Каптёрщик

      До лагеря мы добрались без приключений. Оба уставшие и голодные. В лагере в это время уже начался обед и мы поспешили на склад, где хотели сгрузить доски, после чего быстро идти в столовую. Рюмский ждал около склада и, заложив руки за спину, нервно расхаживал туда-сюда. Увидев нас, он приободрился.       — Да вас хоть за смертью посылай, — сказал Рюмский. — Просил же до обеда вернуться.       Я в свою очередь рассказал Рюмскому о наших приключениях и о тропинке, по которой мы должны были пройти и которой не оказалось.       — Какая тропинка? — удивленно спросил Рюмский.       — Ну… Та, на которой мы должны были оказаться, когда дошли до края лагеря, — не менее удивленно ответил я.       — Не мог я вам ни про какую тропинку сказать, потому что ее и нет, — сказал Рюмский. — Я же вам сказал дойти до уреза и двигаться вдоль него… Ох, дурачки…       Я точно помнил, что Рюмский что-то и про тропинку говорил, но спорить не стал, потому что во-первых, не видел смысла, а во-вторых, очень хотел кушать.       — Ладно уж, — сказал Рюмский. — Идите есть, а тебя, Сеня, я жду после обеда. Будем полками заниматься.       С этими словами Рюмский зашел на склад и запер дверь, а мы с Сашей посмотрели друг на друга, мол: «Что это сейчас было?», пожали плечами и пошли в столовую.       Золотые звезды в темном полотне,       Черно-белым светом озаряют мрак,       Кукурузный самогон в глухой норе,       И на лебедином озере бардак… © Луна       Когда обед кончился я вышел из столовой и тут же услышал шипящий звук.       — П-с-с-с-с… — я повернулся и увидел два красных хвоста, торчащих из-за угла. Похоже, это наш клиент. Я осторожно соскочил с крыльца и пошел туда. Хвосты спрятались, и я, повернув за угол, увидел вытянувшуюся Ульянку, на щеках у которой красовалось по две зеленые полоски.       — Товарищ ефрейтор, разрешите обратиться, рядовой Советова? — Ульяна приложила руку к виску.       — Обращайтесь.       — Ваше задание выполнено! Вот шифровка! — с этими словами девочка торжественно вытянула вперед общую тетрадку с зеленой обложкой.       — Ах… Шифровка, — задумчиво сказал я, открывая важный документ. На первой странице обнаружилась витиеватая, на весь лист, надпись «Каракули да натюрморты», выполненная синей ручкой. Я перевернул страницу и обнаружил, что она исписана сентиментальными в четыре строки стишками. Как сказал бы Маяковский: «Ревплаксивыми». В конце каждого такого стишка имелась подпись «Луна». Похоже, псевдоним.       — Ну что ж, рядовой Советова, — я прокашлялся и приложил руку к виску. — От лица командования и наших доблестных вооруженных сил, объявляю вам благодарность.       — Спасибо! — отозвалась рядовая.       — Когда вам объявляют благодарность следует отвечать: «Служу Республике Бе…» то есть «Служу Советскому Союзу!»       — Служу Советскому Союзу! — четко сказала Ульяна.       Я уже собирался расспросить, какой же штаб хранит у себя такие шифровки, но нервничающая Ульяна сказала:       — Разрешите идти? Я уже должна быть в отряде на тихом часу.       — Идите, — разрешил я и, оставшись наедине, прислонился к стене и принялся листать тетрадь. Стишки с тоннами ванили и не оправдавшихся девичьих грез бежали со страницы на страницу. Наверняка писала школьница, но, надо отметить, очень начитанная школьница. Надутый алый парус, повисшее голубое облачко. Я уже собрался закрыть тетрадь, как вдруг наткнулся на занятное четверостишье:       Муж пришёл домой с тяжелой службы,       Разряжает воронёный пистолет,       Но напрасно, ведь жена из чистой дружбы,       Делает любовнику минет Луна       А вот это уже любопытно. Я пробежал глазами еще парочку страниц и понял, что впереди веселья много, а сентиментальная школьница постепенно превращается в отпетую нимфоманку. Кажется, я даже покраснел, до того было неожиданное превращение. Я решил почитать потом и, отнеся тетрадку в домик, быстрым шагом направился на склад. Пока я разбирал принесенные доски меня не оставлял вопрос: все-таки из какого отряда эта школьница? Может, вожатая какая-нибудь балуется или помощница вожатой, вон хоть Калька или Женя та же. В тихом омуте, как говорится…       Когда я разделил доски на «и так сойдет» и пригодные нужно было сделать на них разметку, распилить и уложить на железную раму. Рюмский взялся помочь с разметкой. Вооружившись сантиметровой лентой, он вручил мне ее конец, а сам принялся разматывать ее и натягивать на доску.       — Там полметра надо, — сказал я.       — Угу, — отозвался Рюмский, стараясь удержать ленту в заскорузлых неуклюжих пальцах. В какой-то момент он остановился и посмотрел мне в лицо. Я тупо уставился на него. Наступила тишина.       — Ну что, сколько там? — потеряв терпение, спросил Рюмский.       Я посмотрел вниз.       — Ноль…       Рюмский удивленно посмотрел на меня, потом сообразил, что ленту разматывает он и громко выматерился.       — Ну что ж, случается, — понимающе улыбнулся я.       Вскоре, когда с разметкой было покончено, Рюмский покинул меня, предоставляя мне возможность доделать всю остальную работу. Оставшись наедине, я вновь вспомнил про тетрадь, и вновь загадка об авторстве настойчиво отвлекала меня от работы, кроме того, хоть я и не жаловал поэзию, мне не терпелось почитать еще. Все-таки нужно будет расспросить рядовую Советову, где она раздобыла такую занятную шифровку (не сама же для меня писала), ну, а пока наконец-то заняться делом. В этот момент я заметил, что большой палец лежит прямо под зубами отрывисто рычащей ножовки. Больше мысли о тетради, ужине я в голову не пускал. Спустя время на ум пришла светловолосая комсомолка и вопрос о том, как же мне дальше продвигать свои дела. Вскоре вопрос сменился совершенно невнятной мыслью о тепле тела прижимающейся ко мне девочки, ее руках. В общем, эту мысль я мог бы развивать еще долго, но, к счастью, ножовка в какой-то момент соскочила и больно полоснула меня по пальцам. Ножовка выскочила из руки и ударилась о пол, а я глянул на пальцы и выматерился. По безымянному, среднему и указательному быстро растекалась кровь. Мизинец отделался легким испугом и царапиной на ногте.       — Твою мать! — прорычал я ни то от нарастающей боли, ни то от отсутствия поблизости какой-нибудь ненужной тряпки. Пришлось все бросить и быстрым шагом направиться в медпункт. Дорога до медпункта была недолгой, но за то время, пока я шел кровь уже успела окрасить пальцы в красный цвет. Я взлетел по ступенькам и постучался в дверь.       — Войдите, — разрешил томный голос.       Я вошел. Виола вполоборота вальяжно сидела на стуле, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. В руках она вертела ручку.       — Ах, гусар пожаловал. Что, на дуэли поранился? — кивнула Виола на руку.       — Точно так-с! — прошел я и сел на кушетку.       — С кем хоть сражался? — спросила медсестра и принялась рыться в верхней шуфлядке.       — С корнетом Ножовкой, — сказал я. — Подлый трус ударил меня исподтишка.       — И как же его угораздило так промахнуться? — риторически спросила Виола и достала из ящика пачку с бинтом, вскрыла и принялась по очереди перебинтовывать пальцы. Я обратил взор на стол, на котором лежал раскрытый сканворд. Медсестра проследила за моим взглядом и спросила.       — Вот скажи мне, гусар, как раньше называлась щека. Шесть букв.       Я пригляделся. Открыта была первая буква «Л» и пятая «Т». Я напрягся, но на ум ничего не шло.       — Да вот не могу вспомнить. В голове вертится, а вот вспомнить не могу. Ни то лакита, ни то лапита… Тьфу.       Медсестра посмотрела в клетчатое поле. Нужно отметить, что при этом она на автомате вязала узелок на бинте. Видимо, Виола совершила уже массу таких перевязок.       — О, вспомнила, царская ткань — это парча, — закончив с узлом, Виола быстро схватилась за ручку и вписала слово. Теперь в прежнем слове открытыми оставались первая и вторая «Ла» и пятая «Т». — В правильном направлении мыслишь, гусар.       Когда Виола взялась перебинтовывать третий палец меня осенило.       — Вспомнил. Ланита.       Виола бросила взгляд на сканворд.       — Браво, гусар. Мы с тобой победили эту головоломку… Что же касается дуэлей, то надо внимательнее быть, а не о дамах думать.       Я сделал вид, что пропустил это замечание мимо ушей. Виола очень кратко и обстоятельно подвела черту под тем, что случилось в ближайшие пятнадцать минут. В моей ситуации, пока я жду автобуса, нет ничего криминального в желании переспать с хорошей девочкой, но влюбляться в нее мне категорически противопоказано. Во-первых, я в совершенно другом измерении и не знаю, где могу оказаться завтра, а во-вторых, я в лагере, где уместен разве что короткий роман. Посему, ступая на тропу ловеласа, нужно было не забывать, что я хожу по очень тонкому льду и если этот лед, ни дай бог, треснет, то под ним меня будет ждать ворох вагиностраданий и душевного мазохизма.       Когда перевязка была окончена я поблагодарил медсестру и покинул медпункт. Оказавшись на складе, я аккуратно согнул забинтованные пальцы и поднял лежащего на полу корнета Ножовку. Оставшуюся часть дня я отработал без приключений, а ближе к ужину еще раз выбрался за территорию лагеря за досками, потому что того, что мы принесли с Сашей не хватило. К ужину, как и к обеду, я опоздал, вследствие чего у меня состоялся серьезный разговор с вожатой и Рюмским.       Когда я сгрузил доски у склада и пошел в столовую, там меня со всем отрядом поджидали вожатая и Рюмский. Отряд уже поужинал и собирался уходить. Увидев меня, вожатая сказала:       — О, а вот и пропажа. Становись в строй, там тебе все равно ничего не осталось.       Я даже и не знал что ответить. Нужно сказать, что ребята из нашего отряда занимались работами только первую половину дня, а дальше по распорядку у них наступало свободное время, в то время как я на складе работал до ужина. Такова была цена за мое желание уйти от распорядка дня, и я даже не надеялся, что администрация лагеря такому дурачку, как я, скажет «спасибо», но вот оставлять в таком случае меня без ужина было верхом неблагодарности. В то, что детвора выгребла все подчистую мне не верилось. Обязательно найдется ребенок, которому не нравится сечка или бигус со скумбрией. Да что там, хоть хлеб с водой-то останется. Я уже хотел встать в строй, а завтра во второй половине дня бросить работу, но Рюмский вступился за меня.       — Да ладно тебе, Оля. Там еще осталось и ты прекрасно это знаешь, — потом обратился ко мне. — Иди, мальчик, ты заслужил.       — Семен, — серьезно сказала Ольга. — Становись в строй.       Я встал в конце строя рядом с фиолетоволосовой девушкой. Она была единственной из моего отряда, с кем я за три дня не познакомился. Несмотря на то, что весь отряд был заинтересован, чем закончится конфликт Рюмского и Ольги, эта девушка единственная смотрела куда-то в небо и думала о чем-то своем. Причем это «свое» было чем-то печальным.       — Оля, не трогай Сеню, — не уступал Рюмский. — Человек делом занимался.       — Вот я сейчас к директору пойду и уточню, что же это за дело было такое важное, что можно на распорядок дня плевать с высокой колокольни, — заводилась Ольга. Тогда еще директор был на месте.       — Уточняй, — спокойно сказал Рюмский и обратился ко мне. — Пошли, Сеня.       Даже и не знаю, что меня заставило покинуть строй и вместе с Рюмским подняться на крыльцо.       — Семен! — Грозно окликнула меня вожатая. Тут за меня вновь вступился Рюмский.       — Оля, веди на площадь отряд, а я отведу Сеню в столовую. А после мы вдвоем пойдем к директору, если тебе это покоя не дает. Там и разберемся.       Ольга поморщилась, но уступила Рюмскому.       — Идем, — обратилась она к отряду, и небольшая комсомольская коробочка двинулась по плитам в сторону площади. Я же вместе с Рюмским вошел в столовую. Я ожидал, что сейчас Рюмский будет возмущаться тем, что я вновь опоздал на прием пищи, но, к моему удивлению, он ничего не сказал, просто показал меня поварихе, коротко обрисовал суть дела и, пожелав приятного аппетита, ушел. Повариха, святая женщина, и без того накормила бы меня, а после рассказа Рюмского и вовсе расчувствовалась и вдобавок к остывшей каше и чаю даже отыскала булочку с изюмом.       Я не знаю, о чем говорили у директора Рюмский и вожатая, скажу только, что со следующего дня Ольга Дмитриевна больше не донимала распорядком дня, полностью предоставив меня Рюмскому. Конечно, как уже знает читатель, через неделю все поменяется, но пока я мог дышать полной грудью, не торчать на построениях, просыпаться незадолго до завтрака, а по вечерам улучать момент и даже ходить со своей девочкой на свидания. Конечно, работать мне приходилось больше, но делать нечего, свобода никогда и никому не давалась просто так.