Каптёрщик

      Весь остаток пути я размышлял о произошедшем. Первый раз в жизни я ударил девушку и сейчас, вспоминая нотации учителей в школе, знал, что поступил неправильно и даже начал жалеть Алису, но, ещё раз вспомнив, как всё началось, тут же безжалостно отбросил это в сторону.       Отец мне говорил, если женщина не уважает тебя просто потому, что ты мужчина, значит, перед тобой не женщина, а мужчина в юбке. Конечно, это не означало, что теперь каждая встречная должна передо мной челом бить, но кидать камни и разговаривать вызывающим тоном стыдливая скромная девушка точно не станет. Тем более после явного предупреждения.       Вожатский домик я отыскал быстро. В отличие от попадавшихся мне «полубочек», этот имел форму равнобедренного треугольника, а рядом с ним расцветала сирень. Крыша домика была выложена из рядов деревянных пластин. Я вспомнил, что в кровельном деле это называется гонтом. В отличие от жестяного шифера у рядовых домиков-полубочек, гонт не нагревается на солнце, а значит, в домике не так жарко, да и в дождь гонт, в отличие от шифера, гасит звук падающих капель. Рядом с домиком, прямо под сиренью, пристроился шезлонг. В общем, регалия на регалии и регалией погоняет.       Я поднялся на лестницу и постучал в дверь.       — Войдите, — разрешил женский голос и я дернул ручку.       Внутри домик, будто стремясь соответствовать внешнему виду, оказался довольно уютным. На полу разлёгся полосатый палас, на косых стенах висели какие-то плакаты-памятки и книжные полки с книгами, в углу ближе к выходу расположился громадина шкаф, а по другим углам друг напротив друга раскинулись две кровати. Довершал картину стол, поставленный к окну в другом конце домика, за которым сидели две женщины и кипятили воду. Видно, чаевничать собрались.       Одна из них была в той же форме, как и Славя, а другая — в белом халате, какие носят доктора. Первую я сразу определил для себя как вожатую, но вторая никак не вязалась под образ водителя. Неужели Славя обманула?       — Ух, каков гусар к тебе пожаловал, Оленька, — растягивая слова, сказала та, что в халате и вальяжно откинулась на спинку стула, нарочито медленным движением закидывая ногу на ногу. Так вот, если я ранее писал, что у Слави юбка короткая, то тут её вообще почти не было видно, только чёрный подол, торчащий из-под распахнутого халата. Импозантная грудь была закрыта лёгкой блузкой небесного цвета, а воротник-апаш открывал взгляду красивую шею, украшенную яшмовыми тёмными бусами. Заканчивался образ женщины-кошки тёмными волосами, собранными в конский хвост и лукавыми разноцветными глазами.       Что же касается Оленьки, она выглядела куда скромнее, хотя формами природа её тоже не обделила (блещет сей ареал женскими красотами). Может, это из-за положения в лагере или просто природа у неё такая. Или же форма так разгуляться не позволяет? Да вроде нет, вон хоть Алису взять. Уверен, если бы эту медсестру одели в форму, она бы и тут меня удивила.       — З-здрасьте… — сказал я, насилу оторвавшись от тела докторши и установив зрительный контакт. — Мне бы с вожатой поговорить.       — Так это ты тот потерявшийся юноша? — осведомилась в свою очередь Оленька.       — … Нет. — Ответил я.       — Как нет, а кто ты тогда? — напряглась вожатая, а я даже растерялся. Как будто по мне не видно.       — Я военнослужащий, — сказал я. — И да, где водитель?       Вожатая оторопело посмотрела на меня, а медсестра окинула профессиональным взглядом.       — Вроде не прикалывается, — сказала она будто про себя, а потом спросила: — Гусар, тебе вот так вот ходить не слишком жарко?       — Нормально, — ответил я. — Так что с водителем?       — А тебе он зачем? — спросила медсестра. Всё это уже начинало злить. Они меня тут совсем за дурака держат? Ладно.       — Ну так-то мне дальше ехать надо. В военкомат. На учёт встать, все дела, — объяснил я.       — Так водитель уже уехал, — ответила Ольга.       — Как уехал? — удивился я.       — Так и уехал. Ему уже скоро путёвку закрывать, вот он и поехал.       — Но ты оставайся с нами… Гусар, — деликатно сказала медсестра. — Тебе у нас понравится. Только давай сначала ко мне в гости зайдём.       — В другой раз, — решительно сказал я и выбежал из домика. Ноги понесли меня к стоянке: вдруг водитель ещё не уехал. Они же вроде как недавно чай пили. В такой надежде я и стучал берцами по асфальту, придерживая одной рукой лямку вещмешка, а другой — шапку. Вскоре ноги вынесли меня к Генде, и мне осталось преодолеть до ворот метров триста.       Я толкнул створку ворот, вылетел наружу и увидел Икарус, стремительно уползающий к горизонту.       — Стой, сука! — заорал я во всю глотку и побежал за автобусом, размахивая руками.       Автобус укатывался дальше, и я понял, что дальше бежать бесполезно. Я остановился и, поперхнувшись слюной, закашлялся и упёрся руками в колени, стараясь восстановить дыхание.       — Блядь! — выматерился я и дикими глазами посмотрел в удаляющуюся задницу Икаруса.       Когда я отдышался Икарус уже превратился в маленькую точку на горизонте, а сзади скрипнули ворота.       — Смотрю, не догнал… Гусар, — медсестра остановилась возле ворот. — Знаешь, служба службой, а, может, зайдёшь ко мне на чаёк?       «На чаёк» мне как-то не хотелось.       — Когда следующий автобус? — спросил я.       — Через две недели… Заходи, гусар, не пожалеешь.       — А… До ближайшего населённого пункта сколько топать?       — Точно не скажу, но до основной трассы километров пятьдесят. Может, всё-таки чайку на дорожку?       — Благодарю, не стоит. Мало ли, вдруг попутку пропущу, — отказал я.       — Так что, пойдёшь на крутой протест?       — Пойду! - решительно сказал я, хотя и не понял, о каком протесте речь.       Медсестра посмотрела на меня с уважением и сказала:       — Ну смотри, как надоест, возвращайся назад… Гусар.       С этими словами медсестра вернулась в лагерь, а я остался у дороги. Спустя время я понял, что если не уйду в тень, то наверняка схвачу солнечный удар. Я стянул с себя бушлат, шапку и расположился под дубом прямо возле трассы и задумался. Ладно, предположим, мне не стоило уходить от автобуса, но зачем вообще водитель здесь остановился и пошёл пить чай? Загадка.       Я глянул на ворота прямо перед собой. Пионерлагерь, да-да, и комса с ребятней в легких рубашечках среди ноября и вроде бы всё ничего, так ведь ещё и на тебя как на ненормального смотрят. Ну вон хотя бы медсестра эта, ну точно издевается.       Мне уже хотелось было подняться и обвинить всех вокруг в газлайтинге, но жара-то и голубенькое небо были вполне реальными, да и трава такой пышной и зелёной в середине ноября точно не бывает. Ладно-с! Ждём попутку, там разберёмся.       Так прошло два часа, в лагере за это время прозвучал сигнал горна (судя по времени, я предположил, что там сейчас обед), а по трассе не проехало ни одной машины. Через ещё два часа я уже начал всерьёз думать о том, чтобы двинуться по дороге пешком (за сутки-двое пятьдесят километров пройти можно), но у меня не было ни еды, ни воды, да и не факт, что будут потом, потому что я только выйду на основную трассу, если, конечно, не упаду где-нибудь по дороге. Становилось скучновато и я, чтобы скрасить ожидание, хотел было послушать музыку, но потом увидел, что плеер разряжен в ноль. Тогда я, вспоминая караулы, начал петь сам.       Через ещё два часа, когда уже было перепето всё мыслимое и немыслимое, я понял, что хочу есть, но ещё больше хочу пить. В лагере ещё раз прозвучал горн, а жара пошла на спад, на небе показались хмурые тучи, а птицы, до этого летавшие высоко в небе, теперь летали чуть выше лагерного забора, значит, будет дождь. Только тусклое солнышко всё ещё напоминало о том, что шесть часов назад тут пекло нещадно. Кстати, странно это: в ноябре в это время обычно уже темнеет, а тут относительно светло.       Как бы там ни было, дальше так продолжаться не могло. Напоследок я ещё спел Наутилусову «Прогулки по воде» и поднялся. Убедившись в очередной раз, что на ослабевших ногах я далеко не уйду, я застегнул бушлат (уже похолодало) и пошёл к лагерным воротам. Когда же я положил ладонь на створку меня вдруг осенило.       А что если это прыжок во времени? Нет, серьёзно. Допустим, что пионерлагерь — это всего-то реконструкция, а меня, как одного пьяницу из шекспировской пьесы разыгрывает какой-нибудь чинуша, поставивший этот спектакль, но с климатом-то ничего не поделаешь. В ноябре не бывает так жарко, не бывает такой пышной травы, не бывает цветущей сирени у домика вожатой! Последнее утверждение меня будто током ударило. Конечно, в природоведении я понимаю не больше, чем доярка в авиастроении, но не может же сирень цвести в ноябре! Тут нужно лето, в крайнем случае, весна, какой-нибудь апрель, как для сакуры, но никак не ноябрь!       Окрылённый, я толкнул створку ворот и наткнулся на какого-то парня со следами усталости на лице.       — О, а вот и ты, — обрадовался тот. — А я тут уже четвёртый час дожидаюсь.       — Зачем? — спросил я.       — Виола сказала следить, мало ли ты бы убежал или упал бы от жары…       Как выяснилось, Виола — это и есть та самая медсестра. То есть сначала она сама дежурила, но потом, когда увидела, что «крутой протест» затягивается, привлекла этого паренька. Я осмотрел хилого часового.       — И тебе надлежало меня задержать?       — Ну… Не совсем, — смутился он и опустил глаза в землю.       — Ладно-ладно, — сказал я, приподняв руки. — Веди меня к начальнику караула.       — К кому? — не понял парень.       — Ну, а кто тебе сказал меня караулить? — в свою очередь спросил я.       — Ах, да… Сейчас. Пошли.       И мы двинулись к площади. Под влиянием пасмурного неба Генда стал хмурым и неприветливым, пионеров, размахивающих мётлами, тоже не наблюдалось.       — Слушай, а ты так долго там сидел, — сказал парень.       — Ну, сидеть — это не стоять, — скромно ответил я. — Ты вроде как тоже порядком ворота подпирал.       — Ну, не совсем. До меня там Виола два часа стояла, потом ещё час Саша наблюдал, потом я. Меня Алиса должна была сменить, но так никто и не пришёл. Вот я три часа и стоял, — пожаловался парень.       — Подожди-подожди, — сказал я. — Алиса — это, часом, не рыжая такая с двумя хвостами?       — Да-да! А ты уже успел с ней познакомиться? — спросил он. — Я, конечно, её только второй день знаю, но когда ехали она какому-то парню в глаз заехала.       Ого! Так она, оказывается, не только камни кидать умеет.       — Там такая история произошла в автобусе… — начал рассказывать он, однако, что там за история произошла мне было глубоко плевать.       — Тебя как звать? — перебил я его.       — Сергеем.       Так я и познакомился с Сыроежкиным, который парой глав ранее помогал мне тащить телегу. Сергей рассказал, как они организовали караульную службу и как Виола, привлекала первых попавшихся комсомольцев. Наш разговор опять зашёл на Алису.       — Мне тут три часа стоять пришлось, — жаловался Сергей. — Вот скажи, совесть у неё есть?       — Видно, нет, — простодушно ответил я.       С другой стороны, весомые причины не явиться на дежурство у неё были. Видно, до сих пор в шоке от того, что какой-то грязный мужлан посмел поднять на неё, принцессу, руку. Вот и забоялась, что это может второй раз повториться, если у «мужлана» от солнышка сознание помутится.       — И ничего ведь с ней не сделаешь… — продолжал Сергей.       Ну, я бы так не сказал. Рассказывать про случай на площади мне не хотелось, так что я молча кивнул. Так мы подошли к медпункту. Медпункт представлял собой здание, похожее на небольшой, но уютный и аккуратный деревенский домик с узким крылечком с резной деревянной балюстрадой. Виола сидела на лавке, вкопанной рядом с крыльцом. Я отметил, что выглядела она уже не так распутно, как жарким днём: халат Виола застегнула так, что юбки вообще не было видно, а поверх него накинула безрукавку, отороченную мехом. По её взгляду казалось, что Сергей меня конвоирует на допрос, а не на лечение.       — Ну что, остыл? — поинтересовалась она, когда мы подошли.       — Да, — едва слышно ответил Сергей и опасливо покосился на меня, но я оставался невозмутим.       — Ладно, юноша, ты можешь быть свободен, — сказала она Сыроежкину, а потом обратилась ко мне: — А тебя, гусар, я попрошу остаться.       Виола встала, оправила халат и поднялась на крыльцо.       — Пошли, — поманила она меня рукой и открыла дверь в медпункт. Я последовал за ней. Медпункт, казавшийся маленьким домиком снаружи, изнутри оказался просторным со стерильно-белыми стенами и такой же плиткой на полу. В углу расположилась жесткая кушетка с занавеской, стол, шкафчик с лекарствами. Ещё была закрытая дверь с табличкой, на которой красной краской было написано узкое сердитое слово «Изолятор».       — Прошу, на кушеточку… Гусар, — сказала она, медленно стягивая с себя безрукавку. Стоит заметить, что слово «Гусар» она произносила медленно и с истомой. Я сел. Виола повернула стул и села прямо передо мной.       — Ну что ж, попробуем выстроить с тобой диалог, — сказала она, закидывая ногу на ногу.       Допрос начался. Виола расспрашивала меня о самочувствии, не болит ли голова, не кружится ли, не темнеет ли в глазах, когда иду. В ходе этого Виола медленно двумя пальцами хватала пальцами пуговичку халата и, немного потянув, расстёгивала. При этом дышала она медленно, и у меня создалось впечатление, что её всё это возбуждает.       — Ладно уж. А теперь раздевайся… Гусар, — опять это «Гусар». Она это нарочно что ли? Учитывая, каким тоном это было сказано, я всё же счёл за нужное уточнить:       — А зачем?       — Как зачем? Осмотреть тебя нужно… Или стесняешься?       Ну вот ещё. Я поднялся, стянул с себя бушлат, китель, развязал галстук и вскоре предстал перед ней с обнажённым торсом. Медсестра в свою очередь вооружилась стетоскопом.       — Так, гусар, задержи-ка дыхание… Дыши. — Медсестра водила головкой прибора по груди, при этом кожей я чувствовал, подушечки пальцев, которые не держали головку. Я украдкой посмотрел на Виолу. Она прикрыла глаза и, видимо, вслушивалась, а головка ползла всё ниже по животу. Виола очнулась только тогда, когда её запястье коснулось пряжки ремня.       — Ох! — воскликнула она, но это «ох» было не тем, которое издаёт человек, когда с ним случается конфуз, а тем, которое произносится, когда очень хочется продолжить, но нельзя.       — Задумались, да? — с издевкой ухмыльнулся я.       — Ух, каков гусар! Уже и шутки шутит, — ничуть не смутившись, ответила Виола. На этом осмотр окончился и я получил указание идти к домику вожатой.       — Приютила бы я у себя такого гусара, только нельзя, — сказала Виола, выпровожая меня из медпункта, — Топай-ка к Оле, но и меня, старую тётку, не забывай. Заходи на чаёк.       — Обязательно, — пообещал в свою очередь я и отправился в сторону площади.