Каптёрщик

      — Зачем? Нельзя же так! — сердобольно и веско сказала она. На этот раз опешил я и даже не знал, что ответить. Для меня это «Нельзя же так» было за гранью понимания, было невозможно так же, как сражающийся в море конный рыцарь.       — Нельзя ее так оставлять, — решительно сказала Славя. — Поговорим потом.       Пытаясь хоть как-то объять произошедшее, я машинально кивнул и Славя побежала за Ольгой. Такое твердое поведение Слави стало для меня новинкой. Только выражалась эта твердость в том, чтобы помириться с человеком, который давеча оскорбил тебя в лицо. На такой вид твердости я был категорически не способен, однако в глубине души одобрял поступок Слави. Одобрял настойчивость, с которой она шла на примирение.       Я устал от тишины,       Тишина свинцовой кастрюлей повисла над нами,       От нее в жопе щекотно и суетливо,       От нее умирают свирепые ежики,       Бейте в черный барабан,       Мозгами полейте обои на стенах,       Ротовым отверстием издавайте       протяжные звуки поезда,       Который устал от ржавого здравомыслия рельсов.       Поезд с моста пиздык! © Е. Летов       Спустя пару часов прогудел горн — время было к обеду. Мы с Сашей и Сергеем убрали шашки и пошли на площадь. Двухшереножный строй (или какое-то его подобие) гудел и ожидал команды на движение. Пионеры из третьего и четвертого отрядов уже были здесь; вскоре к ним, держась за ручки, присоединились октябрята из пятого отряда. Дело осталось только за комсой из первого и второго отрядов, стекающихся на площадь с разных сторон. Когда наше трио подошло к строю, Саша и Сергей оказались в паре, а я пошел к Славяне, рядом с которой стояла Мику. Мне не терпелось узнать, как прошли переговоры. Мику увидела меня первая и, понимающе улыбнувшись, уступила место. Я встал рядом. Славя посмотрела на меня, но тут же отвернулась.       — Как все прошло? — спросил я, хотя уже и понял, что все прошло отвратительно.       — Нам нельзя быть вместе, — тихим голосом сломанного человека сказала Славя.       — Девочка, расскажи, что случилось?       Тут рядом со строем выросла Ольга Дмитриевна, как обычно мрачная и недовольная. Увидев меня со Славей, она ничего не сказала, однако ничего хорошего это не предвещало, так же как не предвещало ничего хорошего царю Самуилу вернувшаяся с Клейдиона слепая болгарская армия. Все были в сборе и длинная колонна двинулась вперед. Славя сказала:       — Сема, я не хочу, чтобы у тебя из-за меня были проблемы.       — Какие еще проблемы? — спросил я, догадываясь, о чем шла речь.       — Ольга Дмитриевна сказала, что если все так продолжится, то тебя выгонят из комсомола, а это волчий билет… А я хочу, чтобы ты военным стал, но с волчьим билетом…       Дальше последовала неровная слезливая речь. Причем, слезливая в прямом смысле слова. Я энергично вздохнул и ответил:       — Девочка, я сам решу, кем я хочу стать.       Однако Славя этого и слушать не хотела, и мои доводы оказались бессильны. Да и я вдруг задумался, а зачем мне ее переубеждать? Не расставаться ли нам в конце смены? Да и не следует ли сказать Ольге Дмитриевне «спасибо» за то, что она предоставляет мне такую уникальную возможность закончить эти отношения? Как ни крути, я уже получил то, что хотел, пора двигаться дальше. Приняв это решение, я почувствовал тоску, но осознание того, что я все делаю как надо ободрило меня. Тоска же в скором времени отпустит.       После обеда я прямо от столовой двинулся в музыкальный клуб. Мику еще не было — она обедала, да и непонятно было, пойдет ли она сразу после обеда в клуб. Я поднялся на веранду и сел на лавку около двери. Внезапно, глядя на двух маленьких птичек, ретиво воюющих за место на кроне дуба, я почувствовал умиротворение. Может, хоть теперь вожатая отцепится от меня, хоть теперь, в последние деньки смены, я отдохну вместо того, чтобы всякие полки на складе делать. Жаль, конечно, что вставать и идти есть придется строго по сигналу горна, ну да черт с ним. Прожил же как-то полтора года по такому принципу.       Спустя десять минут на прямой дорожке показалась Алиса. Девочка решительно шагала вперед, а рядом с ней суетилась Мику и что-то оживленно рассказывала. Для полноты картины не хватало только, чтобы Мику прыгала вокруг Алисы туда-сюда. Когда девочки подошли чуть поближе я услышал, что они обсуждали творчество Вити Цоя. Меня они увидели в самый последний момент и стыдливо замолкли, будто бы это было чем-то интимным.       — О, Сеня, а ты здесь для чего? — спросила Мику.       — Я как обычно: гитару помучать, — отозвался я.       — И правда, что-то я сразу не сообразила, — сказала Мику. — А то ты то зайдешь, то не зайдешь. А мне так скучно бывает без твоих песен и…       Мику говорила необычно быстро, практически неразборчиво. Благо, Алиса помогла с переводом:       — Это она говорит: «Сеня, втрескалась в тебя без памяти, забирай меня из социалистической духовки на японские острова! Я готова!»       — Алиса! — перебила явно обиженная японка.       — Да ладно, не стесняйся, — потом Алиса обратилась ко мне. — Вот представляешь, Сеня, всю дорогу от столовой только и жужжала, какой Сема лапочка.       — Ну! — воскликнула красная Мику.       — Да хорошо, шучу-шучу… — сказала Алиса и глубокомысленно добавила: — Хотя в каждой шутке есть доля правды…       Я слушал и удивлялся. Нет, я знал, что Алиса шутит, но никак не мог поверить, что еще полторы недели назад ударил ее, такой она нынче казалась мне беззаботной. Как будто наше знакомство было просто дурным сном.       — Прошу! — Мику отперла дверь и мы втроем зашли в клуб. Алиса тут же взялась за свою гитару и села на табурет. Я взял классическую гитару и осмотрелся в поисках стула. Ничего не было, я уже подумал, что придется довольствоваться полом, но услужливая Мику вынесла для меня из небольшой подсобки грубый колченогий табурет. Сама японка устроилась на одноногом табурете возле рояля. Алиса уже дергала отдельные струны, вслушивалась и ворочала колки. Я же на слух настраивать гитару не умел, поэтому просто взял несколько аккордов и нашел звучание удовлетворительным.       — Кстати, Сеня, — сказала Алиса из своего угла. — Пока не забыла: напиши мне текст долгой счастливой жизни.       — Не вопрос, — сказал я. — Давай лист и ручку.       Ни того, ни другого у Алисы не нашлось, и гостеприимной Мику пришлось снова уйти в подсобку. Там отыскался огрызок карандаша и нотный лист. Я перевернул листок чистой стороной и взялся писать. Пока я писал Алиса расспрашивала меня:       — А чья она, кстати?       — Да так, один знакомый написал, — ответил я, не поднимая глаз.       — Кто он?       — Ты его не знаешь.       — И все же.       — Вася Пупкин. Говорит о чем-нибудь?       — Нет.       — То-то и оно… — ответил я.       В разговор вмешалась Мику:       — Сеня… — осторожно сказала она. — Может, этот Вася Пупкин — это ты?       — Нет… Так, не сбивайте.       «Вот ведь блохи кусачие», — думал я, вспоминая аккорды и стуча карандашом по бумаге. Закончив, я передал листок Алисе, после чего еще раз исполнил песню. Алиса пробежала по листку глазами, потом положила листок на колено и взялась за гриф. Что я могу сказать, пела Алиса с технической точки зрения, хорошо, но все равно что-то не то. Так и хотелось сказать: «Девочка, хватит этого бабского нытья! Пой так, будто тебя в подвале всю ночь истязало Гестапо!». А тут я слышал что-то грустное и заунывное, и мне чертовски не хватало мрачного и отчаянного. Нет, нельзя ей петь таких песен, ей бы чего-нибудь простого, жизнерадостного, ну или просто тоскливого, но исступленное ей противопоказано.       — Ну как? — закончив, спросила Алиса.       — Красиво. — Ответила Мику.       — Недурно, — сказал я. — А что еще умеешь?       — Много чего, — ответила Алиса. — Давайте по одной песне играть… Мику, ты как?       — Давайте, — охотно согласилась Мику. Я тоже был не против.       И пошло-поехало. Я сообщил, что в здании театра скоро будет детский приют, потом пришла очередь Мику, которая, приняв гитару из моих рук, рассказала о том, как светло от месяца. Круг замкнулся. Алиса сказала, что пачка сигарет в кармане — это хорошо, а я рассказал, как маленький принц возвращался домой. Мику ответила, что мы идем сквозь дождь и слякоть, через грохот площадей; Алиса рассказала, каково это гулять с восьмиклассницей. Я вспомнил предыдущую песню Мику и сказал, что грохот площадей ей померещился, а идем мы в тишине. Наступила очередь Мику, но только та приняла из моих рук гитару, как дверь в клуб отворилась и на пороге показалась вожатая. Ольга Дмитриевна беглым взглядом окинула помещение, словно бы хотела нас в чем-то уличить, потом ее глаза замерли на нашей тройке. А конкретнее на мне.       — Сеня, пошли. — Коротко сказала вожатая.       — Куда? — спросил я, не понимая, чем опять не угодил этой женщине. Со Славей вроде разошелся, вроде как даже без пафосных сцен.       — Надо Рюмскому помочь на складе белье по полкам раскидать. Завтра директор вернется, возможно, будет проверять. Пошли!       Вероятно, Ольга Дмитриевна имела ввиду те тюки, которые я в свое время оставил рядом с входом, чтобы потом можно было в конце смены сразу же перетянуть их к машине, которая должна была их забрать и отвезти в химчистку. До приезда директора никому до них дела не было, а теперь вот руководящие лбы забоялись, что могут по шапке получить за «беспорядок».       — Не сегодня, Ольга Дмитриевна. — Ответил я.       — Там сегодня надо. Идем! — не поняла вожатая.       — Ничего не знаю, — пожал я плечами. — Есть распорядок дня, согласно которому у меня сейчас свободное время. Вот если завтра в первой половине дня, тогда другое дело… Да и не вы ли мне давеча сказали, что я на складе больше не появлюсь?       В последней фразе моя невозмутимость сменилась ехидством. Ольга Дмитриевна, до которой наконец-то дошло, сверкнула глазами и сказала:       — Ну подожди, поговоришь завтра с директором…       И была такова. Наверное, пошла подряжать Сашу и Сергея. Алиса и Мику широко раскрытыми глазами смотрели на меня.       — Сема, — тихонько сказала Мику, словно я только что разбил дорогущую вазу. — Это же…       — А нормально ты ее на место поставил, — перебила ее Алиса. — Коротко и ясно.       Мне не хотелось на этом долго зацикливаться.       — Мику, твоя очередь. — Кивнул я на гитару в руках японки.       — Ах, да… — Мику поставила аккорд и начала игру.       Так мы сидели до самого ужина. За это время я успел написать Алисе текст песен «На двоих» и «Солнцеворот». Напоследок я исполнил «Колыбельную» и наша тройка стала собираться на ужин. Мы с Алисой вернули гитары на место, а Мику занесла в подсобку колченогую табуретку.       — Хорошо посидели, — грустно сказала японка, закрывая помещение клуба. — Жаль, что мы так только под конец смены собрались.       — Какой еще конец? — весело сказала Алиса. — Три дня впереди. Можно, кстати, после ужина продолжить.       — Ну это без меня, девочки, — улыбнулся я. — Мы играли, мы играли, наши пальчики устали.       — Давайте тогда завтра после обеда, — сказала Мику.       — Давай, — в унисон ответили мы с Алисой.       Ужин прошел без происшествий, если только не считать, что все то время, пока я поглощал кашу Славя, сидящая за соседним столиком, постоянно окатывала меня грустным взглядом. Выглядела она неважно. Красное распухшее лицо и стеклянные глаза открыто говорили, что их обладательница провела все это время уткнувшись в подушку. Каша перед ней осталась нетронутой до самого конца ужина. Не дожидаясь, пока отряд закончит есть Славя подошла к столику вожатой и о чем-то попросила ее. Вожатая понимающе кивнула и Славя, отнеся нетронутый ужин к окну грязной посуды, удалилась из столовой.       Вернувшись к себе в домик, я улегся на кровать, взялся за Шолохова и наконец-то начал читать «Поднятую целину», с удовлетворением отмечая, что у меня наконец-то дошли до нее руки. Однако читалось мне препогано. Тишина и одиночество порождали страшные видения, а сомнения в правильности поступков все сильнее терзали разум. Если до этого я практически был уверен в том, что автобус непременно доставит меня в обратно в мое время, то теперь я боялся, что что-то может пойти не так. А кашу я заварил добротную и если что-то пойдет не по плану расхлебывать мне ее придется довольно долго, если вообще смогу ее расхлебать. Волчий билет — собачья жизнь.       Все эти призраки мелькали перед глазами, садясь на плывущие строки и довольно скалясь. Когда читать стало совсем невозможно я отложил книгу и взглянул своим страхам в лицо. Неужели я боюсь отвечать за все что делаю? Неужели я всерьез рассчитывал, что если я гость, то могу сделать, что угодно, а автобус потом заберет меня? Неужели, если автобус меня не заберет я перестану быть собой и превращусь в кусок малодушного дерьма? Неужели Ольга Дмитриевна не зря называла меня безответственным? Чем же кончится завтрашний разговор с директором?       Тишина, в которой звучали эти вопросы, неумолимым прессом опускалась на меня. На мгновение мне захотелось куда-нибудь пойти, захотелось, чтобы кто-нибудь развеял эту тишину, но усилием воли я приказал себе лежать на кровати, понимая, что все эти вопросы должны быть решены здесь и сейчас. Через время я пришел к согласию с самим собой в том, что все, что было сделано здесь за полторы недели было сделано мной и никем другим. Спустя время я признал, что мне действительно страшно, но ведь страх есть всегда и в этом нет ничего постыдного. С этим выводом страх отступил, осталось лишь твердое желание ответить и объясниться.       Считал ли я, что мне ни за что не придется отвечать? Может быть, но я готов был ответить. Боюсь ли я того, что меня не довезет домой автобус? Да, но это не из-за страха ответственности; мне страшно расставаться с тем миром, в котором я жил. Перестану ли я быть собой, если придется отвечать по всей строгости? Нет, ведь я в свое время все взвесил, еще тогда, когда заявил вожатой, что хочу быть токарем. Не зря ли Ольга Дмитриевна назвала меня безответственным? Однозначно зря.       Страх в моих глазах стал совсем ничтожен. Чтобы окончательно развеять тишину я громко выдохнул и хотел было сказать: «Я сильнее тебя», но передумал. Разве по-настоящему сильный человек будет убеждать себя перед зеркалом в том, что он сильный? Едва ли. Думаю, именно этот вывод и был самым полезным из всего вышеизложенного. Если слабая личность будет регулярно, пусть даже через силу, совершать сильные поступки, то со временем эта личность окрепнет. И в данном случае промолчать было куда более сильным поступком.       После всего этого я позволил себе снова раскрыть книжку и погрузиться в чтение. Незаметно время подошло к поверке, а оттуда и к отбою. Придя с площади, я разделся, лег на бок и завернулся в одеяло. Сон ко мне пришел быстро и буквально через пару минут я, не успев попрощаться с этим днем, уверенной походкой двигался в следующий.