Каптёрщик

      — А наша любимая партия выделит самому ответственному и трудолюбивому комсомольцу одну златовласую помощницу для выполнения дела… Государственной важности, — ехидно улыбнулся я, делая упор на последнем словосочетании. Я ожидал, что Ольга Дмитриевна таким же ехидным голосом ответит, что для «Златовласой помощницы» у партии другое поручение, но вместо этого она нахмурилась и резко сказала:       — А про неё ты забудь! Слышишь? А теперь за мной!       Ути бозечки, а кто это у нас тут такой злой? Это её что ли из-за вчерашнего разговора так взорвало? Хоть бы Мику постеснялась, а то так своим авторитетом разбрасываться…       — Ладно уж, Мику, в другой раз зайду, — сказал я, откладывая гитару и поднимаясь с табурета. Мику грустно кивнула и уткнулась в нотный стан, но сделала это скорее для вида, нежели для дела.       Переступив через порог, я уже взялся за дверь, чтобы закрыть её, но в последний момент отдернул руку: слишком нехорошие вещи происходят, когда я её закрываю…       Когда мы прошли по узкой дорожке и оказались на площади, я поинтересовался:       — Ольга Дмитриевна, разрешите уточнить, что же за угроза нависла над партией?       Мрачная Ольга Дмитриевна решительно смотрела вперёд и не удостаивала меня ответом.       — Ольга Дмитриевна-а-а-а-а… — елейно позвал я.       — Сейчас всё увидишь, — недобро сообщила она. Мне даже показалось, что в этой бесстрастной на первый взгляд фразе я услышал нотку злорадства. Конечной точкой нашей прогулки оказался бельевой склад. Ольга Дмитриевна поднялась на скрипучую лестницу, посмотрела вниз и недовольно цокнула, видимо, в очередной раз убедившись в моей полной безответственности. На склад она зашла не стучась; Николай Романович в это время сидел за столом и стучал колпачком по столу. Не иначе как подсчитывал мной подсчитанное.       — Николай Романович, мы за краской, — торжественно объявила Ольга Дмитриевна.       — Да-да, возьмите там, в углу, — сказал Николай Романович, почти не отрываясь от бумаги, лишь его мимолётный взгляд сочувственно полоснул меня. Кажется, парой дней назад я так же смотрел на Славю, когда её отчитывала Ольга Дмитриевна. Конечно, вслух никто не объявлял, но нам троим уже было известно, что я на складе больше не прописан. Я поморщился и, чтобы не вгонять себя в инфантильную депрессию, приказал себе думать о предстоящем деле. Однако банка белой краски и кисть утешения мне не приносили. Дело тут не в том, что мне было лень что-то красить, а в том что запах краски, даже очень слабый, вызывал у меня головокружение и рвоту. Тем не менее, говорить об этом Ольге Дмитриевне я не стал, потому что в последний раз чувствовал запах краски когда подрабатывал на стройке пару лет назад. Теперь же я наивно надеялся, что за столько времени краска перестала на меня так действовать.       Как же я ошибался. Стоило мне только взяться за банку и незаметным движением поднести её ближе к носу как вдруг у меня потемнело в глазах. Однако теперь что-то говорить было уже поздно и я, борясь со слабостью, пошёл к выходу.       — Аккуратнее, — на удивление доброжелательно сказала Ольга Дмитриевна, когда я чуть не навернулся с лестницы. Пообещав себе впредь повнимательнее относиться к своему здоровью, я, издал короткое «угу» и кивнул.       — И вот ещё, — добавила Ольга, беря курс на площадь. — Вечером разберёшь свой траходром. На складе ты всё равно больше не появишься.       В общем, ситуация складывалась крайне неприятным образом, ну, а вишенкой на торте стала моя помощница, ожидавшая нас на площади. Нет, не златовласая, а рыжеволосая. Алиса смотрела прямо на нас, а в руках у неё была кисть и обрезанная пластиковая бутылка.       — Ну что, нашла? — спросила Ольга, когда мы оказались рядом с ней.       Алиса что-то пробурчала и повертела перед нами обрезком бутылки.       — Чудно, — отозвалась Ольга Дмитриевна и обратилась ко мне: — Вот видишь, Семён, партия своих в беде не бросает.       После чего стала обрисовывать фронт работ, исходя из которого нам с Алисой следовало подкрасить бордюры вокруг площади, а также кольцо бордюр, окружающих памятник Генде. В общем получалось, что красить с Алисой нам придётся отсюда и до ужина.       — Разрешаю приступать, — сказала Ольга напоследок. — Как закончите краску обратно на склад сдадите.       Потом добавила:       — Смотри, Сёма, за краску головой отвечаешь.       Ну хоть краску доверили, и на том спасибо. Кстати, если уж перед Ольгой я зарекомендовал себя элементом неблагонадёжным, то как она ещё может меня сделать за что-то ответственным, тем более, когда есть другая кандидатура? Видимо, за плечами у Алисы был грешок потяжелее моего. Ну или язычок у нее всё же оказался поострее моего.       — Ладно уж, — сухо сказал я, переливая краску из банки в подставленный обрубок бутылки. — Твоя половина отсюда и до стыка на центре, потом половина кольца.       Алиса пробурчала что-то в духе: «Без тебя разберусь», потом забрала бутыль и принялась за работу. Я в свою очередь отправился на другой конец площади. Так наша штрафная рота приступила к выполнению важного партийного задания. Через полчаса я отметил, что Алиса, видимо, никуда не спешившая, заметно вырвалась вперёд. Сказывались мои частые перерывы, во время которых меня всё больше тяготила мысль о том, что со склада меня всё же попёрли окончательно и бесповоротно, и даже Рюмский не захотел с этим что-либо сделать. Может, потому что вся основная работа на складе переделана и ему моя помощь больше не нужна, а может, Ольга на него чем-то надавила. Хотя что в таком случае может быть у обыкновенной двадцатипятилетней вожатой на пожилого заведующего склада для меня оставалось вопросом.       Сидя на неокрашенном бордюре на почтительном расстоянии от банки с краской, я с неудовольствием отметил, что к концу работ я буду чувствовать себя крайне плохо. Конечно, перерывы помогали преодолеть головокружение (которое, впрочем, заменялось слабой головной болью), но в горле у меня до сих пор стоял ком. В очередной раз обругав себя за столь небрежное отношение к своему здоровью, я вновь поднялся с бордюра и взялся за кисть. Ещё где-то через час, когда Алисе уже осталось покрасить только кольцо, она увидела меня, сидящим на бордюре и, видимо, оценив проделанную мной работу, тоже решила отдохнуть. Оставив краску и кисть рядом с бордюром, Алиса устроилась в тени под памятником Генде. Вытянув ноги, Алиса прислонилась спиной к постаменту и запрокинула голову. Краем глаза наблюдая за Алисой, я заметил, что та тоже бросает в мою сторону короткие взгляды, правда, на таком расстоянии нельзя было понять, что они выражают. Через минуту Алиса, будто бы осмелев, начала беззастенчиво наблюдать за мной, и я понял, что ей о чём-то хочется заговорить. Я же никуда не спешил и, продолжая сидеть, втянул ноздрями воздух, радуясь, что красить приходится под открытым небом.       Наконец-то Алиса поднялась и, борясь с нерешительностью, подошла ко мне. Вглядевшись ей в глаза, я увидел, что смотрит она на меня с опаской. Оно и немудрено: помимо сложившихся между нами отношений, моё и без того хмурое недружелюбное лицо из-за головной боли, наверное, было совсем мрачным.       — Что-то не так? — осведомился я железным голосом.       — Да нет… — смутилась Алиса, но потом всё же высказала: — Я если что только свою половину крашу.       — Ну хорошо, — сказал я, предчувствуя, что это только предлог для того, чтобы подойти. — Что-то ещё?       — Ага… Интересно вот стало, а тебя за что сюда подрядили?       — А с чего ты взяла, что за что-то? — поинтересовался я.       — Перед тем как отправить меня искать бутылку и кисть Оля сказала, что приведёт ещё одного штрафника. Так что случилось?       — Очень откровенно с ней вчера после поверки побеседовал.       — О чём же?       — Судьбу мою решали.       — И что решили? — всё наседала Алиса.       — Решили, что красить мне бордюры до следующего пришествия коммунизма. Ты-то здесь за какие заслуги?       — За буйки заплыла.       — Какие буйки? — не понял я, потому как запах краски работе головного мозга никак не способствовал.       — На пляже, красненькие такие конусы на воде.       — А-а-а… — зло протянул я, понимая, что за неделю так и не был на пляже. Хотя нет, был один раз, когда по поручению Рюмского скамейку подлаживал. Может, оно и к лучшему, что меня со склада прогнали? Хотя бы искупаюсь как все белые комсомольцы. Какое-то время мы посидели в тишине.       — Кстати, а что это за песню ты в клубе играл?       — Я там много чего играл, — пожал я плечами.       — Ну там про жизнь… На моей гитаре.       — А, так ты про долгую счастливую жизнь. Понравилась?       — Очень.       Недаром ведь дверь подпирала. Я согласился потом написать для Алисы текст песни и аккорды, однако, про автора песни пришлось умолчать, потому как Игорь Федорович, нынче летающий где-то снаружи всех измерений, напишет её только в следующем тысячелетии, когда добитый организм всё-таки спустит его на грешную землю. Так мы болтали ещё минут десять, пока я не поднялся, намереваясь уже докрасить бордюр.       — Кстати, ты же на меня не злишься? — спросила вдруг Алиса. — Ну, за тот камень?       — Мы уже за это вроде как поквитались.       — Ну, тогда хорошо, — коротко сказала она и пошла к Генде за краской, а я ещё какое-то время смотрел ей вслед. Всё-таки нет у меня тех чувств, которые были, когда я смотрел на Славю в библиотеке. Дело тут даже не в том, что по красоте Алиса ей в чем-то проигрывала, просто не вижу я в ней девушки. Для меня это парень, по какому-то недоразумению оказавшийся в юбке. С ней можно и похабные шутки шутить, можно и пиво попить и даже в тормозной системе своей машины предложить поковыряться, словом, в быту с такой боевой подругой будет весело. Однако, опять же, не вижу я в ней ничего женственного, даже если просто поматросить и бросить. Можно было бы предположить, что она стала бы скромной послушной девочкой, если бы я начал строить с ней отношения или даже семью, но не верю я, что такое бывает. Восемнадцать лет, девушка уже сформирована, поменять её нельзя. Можно показать, кто в доме главный, но не поменять. А захочется ли мне всю жизнь показывать ей, что в нашем общем счастье ведущий — это я? Едва ли. Проще уже искать девушку, которая это заранее знает и принимает. Их, конечно, маловато и на всех не хватит, но Славя всё ещё напоминает мне о том, что у нас такие не перевелись…