Каптёрщик

      Ольга, ушла не сразу: хотела что-то добавить к сказанному. Какое-то время я ещё чувствовал на макушке её взгляд, после чего она развернулась и пошла к выходу. Я оставил в покое бумагу и вышел из-за стола. В задумчивости я обогнул его и уставился в закрытую дверь, ожидая своего помощника.       Когда руководишь станком или страной,       Махни на девушек освободившейся рукой,       И получи от них в ответ воздушный поцелуй,       Раз ты мужчина, а не малодушненький холуй © Луна       Лестница «известила» о новом госте через три минуты (оперативно вожатая работает). В дверь постучали, после чего открыли, и на пороге передо мной вырос Сергей Сыроежкин. Сергей представлял собой высокого кудрявого блондина с простым детским лицом. Характером он был мягок, со всеми стремился сдружиться, всем старался угодить. Думаю, поэтому основное количество «просьб» вожатой обычно сваливалось на его безотказные хрупкие плечи. Вот и теперь.       — Ты, извини, что так долго, — сразу начал оправдываться Сергей. — Мне как Ольга Дмитриевна сказала, так я сразу к тебе.       Я поднял ладонь и посмотрел в пугливое лицо.       —  Да всё нормально.       Хочется думать, что я сказал это по-доброму, а не с насмешкой. Был у меня сослуживец по фамилии Петух, такой же добрый и послушный мальчик; тоже всем потакал. Правда, получалось так себе — постоянно где-то косячил, где-то что-то забывал и вуаля! На выходе получается приемник негативной энергии от более крепких товарищей по оружию. Ну, а фамилия — это отдельный номер. Просто спустя полгода службы позовите этого человека по имени и он даже не поймёт, что зовут его. Армейский коллектив — штука суровая.       — Ладно, Серёжа, — перешёл я к делу. — Видишь эти объемные бельевые тюки.       — Вижу.       — Тележку перед складом видел?       — Видел.       — Ну так вот. Эти тюки нужно телепортировать отсюда туда.       — Мигом! — с готовностью ответил Серёжа и ухватился за конец первого тюк.       — Эй, истребитель! Меня-то подожди! — сказал я, хватаясь за уголки напротив. — На счёт три!       Конечно, можно было бы воспользоваться его наивностью и заставить всё перетянуть в одиночку, а самому заняться «важными» подсчётами, но я так не умел. Умом я понимал, что если Сергея всё устраивает (а вид у него был самый жизнерадостный), то почему бы и не пользоваться, но всё же что-то меня держало от этого.       Когда последний тюк белья из складского помещения занял своё место на телеге, я ухватился за Т-образную ручку и сказал Сергею:       — Ладно! Пошли!       — Тебе, может, помочь? — спросил он.       — Не надо.       На этом мы и отправились. Я тянул телегу с бельём, а он шагал рядом и явно чувствовал себя неудобно. Ну правильно, обычно ему так и приходилось делать, пока кто-то иной прохлаждался.       — Может, мне всё-таки помочь? — ещё раз спросил он.       Ну раз он так настаивает, то грех отказываться. Я уступил другую половину ручки и мы в ногу пошли в горку. Телега железными колёсами грохотала об выбоины в асфальте и ни раз заставляла моего помощника вздрагивать и оборачиваться, проверяя не выпало ли чего. Я тараканил её вперёд, время от времени поглядывая вниз и не сбивая ноги. В армии, перенося тяжёлые бумажные мешки с песком, мы иногда давали счёт для ноги, чтобы никто не сбивался и не качал мешок, который так легко рвался, если его роняли. Но тут мне счёт давать не пришлось — Сергей и сам понял, что телега идёт ровнее, если не сбивать ноги. Спустя время мы были на месте.       — Стоп-машина. — Сказал я твердым голосом, когда тележка оказалась напротив входа в прямоугольное здание. Сама постройка чем-то напоминала барак и находилась на возвышенности рядом с лагерной площадью. Рядом с ней полукругом располагались ещё две такие же. Это жилища третьего, четвёртого и пятого отряда, самых младших. У первого и второго отрядов этого не было: они жили в небольших двухместных домиках, разбросанных по всему лагерю. Было непонятно, зачем советская система пошла на такое классовое разделение старших и младших. Этим соображением я поделился с Рюмским, нашим завскладом (с ним я познакомлю читателя чуточку позже) и он рассказал, что это что-то вроде эксперимента по улучшению советских пионерлагерей.       Судя по всему, «эксперимент» предназначался только для газеты и отчётности перед верхушкой, потому как с точки зрения логики никак себя не оправдывал. Во-первых, построить десять маленьких домиков было дороже, чем один большой. Во-вторых, вожатым стало сложнее работать с детьми: в бараках они были за одной стеной, а тут в разных домиках. Теперь в случае шума после «отбоя», чтобы восстановить порядок недостаточно было просто открыть дверь в спальную комнату, теперь надо было оббежать пол-лагеря, иногда не один раз.       В общем, эксперимент, с треском провалился, и наверху решили, что этот лагерь нужно перестроить под старый образец. Сроки поджимали и строителям удалось построить только три барака. Сначала решили не открывать лагерь на это лето, но встал вопрос о том, что делать с путевками, которые уже раздали. В конечном счёте, слетело множество голов, но лагерь всё-таки открылся.       Барак пятого отряда встретил нас тишиной — здесь была только помощница вожатой. Приятная девушка с рыжими волосами, заплетёнными в две коротенькие косички и веснушчатым бледным лицом. Ей было девятнадцать лет, хотя выглядела она лет на пять моложе и чем-то напоминала Пеппи Длинныйчулок. Она лежала на боку на трёх тюках. Кажется, в такой позе любили трапезничать древние римляне.       — О, а вот и наш Старшина объявился! — жизнерадостно воскликнула Пеппи (а в миру просто Галька), когда мы с Сергеем втащили тюки свежего белья в помещение, которое можно было бы назвать прихожей. Дальше были три двери, ведущие в спальные комнаты девочек и мальчиков, а ещё в помещение вожатского состава. Что же касается Старшины, такое прозвище я заработал себе благодаря форме, в которой приехал, и прописке на вещевом складе. А ещё я напоминал этой рыжей егозе старшину Васкова из книжки Васильева. Впрочем, особо оно ко мне не прижилось и пользовалась им разве что Калька, да одна повариха в столовой.       — Слушай, Калька, я точно в пятом отряде? А то тихо как-то…       — На пляже все, — ответила девушка и надула губки. — А меня тут оставили с твоими мешками нянькаться.       — У-тю-тю-тю-тю, моя маленькая, дай я тебя пожалею, — я улыбнулся и потянул два пальца к этой миленькой мордашке. Девушка выждала какое-то время, а когда пальцы оказались совсем близко, извернулась как змея и совершила выпад, едва не цапнув меня; только крепкие зубы стукнули в тишине, а тёплое дыхание опалило кончики пальцев.       — Оп, не поймала! — отдёрнул я руку и наставительно поднял палец. — Есть чем поучиться.       — Бу-бу-бу! Да и вообще я старше тебя! — обиженно прогудела Калька и, спрыгнув с мешков, пошла к двери. — Забирайте уже эти подушки, пока я вас не закрыла.       Насчёт старше она, конечно, не права. Ей всего-то девятнадцать, мне же двадцать три (мужчина, спору нет), а Калька же год назад ещё в строю в столовую за ручку ходила...

***

      Когда тюки свежего и грязного белья поменялись местами, довольная Калька улетела на пляж, а мы с Сергеем взялись за ручку тележки. Краем глаза я уловил, каким грустным взглядом Сергей провожал Кальку.       — Тоже на пляж тянет? — спросил я.       — Нет-нет, — тут же ответил Сергей. — Идём.       А в глазенках-то искра пробежала.       — Ладно уж. Потянули.       И мы двинулись дальше. Когда мы миновали площадь и свернули на повороте, я увидел вожатую и Славю. Ольга Дмитриевна ей за что-то выговаривала и резко размахивала руками. Тележка попала колесом в выбоину и грохнула так, что обе девушки тут же обернулись на нас. Ольга Дмитриевна посмотрела на меня гневно, а Славя чуть ли не умоляюще. Ежу понятно, что это за вчерашний вечер ей прилетело.       — Пошли отсюда! — бросила вожатая и, взяв Славю за плечо, потащила в сторону. Напоследок Славя одарила меня преданным взглядом и скрылась за одним из домиков. Я поморщился. Я чувствовал себя как командир, принявший решение оставить бойца для прикрытия отступающего отряда.       Какое-то время мы с Сергеем шли в тишине и только когда до склада оставалось всего ничего он вдруг заговорил:       — Слушай, я, конечно, понимаю, что это не моё дело и всё такое, но всё же что ты собираешься делать?       — Ты о чём? — спросил я.       — Ну я слышал, что Дмитриевна запретила вам со Славей видеться.       В нашем маленьком лагере слухи разлетаются очень быстро. Не удивлюсь, если уже весь лагерь знает про тот вечер, который должен был остаться нашей со Славей тайной.       — Ну и что? — невозмутимо ответил я.       — Ну… ты же её любишь.       Я остановился и внимательно посмотрел на Сергея. Он тут же смутился и опустил глаза.       — Просто, если ты любишь… — Словно бы оправдываясь пробормотал он. — То должен…       — Сергей, — прервал я его движением руки. — Вот скажи мне, что такое по-твоему любовь?       Сергей задумался:       — Ну, это когда хочется быть постоянно рядом с этим человеком, думаешь только о нём и… Что ещё… А по-твоему, что это такое?       — По-моему, любовь — это когда двум любящим людям комфортно даже друг без друга.       Да уж, объяснил. Сергей только глазами и хлопнул.       — Короче, про «постоянно быть рядом» — это фигня на постном масле. Это уже зависимость. А думать только о любимом человеке… Нет, ну это простительно женской природе, потому как её мир — это любимый мужчина и тёплый очаг, но у мужчины этот мир гораздо шире и опаснее.       Я глянул на Сергея. Опять не понял.       — Ну вот тебе пример. Представь, что ты на войне и вместо того, чтобы защищать страну, ты бежишь в тыл потому что очень сильно любишь женушку и постоянно хочешь быть с ней рядом. Как это по-твоему, нормально?       — Нет, — Сергей даже руками замахал. — Нет, конечно!       — А из твоих слов выходит, что да, — сказал я и мы пошли дальше. — Ну пойми, нельзя уделять женщине всю жизнь — она же тебя от этого сама уважать перестанет. Должно быть место работе, хобби, мамонтам, войне и всяким прочим мужским радостям…       Кажется, до Сергея начало доходить и он спросил:       — Ну… А женщине тогда сколько этой жизни уделять. Совсем же не уделять нельзя…       — Нельзя, — согласился я. — Ты можешь посвятить ей… Ну, скажем, десятую часть своей жизни и сердца. Но ни в коем случае не больше. Как никак, женщина в первую очередь хочет любить, а не быть любимой… Вот.       Вот это я завернул. Впрочем, на этом останавливаться было нельзя.       — А любит женская природа добычливого и сильного мужчину, который может спасти человечество и женщину в частности. Этот же мужчина настолько занят мыслями о выживании человеческого вида, что ему некогда даже и подумать о женщине, для которой он последняя опора и надежда. Так Матушка Природа ещё в верхнем палеолите распорядилась.       Похоже, я дал Сергею довольно-таки много пищи для размышления.       — Это как в песне: «Первым делом, первым делом — самолёты. Ну, а девушки? А девушки — потом».       — Значит, ты и со Славей ничего делать не будешь? — спросил он, когда мы уже подошли к складу.       — Ни-че-го, — ответил я. — Она сама всё сделает. Ну, а у меня есть дела и поважнее.       Я мотнул головой в сторону тележки и тюков. Такие вот у каптёрщиков самолёты, тут уж ничего не поделаешь.       Когда тюки перекочевали на склад я сказал Сергею:       — Ладно, спасибо, что помог.       — Угу… — задумчиво пробормотал Сергей и закрыл дверь, а я как и полчаса назад прислонился к столу и задумался. На ум пришла Славя и сцена, где вожатая песочила ее у домика. Интересно, Ольга Дмитриевна сама поняла, что читала нравоучения не девочке-комсомолке, а полноценной женщине, которая любит? Это же как горох в стенку кидать. Вот та же Славя. Умом она вроде понимает, что нехорошо всё это кончится, но древний инстинкт, не претерпевший изменений со времён каменного века, толкает и будет её толкать на такие вот глупости, как, скажем, тот самый вечер. Славя, конечно, девочка умная (хоть и неопытная), но природа и юношеский максимализм все равно одержат верх. Так что она сама ещё придёт ко мне, несмотря на все запреты Ольги Дмитриевны, моё же дело — держаться в стороне и быть тем самым мужчиной, которого описывал Сергею.       Я вспомнил те верные голубые глазки и пошёл в дальний угол склада, прикрытый от постороннего взгляда длинным стеллажом с бельём. Там у меня из двух матрасов была оборудована лежанка с полушерстяным одеялом и подушкой без наволочки. Я улёгся на спину и заложил руки за голову, и спустя время мирно посапывал…