Каптёрщик

      — Семён! — громко сказала Ольга Дмитриевна.       Я тут же по привычке вытянулся и произнёс:       — Я!       — Поможешь Жене в библиотеке. Потом выдадим тебе форму, — вожатая повернулась Жене. — Сейчас за формой идти смысла нет — у Рюмского дела на пляже. Часа через два, может, освободится.       Ага, форму, значит. Не сказать, чтобы я был счастлив, но выделяться из толпы мне не хотелось.       — Ладно, пошли, — сказала Женя и я, покинув строй, отправился следом за ней.       Казалось бы, построен космодром,       Штурмуют чёрный космос шатлы,       Но молодёжь устраивает лишь погром,       Отращивая сальненькие патлы © Луна       В детстве многие из нас хотели кем-то стать. Ну там, Бэтменом или хотя бы товарищем Суховым из Белого солнца пустыни. Я вот, например, мечтал стать паном Володыевским, этаким лихим рубакой с саблей и усами. В каком-то смысле у меня даже получилось: во всём районе не было фехтовальщика лучше меня, и моя сабля, которую мне помог сделать отец, обломала немало шведских рапир и татарских ятаганов. Конечно, судьба, вводящая детей в ответственный взрослый мир, всё же разжаловала меня из известного на всю Речь Посполитую полковника в обыкновенного ефрейтора, но моя сабля, несмотря на все невзгоды, до сих пор стоит в углу шкафа (если, конечно, мама не выбросила), готовая к новым великим делам. Где-то внутри меня тлела сентиментальная мечта, согласно которой мне надлежало передать эту саблю своему сынишке, у которого точно получится стать кем-то, как говорила Ольга Дмитриевна, «повыше» меня…       Такие мысли витали вокруг меня, когда я во время перерыва сидел на табурете и листал найденный в одной из стопок роман Сенкевича. Женя отошла к Ольге Дмитриевне, чтобы уточнить, как выставлять идейную литературу: на уровне глаз или на самой верхней полке, поближе к красным полотнам, вывешенным между стеллажами.       — Что это ты там рассматриваешь? — полюбопытствовала подошедшая сзади Славя.       Тут стоит рассказать, что пока Женя возилась с замком подсобного помещения в библиотеке к нам подошла Славя и сказала, что Ольга Дмитриевна отправила её нам в помощь. Если бы Ольга Дмитриевна только знала, какой у неё выдастся вторая неделя смены, услала бы Славю куда-нибудь подальше в лес собирать грибы или ловить рыбу, да хоть с рогатиной на медведя отправила бы, только подальше от меня. Но поскольку даром прорицания наша любимая вожатая не обладала, я мог прикрыть книгу и показать Славяне, заглядывающей мне через плечо, обложку.       — Как думаешь, интересная? — спросила она.       — Конечно, — не задумываясь ответил я. — Только слишком уж… На детскую сказку похожа.       — Так ты уже читал?       — Да.       — А что тут сказочного? — поинтересовалась Славя.       В своё время я очень любил книги Сенкевича, особенно трилогию «Огнем и мечом». Я поражался тому, что поляки, у которых казалось бы, нет никаких шансов, одерживали верх над любым противником, будь то подлые татарские всадники или жестокие казаки или даже стальная шведская пехота. Подкрепляло моё восхищение то, что всё это были вполне реальные дела. Восстание Хмельницкого, набеги татар, нашествие шведов, всё это было правдой. Однако по мере того как я взрослел любимые герои увядали и превращались из стойких доблестных воинов в пижонских рыцарей на белых конях, и когда я ближе к армии взялся перечитать трилогию, то понял, что польского рыцаря хлебом не корми, а по женщине, которую тот знал всего пару дней, дай пострадать. Всё это мне казалось смешным, но из уважения к писателю я всё же прочитал две книги (надеялся, что ещё почувствую вкус детства), но на третьей мне уже просто хотелось ругаться матом.       Мне не хочется лишний раз пересказывать сюжет романа, так что ограничусь примером. Допустим, есть один мужчина. Сильный, умный, харизматичный и решительный, у него в подчинении несколько сотен людей и этот товарищ даже метит в гетманы, однако при всём при этом, завидев обожаемую им девушку, теряет голову и бухается ей под ноги. Вот оно, поведение, достойное будущего гетмана.       — Гетманство ему подавай, — прокомментировал я тогда вслух, откладывая книжку. — Членом своим управлять для начала научился бы, а то на Украину замахнулся…       Я попробовал перенести все это на наш суровый двадцать первый век и получил картину, где министр обороны валяется в ногах у восемнадцатилетней студентки. Делиться всеми этими домыслами со Славяной как-то не хотелось.       — Даже и не знаю, — уклонился я. — Наверное, рыцари на белых конях. А ещё, как и в конце детских сказок, добро побеждает зло.       — Так говоришь, будто бы это плохо. — улыбнулась Славя и осмотрелась, нашла ещё одну табуретку и села рядом со мной.       — Я и не говорю, что это плохо, — ответил я, бесцельно листая книгу и мельком разглядывая картинки. — Просто люблю другие сказки. Более жизненные, более… Приземлённые что ли.       — Например? — с интересом спросила Славя.       На ум пришла короткая грузинская сказка про заработанный рубль. Одна из немногих, которую я помнил до сих пор. Суть сказки заключалась в том, что человек по-настоящему ценит только те деньги, которые заработал самостоятельно.       Особенно эта сказка закрепилась у меня в памяти после того случая, когда я гулял с Настей, своей бывшей, по парку. В тот летний тёплый день мы сидели на лавке и, потягивая холодную Колу, болтали о деньгах.       — Ты знаешь, — сказала она томным аристократичным голосом. — Деньги ведь сами по себе ничего не значат.       Я посмотрел на неё. От этого точёного стана и загорелого беззаботного личика веяло негой. Оно и немудрено: Настя вместе с родителями на неделю ездила в Ейск на отдых, между тем как я в эту неделю зарабатывал на смартфон. Ни то чтобы мои родители не могли его купить для меня, просто отец полагал, что это излишняя роскошь. Мне ничего не оставалось кроме как пойти на работу.       — Прямо вообще ничего? — раздражённо спросил я. Даже и не знаю, что вызвало у меня такую вспышку негодования: то ли то, что сидящая рядом со мной особа в жизни ни разу на работе не была, то ли внезапно разболевшийся мизинец на руке, на который я сегодня случайно уронил гранитную глыбу. Настя, не заметившая моего исказившегося лица, беззаботно продолжала:       — Деньги имеют значение только тогда, когда ты тратишь их на благие дела.       — И что же это за благие дела? — я почувствовал, что закипаю и чтобы успокоиться подналёг на Колу. Кола с холодом и шипением обожгла нёбо и глотку, но в то же время привела мысли в порядок и притупила боль в мизинце. Как оказалось, очень своевременно.       — Пожертвования… — сказала она и вдохновенно добавила: — На благие дела!       — Это там на церкви или приюты? — поинтересовался я.       — Да! — так же вдохновенно сказала она. — По-моему, ради этого и нужно жить!       Я рассмеялся тихо и сердобольно.       — Что смешного? — разозлилась она.       — Ничего, — спокойно ответил я и спросил: — Вот скажи мне, девочка, сколько ты своих денег пожертвовала?       — Да я как-то и не считала, — сказала она. — Много.       Она не врала: постоянно в «вк» я видел множество благодарственных постов в сообществах, завязанных на поддержках таких вот приютов и больных детишек. Ссылки на эти посты я, конечно же, получал от самой Анастасии Батьковны, из которой некоторые чуть ли не святую делали. Тут-то мне и вспомнилась сказка про заработанный рубль, ведь папины деньги в огонь кидать куда проще, чем свои кровные. Я уже хотел её рассказать Насте, но она мне устроила истерику и, искренне обидевшись, ушла из парка. Я только пожал плечами и, откинувшись на спинку, принялся думать о своём и допивать Колу. Конечно, я простил Настю, когда она через неделю пришла извиняться, правда, не мог уже рассматривать её для серьёзных отношений.       Именно этот случай я и вспоминал, пока рассказывал эту сказку Славяне.       — Поучительно, — сказала девочка, когда я закончил. Её отзыв заставил меня едва заметно улыбнуться. Коротко и дельно, никаких лишних слов о добродетелях, прямо бальзам на душу.       — Мне её отец рассказал в детстве, — поделился я.       — А мне мама очень много их рассказывала. Мне очень про госпожу Метелицу нравится. Тоже поучительная.       Так мы и болтали, я вертел в руках роман Сенкевича, но уже скорее для вида, а сам посматривал на Славю. Мне было приятно с ней общаться и я даже подумал, что неплохо бы в эти две недели узнать её поближе, а учитывая, что с девушкой в последний раз я спал почти два года назад, то ещё лучше за эти две недели перевести её в горизонтальное положение. Я краем глаза осмотрел девушку с ног до головы. Славя сидела, закинув ногу на ногу, и я в очередной раз отметил все прелести фигуры, обтянутые формой. Я совершенно потерял нить разговора, а в моей голове завертелись вопросы в духе: девственница ли она, если нет, то в какой позе ей больше нравится, стеснительная ли…       — Сёма, — вдруг сказала девочка. — Почему ты на меня так смотришь?       У нее на щеках выступил румянец и она неуверенно заёрзала на табуретке. Это всё вмиг отрезвило меня и я понял, что всё это время, созерцая прелести Слави, я нервно стучал ногтями по твёрдой обложке романа, и даже глаза у меня, наверное, были хищные-хищные…       — Как? — спокойным голосом уточнил я, медленным движением проворачивая книгу в руках.       — Ну так… — запнулась смущённая Славя. — Даже и не знаю, как это сказать… Странно…       Я хотел задать вертевшийся у меня на языке вопрос о том, сколько ей лет, но в последний момент решил, что он сейчас будет звучать крайне неуместно, поэтому спросил:       — Славя, а ты где живёшь?       Из дальнейшего рассказа я узнал, что Славя живёт в небольшой деревушке под названием Вертеловка, семья большая: мать, отец, пятеро детей, где она приходилась сестрой четырём братьям. Есть даже небольшое хозяйство.       — У нас в деревне даже такой красивый яблоневый сад есть, — делилась девочка. — Когда совсем маленькой была я там с подругами гуляла. И очень долго думала, что значат выцарапанные на коре «Петя + Маша 1982».       Девочка смущённо усмехнулась и продолжила:       — Там хорошо было, рядом даже виноградник был, — тут Славя вдруг поникла и сказала: — А потом его выкорчевали… Вот так…       Я удивился, правда, непонятно чему: такой резкой перемене в настроении рассказчицы или самому рассказу.       — Почему? — спросил я.       — Папа говорил, что председателю пришло сверху распоряжение, — грустно сказала Славя. — Я, конечно, не знаю всех деталей, но говорили, что это из-за сухого закона.       Судя по голосу Слави, было очевидно, что этот сад для неё значил очень много.       — Жалко было виноградника… — заключила Славя. Она хотела сказать что-то ещё, но осеклась и, опустив глаза, замолчала окончательно. Разговор, конечно, получился невесёлым, но главное здесь было то, что я смог успокоить внезапно разыгравшееся либидо. В руках я всё ещё держал книгу и водил пальцем по витиеватому тиснёному названию.       Спустя время к нам вернулась Женя.       — Ну что, как нам идейную литературу ставить? — уточнил я, с тоской понимая, что перекур подошёл к концу.       — На уровне глаз, — ответила Женя и плюхнулась на стул. — Сейчас, посижу только немного…       — А что ставить на самые верхние полки? — уточнил я.       — Всё что останется… — безразличным голосом ответила Женя, которой, судя по всему, пришлось оббежать весь лагерь, чтобы найти занятую Ольгу Дмитриевну.       — Хорошо! — бодро за меня отозвалась Славя и поднялась с табуретки.       Я посмотрел на её гибкую спину и длинные ножки. Нет, всё-таки от идеи затащить её в постель я не откажусь. Главное только даже в таком случае думать в первую очередь головой, а потом уже членом. Не хватало мне тут ещё прямо как тот несостоявшийся гетман в ноги ей бухаться…       Напоследок я ещё раз посмотрел на книгу. В конце концов, как бы я не ругал любовные линии этих книжек, лейтмотив у них замечательный. Даже когда многие польские писатели, оглядываясь на жестокую действительность девятнадцатого века, опустили руки Сенкевич всё же смог обратиться к героическому прошлому страны, и все то, что после вышло из-под его пера упорно твердило: «Раньше было гораздо хуже, но даже там мы выстояли и победили». Именно это и внушало мне уважение и трепет перед этим писателем.       Я аккуратно положил книгу на верхушку стопки, с которой её взял, и поднялся с табурета. Пора было заниматься делом.