Каптёрщик

      С другой стороны, рвение Ульяны впечатляло. Можно с лёгкостью найти ребенка, который хочет с игрушечным автоматом носится по двору, но вряд ли этот же сорвиголова захочет учиться уставам или азам строевой, потому как это всё скучно и трудно.       Ульяна вернулась к своей игре, а я продолжил путь к складу.       Коленки трутся о дряной палас,       Смирение сочится из покорных глаз,       Ничто не вызывает так экстаз,       Как женщина, просящая себе алмаз… © Луна       После ужина ко мне на склад пришёл Рюмский. Николай Романович был худощавым дядькой с острым длинным носом и залысиной на темени. До ухода на пенсию ему порядком пришлось поработать на стройке прорабом. Частенько, когда мы оставались наедине он вспоминал былые годы отстройки городов после войны, хрущёвки, улучшенки, борьбу с «архитектурными излишествами».       — Ну, а что было делать? — рассказывал он. — Тогда пол-страны в руинах лежало. А матераиал? Сколько его на одну армию шло.       — Или вот, — продолжал Рюмский. — Есть пустая площадка, а с верхушки указание приходит, чтобы через два месяца на этом пустыре дом стоял. Готовый к заселению дом.       — И как, ставили? — интересовался я.       — Ставили, чего б не ставить-то.       — Быстро… — говорил я, думая, что Рюмский преувеличивает.       — Быстро. Ну тогда всё так было. И люди тоже к таким делам попривычнее были, — говорил он и закуривал.       Курить Николай Романович тоже начал довольно рано — в четырнадцать лет.       — К этому делу меня Корнеев пристрастил, он тогда мастером в цеху был. — Рассказывал про это Рюмский. — Помню, мне тогда чуть ли не силой папиросу сунул. Говорит: «На-ка табачку, бодрит», а то ведь и правда можно было прямо за станком уснуть.       Я как это услышал, только глаза вытаращил, а потом, сложив «2+2» понял, что дело было в первой половине сороковых. Там было не до веселья. Рюмский, если его разговорить, мог рассказать много интересных вещей, но сегодня он пришёл каким-то задумчивым и, дыхнув перегаром (любил он и это дело), спросил:       — А вот и ты. Ну что, собрал?       — Собрал, — отрапортовал я.       — Всего хватает? — Рюмский начал осматривать лежавшее кучей бельё.       — Хватает, — ответил я. Когда я пересчитывал бельё, то в конце даже удивился: в армии постоянно не могли досчитаться, то наволочки, то простыни, то майки. Последние, впрочем, пропадали чаще всего, особенно в ноябре, когда предприимчивые дембеля стремились утащить это добро на гражданку. Ведь никому не охота ехать на гражданку в «ржавых» кольсонах, да «белуге»?       — Хорошо, очень хорошо… — ответил Рюмский. — На вечер у тебя какие-нибудь планы есть?       Планов у меня не было, но заявлять я об этом не спешил.       — А что, что-то не так? — уточнил я, лихорадочно придумывая «планы на вечер».       — Да вот надо бы посмотреть, где-то что-то подлатать, подшить… Займёшься?       Я ненадолго задумался. Делать в лагере вечером особо нечего, только если книжку в домике почитать.       — Займусь… Только работы тут, возможно, до полуночи.       На самом деле вряд ли это растянется дольше чем на два часа. Если только здешние пионеры намеренно не рвали простыней для того, чтобы в «привидения» поиграть.       — Вы бы поговорили, может, с Ольгой Дмитриевной, чтобы она меня завтра с утра на зарядку и развод не дергала, — сказал я.       — Какой развод? — спросил он.       — В смысле линейку, — ответил я.       — Ну это разумеется. Завтра она тебя и пальцем не тронет. Слово Рюмского.       Дальше Рюмский пожелал спокойной ночи и, прихрамывая (производственная травма), пошёл на выход. Условия сделки были более чем приятными были для нас обоих. Рюмский мог и дальше вести умилительные беседы с зелёным змеем. Я же завтра мог спать хоть до самого завтрака, а за работу браться без суеты и лишних построений.       Быстро перебрав бельё, я выцепил буквально пару простыней и что-то около десятка наволочек, которые рвались уже скорее от ветхости, чем от неаккуратного обращения. Я вооружился иголкой и белой ниткой и принялся за дело. Работа не должна была растянуться более чем на час. Вдруг я услышал скрип лестницы, после чего в дверь постучались.       — Кто идёт? — уточнил я, откладывая иголку, и направляясь к двери, которую по вечерам держал закрытой на шпингалет.       — Это я, — по голосу я узнал Славю и отпер дверь.       — Проходи, — сказал я, пропуская девочку и прикрывая дверь. Когда я уже хотел отойти на своё место, я вспомнил тот самый вечер со Славей и закрыл её на шпингалет.       — Ты по делу или так? — поинтересовался я, присаживаясь на табуретку и снова принимаясь за дело. Славя между тем оправила юбку и аккуратным движением присела на стул рядом. Её румяное лицо выражало озабоченность.       — Я к тебе зайти хотела, а тебя дома нет. Вот я и подумала, что ты как обычно работаешь.       — Угу, — сказал я, работая иглой. — Я тут немного занят.       — Может, я помогу? — сказала она.       Отказываться я не стал. Объяснив суть дела, я открыл ящик стола и, достал оттуда подушечку с иголками, после чего положил её перед Славей.       — Выбирай любую, — сказал я.       Славя взяла одну из иголок, оторвала нитку и, обслюнявив её кончик, завела его в ушко иглы. Работа пошла куда быстрее; я с удовлетворением заметил, что Славя управляется с иголкой лучше меня, даже несмотря на то, что в армии мне чуть ли не каждый день приходилось подшивать форму. У Слави это получалось быстрее, да и стежки были на порядок аккуратнее моих. Хозяйственная девочка, ничего не скажешь. Так мы, перекидываясь незначительными фразами, латали постельное бельё. Когда работа была окончена Славя, возвращая иголку, сказала:       — Ты знаешь, сегодня Ольга Дмитриевна говорила про тебя.       — Угу, — ответил я, укладывая подушечку с иголками в ящик.       — Она сказала, что ты безответственный, а ещё, что я в будущем могу найти себе гораздо лучше… Тебе не интересно?       — Нет, — признался я. В самом деле, ну какое мне дело, что она там обо мне думает? Славя говорила ещё о чём-то, но я её почти не слушал или слушал, но совершенно не запомнил, о чём она говорила.       — Где у тебя тут выбросить можно? — спросила она, не зная куда девать обрывки ниток.       — Под столом мусорка, — сказал я.       Как оказалось, мусорка была задвинута довольно далеко и Славяне, чтобы достать до неё пришлось лезть под стол. Пока я смотрел на её гибкую спину и прекрасную талию, у меня появилась одна интересная идея — я решил проверить на практике, насколько убедительными были нравоучения Ольги Дмитриевны. Я посмотрел на дверь и убедился, что она заперта.       Когда Славя вылезла из-под стола я уже был рядом с ней.       — Спасибо, Славя. Без тебя я бы долго возился.       — Пожалуйста, — улыбнулась она. — Ой!       Тут она обнаружила, что мои ладони лежат у неё на талии, а сам я стою вплотную к ней.       — Сеня, — выдохнула она. — Что ты задумал?       — Ты знаешь, — ответил я и медленно, но уверенно стал целовать её в губы. От изумления она даже забыла, что на поцелуи надо отвечать.       — Сеня, не надо, — робко запротестовала девочка и неумело ответила на крайний поцелуй. — Не надо.       Я не переставал целовать её. Моя рука соскользнула с талии и провела по бедру девушки, после чего нырнула под юбку. Мне уже стало очевидно, что у всех этих «не надо» нет никакой силы и что я могу овладеть ей прямо на этом столе. Однако, так вышло бы не совсем убедительно.       — Сёма… Так нельзя, — и без того слабое сопротивление девушки сошло на нет. Тогда я внезапно отстранился от неё, и Славя удивлённо посмотрела на меня.       — Если так нельзя, то ты вполне можешь уйти, — спокойно сказал я, с малой долей азарта прикидывая, чем всё может кончиться. Если она сейчас просто уйдёт — у меня с ней больше ничего общего не будет. Если она скажет что-то в духе «мне болит голова» — то этого «общего» у нас станет на три порядка меньше. Если она начнёт мне читать те же нравоучения, что ей сегодня с утра читала Ольга, я просто выставлю её за дверь и мы расстанемся. Таких алгоритмов у меня было множество, но Славя положила ладони мне на шею и сказала:       — Я тебя люблю. — И притянула мою голову к себе, после чего решительно засунула язык в рот. Дальше без лишних слов я усадил её на стол и, крепко прижав к себе мелко дрожащее тело, впился губами в шею. Вскоре я стянул рубашку с плеч тяжело дышащей девушки и понял, что на поцелуйчиках я дело не спущу. Так мы оказались на уже упомянутой ранее лежанке, которая так напоминала койку в армии, (особенно это колючее одеяло), где уже запросто можно было продолжить начатое. Так на складскую полку легли две рубашки, юбка, штаны…       Когда с раздеванием было покончено, я немного прервался и посмотрел на Славю. Обнажённая девушка с внушительной вздымающейся грудью лежала подо мной, втиснувшись между двумя моими руками, и, приоткрыв рот, тихонько постанывала, а её скромные глаза будто бы говорили: «я сделаю как ты скажешь». Всё это, особенно последнее, так заводило. Вот она, вот та самая женщина, про которую я говорил парой глав ранее! Я полностью видел в ней стыдливую покорную девушку, преданную только «безответственному» мне…       Почти целый час мы усердно любили друг друга. Славя, боявшаяся, что нас могут услышать, сдерживала стоны. В свою очередь я бесстрашно напирал, обрушивая на млеющую Славю новую волну ласк и поцелуев. Первое время Славя старалась поспевать за моими губами, но опыта в таких делах у девочки было мало и вскоре нарастающие ощущения заставили ее закрыть глаза и, запрокинув голову, окончательно отдаться моему напору. Меня это распалило еще больше, двигаться я начал быстрее, а ласки стали еще настойчивее. Славя же, казалось, уже совсем лишилась рассудка, стоны стали громче, а распахнувшиеся веки показали закатившиеся на лоб глаза. К добру или худу, искушен я в этом деле был чуть больше девочки и чувствовал, что пьянею от забытых за два года ощущений. Будто сквозь вакуум до ушей доносился бессвязный шепот Слави, раз за разом твердящий о любви и эта самая бессвязность заставляла меня прилагать ещё больше усилий. Именно в тот момент все мои инстинкты, вся животная неудержимость выплеснулась наружу и во всей красе предстала под прожектором разума. Как никогда в тот момент я осознал, что мне нравится обнаженная натура подчиненности, не обремененная одеждой разума и воспитания. В этот момент мой ум мог взять верх и с расчетливой нерасторопностью смаковать новое ощущение, но я без долгих колебаний отдал природе все принесенные Славяной дары. Я все выложил на жертвенный алтарь, а благодарная распутная природа подстегивала и вопила «Гуляй! Гуляй!». Однако, тут же разум холодно напомнил, чтобы я не увлекался. И действительно, теперь, когда ноги Славяны были на моих плечах, кисти её рук сжимали матрас, а напряженное тело выгнулось я почувствовал, что дело идет к разрядке. Сделав последний грубый рывок, я в последний момент вытащил член и выпустил все накопленное за два года наружу. Тут же я позволил себе громко выдохнуть и упасть на матрас рядом со Славей. Девочка, еще дрожавшая от новых ощущений, нашла в себе силы только на то, чтобы повернуться на бок и прижаться ко мне. Наступила тишина, нарушаемая только глубокими вздохами двух молодых тел. Так мы могли пролежать довольно долго, позволяя времени бежать в рассветное завтра, но в какой-то момент я глянул на часы и с неудовольствием поднялся с матраса.       — Что такое? — еле слышным голосом спросила Славя.       — Вечерняя поверка, — ответил я. — Пора идти, девочка.       Как не верти, а на поверки явка была обязательна даже мне. Директор с вожатой относились к этому мероприятию очень щепетильно — мало ли, вдруг кто-нибудь дезертировал? Мы оделись довольно быстро. Славя порывалась заправить матрас, но я сказал:       — Не стоит. Все равно я еще вернусь сюда.       На площадь мы подходили чуть ли не самыми последними, поэтому не могли не обратить на себя внимание нахмурившейся Ольги. Однако, здесь дело было не в том, что мы опоздали. Вожатая вроде как запрещала нам видеться. Когда поверка прошла я распрощался со Славей и направился было обратно на склад, но тут ко мне подошла Ольга.       — Сеня, пойдём ко мне в домик. — Сказала вожатая сквозь зубы.       — Зачем? — невинно спросил я.       — Поговорить надо.       — Что ж, идёмте. — спокойно ответил я и мы пошли.