Каптёрщик

      … — И долго это будет длиться?       — Четыре часа.       — Мать твою…                                                       «1+1»       Я ждал этого дня, как ребёнок дня рождения. Такой «День рождения» бывает только один раз в жизни. Будто в тумане, помню как нам, дембелям, возле штаба начальник штаба выдавал личные дела, помню, прощальную речь командира части, после которой он пожал нам всем руки и пожелал найти себя в гражданской жизни. Дальше мы сели по автобусам (их нам специально до вокзала отрядили) и покатили по части к КПП.       Помню, как открылись ворота, помню низкого дежурного, на прощание отдававшего воинское приветствие. Назло всем стереотипам об озверевших солдатах, ехали мы в тишине, только то тут, то там вполголоса делились воспоминаниями и планами на гражданскую жизнь. Даже и не знаю, почему было так тихо. Может, кто-то всё ещё не верил, что одной ногой на гражданке, может, кто-то боялся, что это сон. Со стороны это всё, конечно, смешно, но на самом деле не очень-то и весело увидеть во сне свой дембель, когда служить тебе ещё месяцев семнадцать…       Помню, как нас привезли из части на автовокзал, помню, как покупал билет на автобус и как не верил в то, что старенькие "Икарусы" все еще колесят между городами. Ну, а дальше я сел в автобус и тронулся в путь. Столица замелькала перед глазами как кадры в немом старом кино. Вон вокзал, KFC, макдак… Дальше, будто бы намеренно, водитель покатил по проспекту Независимости мимо Центрального Дома Офицеров и Военного Драматического театра. В первый по службе нас возили на разные работы, а в театре мы время от времени целым батальоном создавали массовку на задних рядах в полупустом зале. Театр я полюбил с первого раза всей солдатской душой, а тот факт, что представление будет длиться четыре часа и вовсе сделал меня беззаветным поклонником этого вида искусства. Это ведь целых четыре часа сна! И не на жестких стульях в душной караулке, а в удобном кресле.       Я едва слышно промычал, вспоминая эту маленькую солдатскую радость. Помню, даже один раз вполглаза на сцену посмотрел и как раз на этом моменте у длинноногой светловолосой актрисы задралось платье, зацепившееся подолом за спинку стула, на котором она изначально стояла. Основательно так задралось, до самой талии. Это увидел не только я, так как по нашим рядам прокатилось несколько вздохов, постепенно перерастающих в разговоры.       — Гусары, молчать. — Сказал наш замкомроты, когда обсуждение белоснежного исподнего длинноволосой блондинки грозилось приобрести стихийный характер. И вот опять тишина, снова бравый батальон стойко и мужественно переносил тяготы военной службы.       От этих воспоминаний меня окончательно разморило. Я уткнулся головой в стекло, поудобнее подлаживая и превращая мягкую армейскую шапку в подушку. Напоследок я ещё раз вспомнил исподнее блондинки и довольно промурчал. Скоро мне это вспоминать не придётся, ведь этого добра будет навалом…       Так я и уснул. Что мне снилось точно не вспомню, по-моему это была очень яркая игра цветов, рисовавшая в моём подсознании резкие психоделические картины, потом контуры линий размылись и затемнились так, что это было похоже на северное сияние. Где-то далеко-далеко ревел двигатель "Икаруса", а после наступила такая тишина, какая бывает только ночью в карауле…       Я открыл глаза и осмотрелся. В автобусе было пусто и водителя на месте тоже не было. Наверное, на заправке остановились, а остальные вышли на улицу, чтобы размять ноги или оправиться. Я убрал помятую шапку и тряхнул головой. За окном длинной цепью легла стена из красного кирпича, в центре которой расположились железные ворота с облупившейся местами серой краской. Не очень-то и похоже на заправку.       Я поднялся, и в глазах у меня потемнело. Ого, неплохо я так поспал. Я хотел было двинуться в центр салона, но что-то отчаянно дернуло меня за ногу. Я посмотрел вниз и увидел, что это лямка вещмешка, которую я специально продел под носок берца, чтобы не забыть его в автобусе.       — Так бы тебя и забыл, дружище, — сказал я вещмешку и закинул его на плечо. Вещмешок мне подарил старшина. Дело в том, что полгода назад в нашу роту снабдили новыми, более просторными рюкзаками, а старые вещмешки списали. Старшина выбрасывать их не стал, а просто часть из них раздал, а часть оставил для нужд роты.       Я спустился по ступенькам и оказался на улице. Ветер уже совсем разогнал тучи и на чистом небе ласково сияло солнышко, в лесу позади на все лады пели птицы. Я осмотрелся ещё раз. Помимо всего вышеперечисленного, обнаружились высокие башни ЛЭП, идущие вдоль двухполосного шоссе, поле, пару зелёных кустиков. Последняя деталь сильно смущала, особенно, если принимать во внимание, что на дворе середина ноября и вся возможная листва уже давным-давно облетела и соединилась с землёй, в результате чего получился перегной. Это становилось интересно.       Я прошёл немного вперёд, ближе к воротам и глянул на часы. Полдень. По идее до моей малой родины ехать ещё два часа, но почему мы тогда стоим? Я обошёл автобус, надеясь, что обнаружу водителя ковыряющегося в моторе или оглядывающего пробитое колесо, но нет. Автобус на вид был целёхонёк, а твёрдые колёса надёжно держали его над землёй.       Я снова встал перед воротами, намереваясь дождаться водителя и расспросить его. Не мог же он надолго оставить автобус, ну, а пассажиры, должно быть, и не намеревались ехать до города, а изначально собирались в деревню на дачу. Это объяснение хоть и имело кое-какие дыры, но немного успокоило меня. Я принялся расхаживать туда-сюда, будто бы мне поручили охранять автобус. От скуки я ещё раз посмотрел на ворота, на которых было оттеснено слово «пионерлагерь». Посмотрел чуть выше на дугоообразную раму на которой большие буквы гласили: «Совёнок». Пионерлагерь «Совёнок», так и запишем. Хотя как этот атавизм добрался до нашего времени остаётся непонятным. Должно быть, он заброшен.       Как будто бы стремясь опровергнуть мою последнюю мысль, пионерлагерь издал скрип и створка ворот приоткрылась, пропуская вперёд девушку. Она окинула меня странным взглядом и спросила:       — Привет! Ты, должно быть, тот самый опоздавший?       Я осмотрел её и у меня чуть челюсть не отвисла. Одета она была странно: белая рубашка с коротким рукавом, коротенькая юбочка. На ногах у неё лодочки и белые гольфы, вкупе с юбкой подчёркивающие длину ног. Рубашка облегала стройный стан, а на хорошенькой груди блестел значок с профилем Ильича и буквами «ВЛКСМ». Русые волосы девочка заплетала в две длинные широкие косы, тянувшиеся от затылка чуть ли не до самых бёдер. У нас в роте служил один парень, у которого на таких девушек глаз был намётан. Когда мы ротой выезжали на полигон он из грузовика всегда первый подмечал какую-нибудь красавицу и, щёлкнув языком, нервно шипел: «Самка». Впрочем, умом природа этого товарища обделила, и думать он умел исключительно головой члена. Однако нужно признать, что примативность действительно воспринимала эту девушку как здоровую самку, готовую к спариванию.       — Эм… Что? — спросил я.       — Ну… Ты же ведь опоздавший, — от удивления девушка широко раскрыла голубые глаза.       Единственное место, куда я мог опоздать — это военкомат, где какая-нибудь тётя средних лет, совершив несколько пассов над клавиатурой, должна была превратить меня из простого ефрейтора в ефрейтора запаса. Однако, в военкомат мне надо было явиться в течение трёх дней, так что волноваться нечего.       — Куда опоздавший? — я наконец-то перестал пожирать глазами чудесную фигуру собеседницы и решительно посмотрел ей в лицо.       Девушка опешила и смущённо опустила глаза.       — В лагерь. Смена вчера приехала. А сегодня вот опоздавших привезли, — объяснила она, покрываясь румянцем. — Разве нет?       — Угу, в лагерь…       Я растерялся и отступил на шаг. Такое ощущение, будто бы я в чужой стране спрашивал у прохожей, как добраться до отеля. Я осмотрел её ещё раз и сложил два плюс два. Вот у нас пионерлагерь и вот у нас девочка-комсомолка. Что сказать, сто лет назад комса ложилась костьми на очередной обязательной войне как Павка Корчагин; чуть более, чем полвека назад — осваивала целину, а теперь вот в пионерлагеря ездит. Измельчал, однако, комсомол. Да и потом, катались ли комсомольцы по пионерлагерям? Этого я не знал, да и верилось с трудом. В общем я пришел к бесполезному выводу, что лучше бы эта девочка отцепила значок от рубашки и повязала алый галстук; так было бы правдоподобнее и неважно, что по возрасту она старовата для пионерки. Я захотел ещё спросить, не холодно ли ей среди ноября в одной рубашечке ходить, но вдруг почувствовал, как вспотел мой лоб под меховой шапкой. До чего же жарко. Это, конечно, можно было бы списать на бабье лето, но ведь оно кончилось два месяца назад.       — Тебе, кстати, не жарко в этом вот? — девушка уже в который раз осмотрела мою форму, особенно бушлат с меховым воротником.       — Жарко, — признался я. — Не припомню, чтобы в ноябре так припекало…       Девушка обеспокоенно посмотрела на меня. Ох, и не понравились мне эти жалостливые глазки.       — С тобой всё… Хорошо?       — Абсолютно, — бодро ответил я. — Вот только мне совершенно непонятно, где я и зачем мы здесь остановились.       Она ещё раз посмотрела мне в глаза, будто пытаясь найти в них издёвку и спустя время спокойно сказала:       — Меня вообще вожатая отправила тебя искать. Ольга Дмитриевна.       Это мне не говорило ровным счетом ничего, но я всё же решил, что пора заканчивать этот разноязычный диалог и осматриваться, тем более что меня кто-то для чего-то ищет. Правда, получится грустно, если водитель вдруг объявится и покатит в город без меня.       — Ты случайно не знаешь, где сейчас водитель? — уточнил я, оглядываясь на Икарус.       — Случайно знаю, — ответила девочка. — Он у вожатой пьет чай с печеньем. А ещё, наверное, грозится собственноручно притащить за ухо того отставшего комсомольца.       Ага! Значит, отставшего комсомольца? Хорошо-с...       — Ладно. Может, пойдём уже? А то тебя уже всем лагерем ищут.       Всем лагерем, значит. А вожатая и водитель трескают печеньки с чаем. Подозреваю, что «всем лагерем» — это значит отправить одну девочку по лагерю и прилегающей к нему территории. Помню, в лесу на учениях у нас было что-то похожее. В общем, в течении недели наш батальон ставил в лесу палатки, натягивала маскировочные сети, загоняла в вырытые окопы технику, обустраивала быт и всё в этом духе. При этом наш батальон отличился в лучшую сторону и командир части в конце учений вручил нашему комбату в подарок швейцарский нож, премию и объявил благодарность. Напыщенный комбат ещё целую неделю рассказывал о своих подвигах всем, кому не лень.       «Я поставил лагерь, — бахвалился он. — Я организовал работу высшего командования.»       И это всё при том, что в основном он безвылазно обитал в штабной палатке, переложив свои обязанности на трёх заместителей. Вот и сейчас эта самая Ольга Дмитриевна, наверное, торжественно заявляла пристыженному водителю:       — Ты вот комсомольца забыл, не досчитал! А я вот не забываю и сейчас найду его!       А нашла меня вот эта безымянная комсомолка. Непорядок.       — Как звать-то тебя? — спросил я, справедливо полагая, что Родина должна знать своих героев.       — Славя. Меня так все зовут, и ты зови, — девочка растянула пухлые губки в дружелюбной улыбке.       — Эм… Слава? — уточнил я, чтобы удостовериться, что расслышал правильно.       — Нет, Славя. Славяна полное имя.       — Необычно… Ну, а я Семён, — ответил я после короткой паузы.       — Знаю. Ну что, пошли?       — Пошли, — сказал я и мы двинулись к воротам. Девочка пропустила меня вперёд, после чего прикрыла створку, и мы оказались внутри.