Каптёрщик

      Ольга выдохнула и после недолгого молчания сказала:       — Мы ещё с тобой побеседуем. А теперь иди спать.       Я встал и вышел из домика. На шезлонге под сиренью лежала Женя и вопросительно смотрела на меня.       — Можете заходить, — сказал я Жене и спустился по лестнице.       Женя застенчиво кивнула и быстро поднялась с шезлонга, но заходить не спешила. Это было понятно: вдруг вожатая решит, что она подслушивала? Вскоре я уже пришёл на склад. Я решил ночевать здесь, потому что до полуночи должен был чинить бельё, но поскольку всё уже было сделано, я прошёл к матрасу, на котором час назад мы со Славей очень крепко любили друг друга, после чего разделся и залез под одеяло. Напоследок я навёл будильник так, чтобы проснуться незадолго до завтрака, после чего уснул.       «И они мне сказали: "Сыграй нам что-нибудь из Егора". Я начал петь, но они сказали: "Из Крида".» © А. Пушной       На следующий день я, разобравшись со своими делами, запер помещение склада и пошёл по дороге. С самого утра я в очередной раз пересчитывал бельё и связывал шпагатом, так что теперь справедливо считал, что мой рабочий день окончен. На первой неделе, конечно, мне пришлось работать больше, чем кому-либо из красногалстучной детворы, но теперь, когда все дела устроены, пошли свои внережимные дивиденты.       Сегодня у меня было замечательное настроение и я, миновав пионеров, размахивающих мётлами, устремился к музыкальному клубу. Небольшой домик клуба с широкой верандой на фоне лагеря выглядел очень экзотично и чем-то напоминал бунгало, одну из стен которого занимало высокое окно, какие бывают в современных лоджиях. Всё это великолепие можно было разглядеть только с единственной узкой дорожки, ведущей прямиком в клуб, потому как с остальных сторон его надёжно укрывали кусты и деревья.       Когда я, обуреваемый поэтическим настроением, впервые увидел это здание, я даже и не заметил, как прошёл двадцать метров по дороге и, взлетев по лесенке на веранду, оказался рядом с дверью.        Дверь в клуб была открыта, но я из вежливости постучал о дверной косяк и вошёл. Внутри было тихо и спокойно, со всех сторон на меня настороженно смотрели музыкальные инструменты, будто затаившие дыхание охотники. За широкой громадиной рояля сидела Мику и делала поправки в нотном стане, установленном на крышке. Эта девочка с аквамариновыми волосами и раскосыми глазами была исполняющей обязанности художественного руководителя. И нужно сказать по праву: помимо того, что у девушки было прекрасное сопрано, она в той или иной мере владела каждым инструментом, находящимся в этих стенах. Своему имени и азиатской внешности Мику была обязана матери, родившейся и выросшей в Японии, а после сбежавшей с одним советским инженером в оплот социализма и просвящения.       Увидев меня, Мику тут же оторвалась от стана и заулыбалась:       — О, а вот и Сеня появился! Всё ещё работаешь на складе?       — Ага, — улыбнулся я в ответ. — Однако иногда я делаю перерыв и забегаю к тебе в гости помузицировать.       — Знаю-знаю! А вот я как раз чувствовала, что ты придёшь. Даже гитару тебе настроила!       Ах ты моя милая болтушка. Я прошёл вглубь к углу, где своего часа поджидали три гитары, устроившиеся друг рядом с другом так, что напоминали сплетничающих подружек. В центре на подставке расположилась голубоватая электрогитара. Её соседкам повезло меньше: подставок им не досталось и они, завистливо отвернувшись, подпирали грифами стену. Одна из них классическая, совсем новенькая с беловатыми нейлоновыми струнами, другая же, с более узким грифом, уже повидала жизнь и на её деке, помимо выцветших наклеек-звезд, красовались выцарапанные надписи в духе: «Перемен требуют наши сердца». Пользовался я классической гитарой — к электро душа не лежала, а «татуированная» была частной собственностью.       Когда я в первый раз оказался в музыкальном клубе, не смог удержаться и, сев на табурет, ухватился за эту самую гитару. Мику будто бы хотела от чего-то предостеречь, но, увидев, что я взял гитару не просто посмотреть, спросила:       — А ты, значит, играть умеешь?       Ответом ей послужило зажатое барре и бой. До того как уйти в армию я играл на гитаре уже что-то около года, а в армии у меня практики не было, так что аккорд фа получился глуховатым, зато после проигрыша руки всё вспомнили и я позволил себе переключиться на саму песню:       Потрясениям и праздникам нет,       Горизонтам и праздникам нет,       Вдохновениям и праздникам нет,       Нет, нет, нет!       Давненько я так не сидел. Ощущение надрывающейся под руками гитары, Мику, сидящая напротив и внимающая каждому слову, всё это говорило о том, что долгие месяцы службы позади, и я с наслаждением и трепетом переходил на припев:       Долгая счастливая жизнь,       Такая долгая счастливая жизнь,       Отныне долгая счастливая жизнь,       Каждому из нас,       Каждому из нас,       Каждому из нас,       Каждому из нас…       И вся эта песня уже не казалась мне такой мрачной, какой была задумана изначально. Мику в свою очередь одаривала восхищёнными глазами то мои руки, то лицо.       — Ух, ну и ну! — вскочила она, когда я закончил. — Даже как-то жарковато стало!       Мику пошла открыть дверь, потому что в огромном окне не было никаких форточек, однако стоило только японке дёрнуть дверную ручку и на неё, будто игрушка из забитого доверху детского шкафа упала Алиса, которая до этого, по всей видимости, подпирала дверь.       — Ай! — вскрикнули девушки, оказавшись друг у друга в объятиях. Выглядело бы это очень трогательно, если бы только японка с широкими испуганными глазами не напоминала мышку в когтистых ястребиных лапах. И действительно, Алиса смотрела на девочку так, что я успел подумать о том, что надо бы их разнять от греха подальше. Однако ничего не происходило и Алиса, огрев меня напоследок гневным взглядом, отпустила Мику и вылетела на улицу, только и слышно было как со всей силы хлопнула дверь.       — М-да, и что же это было? — недовольно проворчал я, потому как эта не в меру строптивая девочка вновь испортила мне настроение. Мику виновато посмотрела на меня.       — Понимаешь, просто эта гитара Алисы, а она запретила мне давать ее кому-то.       — Почему бы ей не держать ее в домике? — спросил я, откладывая внезапно ставшую чужой гитару.       — Говорит, что там настроения играть нет, — ответила Мику, вновь открывая дверь. — А тут такая хорошая веранда. Давай, может, туда?       Однако в тот день играть мне больше не хотелось и я пошёл на выход. Мику не хотела меня отпускать, но, взяв с меня обещание, что я вернусь, всё же робко отошла в угол.       Нынче же, когда о том случае напоминала разве что гитара в углу, я мог вновь музицировать и радоваться наступившему дембелю. Я взял классическую гитару и, усевшись на табурет с мягкой оббивкой, забарабанил пальцами по обечайке, думая, что бы мне сыграть. Хотя в этом случае правильнее будет сказать, что я просто вспоминал аккорды хоть к какой-нибудь песне, и я вспомнил. Эту песню я намеревался посвятить хорошему Икарусу, который уехал без меня.       На проигрыше Мику, до этого сидевшая за роялем, пошла открыть дверь, которую я по привычке закрыл, потому что стало душновато. Словно в замедленной съемке я видел, как Мику поднялась с одноногой банкетки, и широкими уверенными шагами пошла к двери, видел как тряслись аквамариновые хвосты волос, слышал шаркание туфелек по дереву и мелодичное насвистывание какой-то композиции. Однако при всём этом я даже не успел испытать дежавю, как перед носом японки дверь распахнулась сама, а в клуб заглянула хмурая голова Ольги Дмитриевны.       — О, а вот и он, ударник труда! — с порога начала Ольга. — Сидит, песенки поёт.       — И я вас рад видеть, — я нехотя оборвал игру и положил руку на обечайку. — Вы что-то хотели?       — Ну разумеется, для тебя задание есть, — сказала Ольга и ядовито добавила: — Самый трудолюбивый комсомолец ведь не оттолкнёт просящей руки вскормившей его партии?       Она произнесла это так быстро, что я толком и не разобрал, что она сказала.       — Так что вы хотели? — уточнил я.       — Чтобы самый ответственный комсомолец выполнил одно скромное партийное поручение, — на удивление быстро Ольга сменила тон с ядовитого на елейный. — Рюмский-то упирался поначалу, но потом понял, что дело государственной важности и должно быть выполнено… Безотлагательно.       Я решил подыграть Ольге.       — А наша любимая партия выделит самому ответственному и трудолюбивому комсомольцу одну златовласую помощницу для выполнения дела… Государственной важности, — ехидно улыбнулся я, делая упор на последнем словосочетании. Я ожидал, что Ольга Дмитриевна таким же ехидным голосом ответит, что для «Златовласой помощницы» у партии другое поручение, но вместо этого она нахмурилась и резко сказала:       — А про неё ты забудь! Слышишь? А теперь за мной!       Ути бозечки, а кто это у нас тут такой злой? Это её что ли из-за вчерашнего разговора так взорвало? Хоть бы Мику постеснялась, а то так своим авторитетом разбрасываться…       — Ладно уж, Мику, в другой раз зайду, — сказал я, откладывая гитару и поднимаясь с табурета. Мику грустно кивнула и уткнулась в нотный стан, но сделала это скорее для вида, нежели для дела.       Переступив через порог, я уже взялся за дверь, чтобы закрыть её, но в последний момент отдернул руку: слишком нехорошие вещи происходят, когда я её закрываю…