Каптёрщик

      — Кстати, ты же на меня не злишься? — спросила вдруг Алиса. — Ну, за тот камень.       — Мы уже за это вроде как поквитались.       — Ну, тогда хорошо, — коротко сказала она и пошла к Генде за краской, а я ещё какое-то время смотрел ей вслед. Всё-таки нет у меня тех чувств, которые были, когда я смотрел на Славю в библиотеке. Дело тут даже не в том, что по красоте Алиса ей в чем-то проигрывала, просто не вижу я в ней девушки. Для меня это парень, по какому-то недоразумению оказавшийся в юбке. С ней можно и похабные шутки шутить, можно и пиво попить и даже в тормозной системе своей машины предложить поковыряться, словом, в быту с такой боевой подругой будет весело. Однако, опять же, не вижу я в ней ничего женственного, даже если просто поматросить и бросить. Можно было бы предположить, что она стала бы скромной послушной девочкой, если бы я начал строить с ней отношения или даже семью, но не верю я, что такое бывает. Восемнадцать лет, девушка уже сформирована, поменять её нельзя. Можно показать, кто в доме главный, но не поменять. А захочется ли мне всю жизнь показывать ей, что в нашем общем счастье ведущий — это я? Едва ли. Проще уже искать девушку, которая это заранее знает и принимает. Их, конечно, маловато и на всех не хватит, но Славя всё ещё напоминает мне о том, что у нас такие не перевелись…       «— В чем сила, брат?       — Во сне сила. И у того ее больше, кто спит крепче. » © мультфильм «Добрыня Никитич и Змей Горыныч»       Спустя время, когда Алиса уже покинула меня, я всё-таки докрасил до оставленной белой черточки на бордюрном кольце и выдохнул. Похоже, мои мучения подошли к концу. Я с отвращением хлопнул крышкой по банке и, положив на неё кисть, взялся за маленькую дужку. Теперь на склад. Когда лестница подо мной скрипнула, я услышал какую-то подозрительную суету и мне даже показалось, что что-то звякнуло. Не теряя ни секунды, я дернул ручку двери и вошёл внутрь. Рюмский как раз закончил ковыряться под столом и резким движением выпрямился на стуле.       — Я краску принёс, — объявил я, ставя краску в тот угол, с которого брал её, после чего пошёл разбирать лежанку.       — Угу, — коротко ответил Рюмский и будто бы уткнулся в какую-то бумагу, а когда увидел, что я пошёл разбирать лежанку нетерпеливо спросил: — Что-то ещё?       — Ага, приберу за собой и пойду, — сказал я, направляясь к тому, что Ольга весьма справедливо окрестила «траходромом». Пока я складывал одеяло и скатывал матрас Рюмский настороженно поглядывал на меня и ёрзал на стуле. В свою очередь я думал, чего же он так боится. Уж я-то знаю, что Рюмский любит принять на грудь, но если он хочет поиграть в шпионов, то что поделать?       Когда я пошёл на выход, Рюмский вдруг сказал:       — Ты это… Извини, что так получилось.       Тут меня и осенило. Вот как вожатая его за задницу взяла. Может, пообещала директору доложить о его пороке или куда повыше. Рюмскому же такие пятна на личном деле не нужны, а от одного помощника можно и отказаться, тем более что львиная доля работы уже сделана.       — Ничего страшного, — ответил я и вышел.       Когда я шёл домой, меня всё ещё не отпускало произошедшее. Хотя я и не надеялся, что Рюмский будет стоять за меня насмерть, но всё равно был немного разочарован. Только после отбоя, лёжа в кровати, я осознаю, что сделал из мухи слона. А за что Рюмскому стоять насмерть? Он всего-то сдал меня на руки моей же вожатой, а не чекистам на Лубянку. Да и потом, смена кончается меньше чем через неделю, коллектив разъедется, ведь лето не бесконечное, так что не плевать ли на то, что со мной будет в эти последние пару деньков? Тут же на ум мне придёт одна книжка Сэлинджера, где один взрослый мужчина рассказывает мальчишке, что признак незрелости ума — это желание умереть за идею, а признак зрелости — желание за неё жить. А я-то, дурачок, уже чуть себе терновый венок на голову не надел.       Все эти мысли посетят меня после, а пока я страдая от слабой, но уже надоевшей за целый день головной боли, шёл к себе домой. До ужина у меня оставалось ещё что-то около сорока минут и я планировал полежать на кровати. Вернувшись домой, я прикрыл дверь и, сбросив обувь, бросился на кровать. Лёжа на спине и чувствуя под собой мягкий матрас, я закрыл глаза. Мне стало намного легче. Если до этого моя голова напоминала камеру, переполненную сжатым воздухом, то теперь этот воздух будто бы со свистящим «пшшшшш» выходил у меня из головы и переставал давить на виски. Наконец-то боль отпустила совсем, но открывать глаза не хотелось. В тот момент я совсем забыл, что мне ещё нужно идти на ужин, а темнота под веками манила за собой. Мне приснился очень странный сон. Как будто бы я метался среди ночи по медпункту и что-то искал. Потом, чертыхнувшись, я понял, что ищу одеяло. Правда, непонятно, почему здесь, а не на складе, где их море. Перерыв все, я подошёл к Славяне, которая лежала на кушетке и куталась в мой китель.       — Извини, — непонятно за что извинился я. — Ничего нет. Подожди, сейчас сбегаю принесу.       — Не надо, — сказала Славя. — Может, ты ляжешь рядом со мной? Так будет теплее.       — А ты уверена, что это… Что… Это нормально? — спросил я, хотя и не видел в этом ничего криминального.       — Значит, нельзя? — расстроено спросила Славя.       — Нет, почему, — почему-то нерешительно разулся я и лёг рядом с ней. При этом я чувствовал себя как-то неловко. Как запуганный крепостной, внезапно услышавший от барина доброе слово. В общем, цирк какой-то. Лежал я при этом съёжившись на самом краю кушетки, а Славя прижималась ко мне и о чём-то ласково мурчала. Потом она уснула, кажется, я тоже. Внезапно я услышал стук в дверь. Стучали громко и настойчиво, после чего дверь открылась и в дверном проёме появилась Ольга Дмитриевна, одетая в повседневную военную офицерскую форму с майорскими погонами. Дверь была распахнута, но в неё всё ещё почему-то стучали. Ольга Дмитриевна пошла на нас со Славей, но вдруг поскользнулась и бухнулась на пол. Тут в медпункт вошла Ульяна в пилотке и с трёхлинейкой наперевес и пошла строевым прямо по Ольге Дмитриевне, после чего начала ходить кругами. Славя мирно спала, а Ольга протянула руку и принялась трясти меня за ногу и упрекать в том, что я нарушаю режим дня.       — Отставить, — зачем-то сказал я ни то Ольге Дмитриевне, ни то Ульяне. — Команды не было.       Ульяна между тем строевым подошла к кушетке и, остановившись, выполнила команду «к ноге» так, что приклад трёхлинейки приземлился прямо на голову вожатой. Голова тут же рассыпалась как сердце Данко под ногой невежи, цепкая скрюченая рука скользнула от ноги вниз, а Ульяна закричала:       — Рота, подъём!       Я подскочил на кровати и принялся искать армейские тапочки, а после увидел перед собой ошарашенную Мику. Японка, приложив руку к груди и прижавшись к шкафу, испуганно смотрела на меня.       — Сёма! Прости! — залепетала она. — Просто папа рассказывал, что от этого после армии очень быстро просыпаются!       — А откуда ты знаешь, что я был в армии? — спросонья удивился я.       — Так ты же в форме приехал! Рассказывал, что на военного учился и вот… Разве это не одно и то же?       — Почти, — угрюмо соврал я, хотя в глубине души радовался, что услышал эту команду от Мику, а не от дневального. — Но больше так не делай.       — Хорошо! Только тебя ждут все на площади! Я вот и прибежала за тобой!       — Вот… Холера! — я тут же принялся обуваться.       — Тут сначала Славя за тобой хотела сбегать, а потом меня отправили! А ты тут спишь… Но ты не подумай, я не злюсь, такое бывает и…       — Пошли! — перебил я Мику, и мы побежали на площади.       На площади остался только наш отряд, остальные уже ушли в столовую. Из всего отряда злое лицо было только у вожатой, остальные встретили нас равнодушно — всё равно нужно было ждать около столовой, пока поедят младшие отряды.       — О, видно куранты уже отбой прозвонили, — без злобы подколола Алиса.       — Ну всё, пошли, — сказала Ольга, когда мы с Мику присоединились ко всем.       В столовой, сев за стол, я увидел, что Славя идёт прямо ко мне, но в последний момент её окликнула Ольга и позвала к своему вожатскому столику. Славя напоследок бросила мне грустный обречённый взгляд и поплелась к Ольге. Я только усмехнулся ей вслед и покачал головой. Интересно, Ольга теперь до конца смены будет держать Славю подле себя? Я вспомнил один июль, который я, будучи ещё ребёнком, провёл в оздоровительном лагере. У вожатых был бы там целый гарем, если бы они действовали точно так же. С одной стороны всё это очень потешно, а с другой ничего не поделаешь, такая у Ольги работа.       Как раз, когда я обо всём этом думал, Ольга глянула на меня устало и злобно, мол: «Опять из-за тебя трястись и ночами не спать». В этот момент мне стало её жаль. Я сердобольно усмехнулся и принялся за ужин. В этот момент ко мне подсела Мику.       — Приятного аппетита! — сказала японка.       — А как по-японски будет? — поинтересовался я.       — Итадакимасс! — звонко сказала Мику.       — Итадакимасс. — Сказал я. С этим и принялись за еду.       — Слушай, а что ты до ужина делал? — поинтересовалась Мику.       — Бордюры красил.       — Просто когда ты сегодня ко мне пришёл ты такой… Жизнерадостный был, а потом я тебя в окне увидела, когда ты со склада шёл на тебе лица не было. Что-то случилось?       — Да нет… Устал просто. Вот и прилёг…       — Это правильно. Мне кажется, и в школах надо тихий час сделать. А то до ночи делаешь уроки, а в школе потом ещё и сиди чуть ли не до двух часов. И спать даже некогда.       — Ну для этого тебе надо было родиться в Японии, — рассмеялся я. — Там такое практикуется. Кажется, инемури называется.       — И-не-му-ри, — по слогам произнесла японка. — Присутствовать и… Спать?       — Именно.       — Это как? — поинтересовалась Мику.       — Это когда ты приходишь на работу и в обеденный перерыв спишь часа полтора-два…       — Здорово! — сказала Мику.       — Не очень, — ответил я. — Понимаешь, японцы — народ трудолюбивый; они гордятся тем, что порой работать приходится даже ночью в ущерб сну и спят в среднем шесть часов. Но организм у японского и советского гражданина одинаковый и требует восьми часов здорового сна. Вот и получается, что в Японии такой сон на рабочем месте даже одобряется обществом. Считается, что человек, спящий на рабочем месте, беззаветно работал на отчизну всю ночь. Есть, конечно, свои оговорки, например, нельзя спать перед начальством — считается, что ещё слишком рано уставать молодому специалисту, ещё не почувствовавшему на своей шкуре хронического недосыпа, но в целом в обществе это поощряется.       Всё это жуть как напоминало мне армию. Спящий на посту срочник может вызвать у простого гражданина сочувствие, а у начальника караула — справедливое негодование, хотя тот сам дал ему поспать в караулке всего тридцать минут за сутки. И это при том, что этот срочник, возможно, уже на протяжении нескольких месяцев заступает в караулы через сутки. Нужно ли говорить, что японцам я не завидовал?       — Интересно, значит, начальству спать можно, а остальным — нет?       — Вроде того.       — А откуда ты всё это знаешь? Разве у тебя тоже есть родственники в Японии? — поинтересовалась японка.       — Нет, просто прочитал, — смутился я. Это от того, что в Японии вся эта система еще только начинает практиковаться, а такого понятия как «инемури» попросту не существует.       — Где прочитал? — жадно спросила Мику.       — В журнале каком-то. Не помню точно.       Мику с сожалением замолчала. Видать, туговато в Советском Союзе с информацией о Японии. Вот и поумничал, хорошо хоть про Аокигахару рассказывать не начал. Даже и не знаю, как бы выкручивался…