словно бы исходят из самих теней. Катра почти не чувствует ее появления — ее нос забит солоноватым запахом крови. Фигура подходит к ней ближе, смотрит снисходительно. Ухмыляется: — Я знаю более подходящее место для тебя.