Каптёрщик

      Всё это жуть как напоминало мне армию. Спящий на посту срочник может вызвать у простого гражданина сочувствие, а у начальника караула — справедливое негодование, хотя тот сам дал ему поспать в караулке всего тридцать минут за сутки. И это при том, что этот срочник, возможно, уже на протяжении нескольких месяцев заступает в караулы через сутки. Нужно ли говорить, что японцам я не завидовал?       — Интересно, значит, начальству спать можно, а остальным — нет?       — Вроде того.       — А откуда ты всё это знаешь? Разве у тебя тоже есть родственники в Японии? — поинтересовалась японка.       — Нет, просто прочитал, — смутился я. Это от того, что в Японии вся эта система еще только начинает практиковаться, а такого понятия как «инемури» попросту не существует.       — Где прочитал? — жадно спросила Мику.       — В журнале каком-то. Не помню точно.       Мику с сожалением замолчала. Видать, туговато в Советском Союзе с информацией о Японии. Вот и поумничал, хорошо хоть про Аокигахару рассказывать не начал. Даже и не знаю, как бы выкручивался…       Долой монархов, деспотов, попов,       Беги отсель, кровавых справ делец!       Ведь с революцией для кулака готов,       Солидный пролетарский наш елдец! © Луна       На следующий день, когда утром прозвучал сигнал горна, я с неприязнью разлепил глаза и отбросил одеяло в сторону.       — Хм-м-м-м-м… — потянулся я прямо на кровати. Голова гудела от недосыпа. На столе лежала раскрытая книжка Шолохова — причина этого самого недосыпа. Такое чувство, что я всю ночь не читал, а пил. Вообще-то по лагерному распорядку ночью мне читать было не положено. Я отдавал себе отчет в том, что вожатая может в любое время заглянуть ко мне на огонек, но не боялся этого, ибо чтение — занятие невинное и не нарушает моральных устоев советского общества. Да и после всего того, что уже случилось в этом домике я считал, что последнее дно пробито и ничего особенного за нарушение режима дня Ольга Дмитриевна мне не сделает.       Я тряхнул головой и вложив закладку в книжку, отправил ее в тумбу. Изначально я ее взял в библиотеке ради первого тома «Поднятой целины», но этой ночью перечитывал «Судьбу человека», невзрачно приложенную в конце книги. Вдруг меня хватила тоска. Мне, конечно, далеко до Соколова, но неужели я полтора года не спал ночами, таскал всякие тяжести, мерз на постах ради того, чтобы теперь женщина, которая старше всего-то на два года, учила меня, как жить? Да и вообще какого черта я еще по каким-то измерениям летаю, если уже полторы недели должен быть дома?       — Дембель, который мы заслужили, — усмехнулся я и почувствовал стыд за все эти мысли, потому что они были похожи на лепет истерички. А нам оно что? Мы просто молча знаем свое. Через пол-недели все равно все закончится.       Я потянулся и быстро заправил кровать, после чего принялся одеваться. Тут нужно заметить, что обычную лагерную форму я надевал только по вечерам, потому что белая рубашка никак не годилась для работы. Кеды, потертые штаны и майка с растянутым воротом, все это неизвестно откуда достал для меня Рюмский. Что же, праздник кончился, будем жить как все остальные. С таким настроем я вышел из домика и отправился на зарядку.       Мое появление вызвало у отряда удивление — на зарядке я уже не был очень давно, да и в столовую ходил отдельно от остальных. Как и в первое утро моего пребывания в лагере, зарядку у нашего отряда проводила Женя, вожатая обычно на таком мероприятии не присутствовала, хотя у остальных отрядов зарядку вели вожатые.       — Семен, ты к нам? — недоуменно спросила Женя, когда я, кивнув головой Славяне и пожав руки Сергею и Саше, занял место в строю.       — Так точно, — буднично отрапортовал я. — Разрешите присутствовать?       — Ну раз у тебя никаких дел…       Зарядка началась. Пока мы занимались разминкой кистей рук и голеностопов, не требовавшей от ведущего счета, я решил перекинуться парой слов с помощницей.       — Евгения Павловна, скажите, а вы все время зарядку проводите?       — Ну… Да, — ответила она, не понимая к чему я спросил. — А что такое?       — Просто странно это: во всех отрядах вожатые ведут, а у нас вы.       — Ну, у Ольги Дмитриевны какие-то организационные вопросы. Она же сейчас чуть ли не директорские обязанности исполняет.       Странно как-то. Конечно, я знал, что ей помогают еще физрук и Рюмский, да и вообще вожатский состав, но неужели у директора не было заместителя? А то только из училища (или как его там) и сразу в директорское кресло. Она же еще совсем молодая для таких вещей.       — А что насчет заместителя директора? — спросил я.       — Не знаю, там какая-то темная история с прошлым летом. Уволили, а нового так и не подыскали.       — Вызвали бы кого с района, неужели совсем людей не было?       — Видимо, нет. Все язык на бороду делалось.       Оно и заметно. Вообще, если вернуться к началу нашего диалога, то меня интересовал вопрос, почему Ольга не ходила на зарядку даже тогда, когда директор был еще на месте; хотелось, так сказать, обличить перед отрядом одну ленивую натуру. Однако, в последний момент я почувствовал, что мне жаль вожатую и прекратил диалог. Обязанности вожатой, неофициальное директорство, за которое Ольге наверняка не доплатят, а в довершении всего Шекспировские страсти в собственном отряде. Кто знает, может, сидит сейчас в домике и валерьянку хлещет...       После завтрака Ольга в конечном счете появилась перед строем. Такое ощущение, что всю ночь она над чем-то напряженно работала. Уставшее лицо безразлично поворачивалось к каждому из нас, а такие же неподвижные безразличные глаза невнимательно рассматривали отряд. На мне ее взгляд остановился, и я углядел в нем что-то враждебное. Нет, это не те глаза, которые снисходительно смотрят на шкодливого ребенка, это уже личная неприязнь. Через двадцать минут, когда развод подошел к концу, я отправился с Сергеем и Сашей в клубы наводить порядок. Перед тем, как удалиться с площади, я глянул на Славю, которой предстояло идти на бельевой к Рюмскому, ободряюще улыбнулся и пошел следом за ребятами. Сами клубы располагались в одноэтажной постройке, находящейся рядом с лагерными воротами. Пока мы шли я объяснял парням, почему я сегодня пришел на зарядку.       — Стало быть, на складе ты свое отпахал? — спросил Сергей, когда я закончил рассказ.       — Вроде того, — ответил я.       — Чем ты там, кстати, в последнее время занимался?       — Да так, с постельным бельем возился.       — Ну, считай, что тебе повезло, — вмешался в разговор Саша, когда мы подошли к клубам. — Попал ты, товарищ, в рассос. Прошу!       С этими словами Саша открыл передо мной дверь в клубы. Мы оказались в коротком коридоре, потом отперли другую дверь и оказались в комнате кружка электротехники. Здесь царил образцовый порядок. По столам, прижатым к стене, в маленьких деревянных коробочках лежали различные проводки и отвертки, сами столы протерты и чисты, на стеклах с жиденькими занавесками ни пятнышка. Я подошел к столу, стоящему посреди комнаты и двумя пальцами провел по деревянной поверхности. Ни пылинки.       Я вспомнил, какой тут бардак был, когда мы готовили гирлянды к дискотеке и поинтересовался:       — А в чем подвох?       — Нет никакого подвоха, — пожал плечами Саша. — Просто мы со всем разобрались еще вчера. Ленивовна, разумеется, проверять ничего не стала, так что наша уборочка растянется на два дня.       Это он про вожатую что ли? Хех, а я, получается, не один такой хитрый. А ведь если бы меня не потянуло на тропу соблазнителя, почевал бы сейчас на складском траходроме и в ус не дул. Впрочем, не был бы он тогда траходромом, а обыкновенной лежанкой, что было бы не так интересно. Кроме того, первое название льстило моему мужскому началу; в какой-то мере я даже чувствовал себя летчиком-истребителем, рисующим после успешного боя на фюзеляже звездочку.       — Ну что же, вполне разумно, — сказал я, и мы уселись за стол.       — Давайте, может, в шашки? — предложил Сережа.       — Давай, — дружно ответили мы с Сашей.       Клуб настольных игр находился в соседней комнате, поэтому Сергею пришлось ненадолго оставить нас. Я с наслаждением откинулся на спинку стула и умиротворенно вздохнул. Ажуровая тюль покачивалась от легкого ветерка, тишину нарушал только Саша, барабанящий пальцами по столу и Сергей, копошащийся где-то в соседней комнате. Я посмотрел в окно и глубоко вздохнул. Благодать. Сережа вернулся с пластмассовой коробкой в руке и сложенной вдвое картонкой, зажатой подмышкой.       — Играйте пока вдвоем, — сказал я. — Я на победителя.       Ребята расположились друг напротив друга и принялись расставлять шашки. Сергей с хитрым лицом подгреб себе побольше белых шашек и Саше пришлось довольствоваться красными.       — Хе-хе, — Сергей издал азартный смешок. — Я первый хожу!       — Ну, погоди, белогвардеец хренов, — невозмутимо ответил Саша. — Сейчас придет тебе пролетарский пиздец.       Игра началась. Я сел между игроками, склонившимся над полем и подпер подбородок кулаком. Шашки двигались друг на друга, скакали через одну-две, жались к краям, после чего с новой силой бросались в бой. Несмотря на заявление Саши, «пролетарский пиздец» не наступал и откладывался на неопределенное время. Сосредоточенные глаза неподвижно смотрели из-за очков на поле, бровь дернулась и едва заметно выступили скулы. Оппонент Саши выглядел спокойнее и с удивительной для его характера решительностью вел белых солдат в дамки.       — Сергей, а ты, часом, шашками не занимался? — поинтересовался я.       — Я в шашки с семи лет играю, — ответил польщенный Сергей. — Уже и за школу выступал.       — Лихо, — ответил я и подумал, что Сашкиным красноармейцам теперь точно не сдобровать.       И действительно, Саша потихоньку отдавал одну шашку за другой и когда у него осталось две шашки против трех дамок сдал партию.       — Черт! — процедил сквозь зубы Саша.       — Ладно уж, — сказал я, тесня его. — Дай-ка я попробую задушить питона мировой контрреволюции.       Белогвардейцы на доске перегруппировались, а красная армия направила в бой свежие силы. Шансов вырвать победу у игрока с десятилетним стажем у меня было маловато, но ободряла мысль, что в случае проигрыша я ничего не потеряю. Кроме того, пока я наблюдал за предыдущей игрой мне показалось, что помимо передвигания шашек здесь происходила еще одна борьба — психологическая. Саша сам по себе человек спокойный, но во время игры его чуть ли не трясло. Это было неспроста и мне не терпелось вступить с Сергеем в противостояние, чтобы понять не показалось ли мне это.       Моя догадка подтвердилась как только блиц-этап сменился вялыми позиционными выпадами. Я начинал чувствовать, что нервничаю, хотя и не мог понять почему. Ситуация на поле складывалась достойным образом, легкомысленный в прошлой игре Сергей нынче сосредоточенно обдумывал ход, но я готов был дать голову на отсечение, что сидящий напротив парень пытается на меня как-то подействовать. Вдруг я почувствовал, что Сергей задел меня болтающейся под столом ногой.       — Извини, — громко сказал он.       — Ничего, — ответил я и внезапно меня осенило. Да ведь он не случайно задел меня ногой! Да и не случайно он барабанил ногтями по столу пока соперник обдумывал ход. Когда-то давно я читал мемуары одного международного мастера по шахматам, променявшего шахматы на туйшоу (восточное единоборство) и даже завоевавшим на последнем поприще несколько медалей. Американский шахматист рассказывал, что, играя против игроков советской школы, увидел в них коварных противников. Дело не в том, что эти шахматисты играли чересчур хорошо, но они умели всячески издеваться над противником. Мерный стук фигуркой о стол, топание, громкий кашель, все это на протяжении нескольких часов игры могло вывести из себя кого угодно. Для таких игроков это было не просто соревнование, а самая настоящая война, в которой следовало не просто победить, но еще и втоптать соперника в дерьмо. Словом, это все были грязные приемчики, с которыми было трудно что-либо сделать. Ну да черт с тобой, Сережа, на всякое действие есть противодействие, а противодействие трудового народа — офигенная штука.       — Адмирал Колчак, — с достоинством светского человека обратился я к оппоненту. — Не пришло ли время для остроумной словесной перепалки?       Сергей тут же принял предложенный мной образ.       — Ах, начдив Чапаев наматывает на винтовку портянку? Или ему хочется задать вопрос по существу?       Насколько мне известно, Чапаев и Колчак никогда не встречались на поле боя, ну да не суть. Два человека, офицер и командир, вышли на холм. На Колчаке белый китель, на плечах погоны с тремя орлами, на груди ворох медалей, а на поясе — золотое оружие с темляком, привязанным к Георгиевской ленточке. Адмирал держался достойно и прямо, когда навстречу ему вышел бравый начдив. Чапаев шел и, покручивая ус, что-то задумчиво насвистывал. Но вот они оказались друг напротив друга, их разделяло всего два шага.       — Ну что же, начдив, — обратился к Чапаеву адмирал. — О чем же вы хотели поговорить?       — Да я вот уточнить хотел, ваше высокоблагородие, сколько раз в день вы дрочите?       Тут холм вместе с военачальниками растворился и вновь стал помещением клубов c тремя заурядными комсомольцами. Сергей оторопело посмотрел на меня.       — Ч-что?       — Ну, сколько раз в день ты дрочишь? — вполне серьезно спросил я.       — Н-нисколько, — стушевался соперник и попробовал контратаковать. — Ну, а ты?       — Зачем мне дрочить, если у меня есть светловолосая пулеметчица… Кстати, ты знал, что у дрочунов волосы между пальцами растут?       Бородатый подкол, гулявший по дворам, когда я только учился в четвертом классе, зашел на ура. Сергей опустил глаза и посмотрел на руки.       — Зачем же так беспокойно пальцы рассматриваешь? — ехидно улыбнулся я, краем глаза отмечая, что Саша тоже повелся. — Боишься, что не все улики уничтожил?       — Да я… Я вообще…       — Ходи уже, — снисходительно сказал я. — Шалун…       Пунцовый Сережа тут же походил. Однозначно, мой вопрос ошарашил его. За то недолгое время, что я обдумывал ход, Сережа был тише воды и ниже травы. Тем не менее, я на достигнутом останавливаться не собирался. Я сделал ход.       — Ты, кстати, знаешь, что дрочить вредно?       — Я же сказал, что не страдаю этим. — Нервно ответил Сережа.       — А почему вредно? — в свою очередь поинтересовался Саша.       — Да как сказать, — ответил я. — Ну вот возьмем Сережу (мой соперник в этот момент вздрогнул). Он, конечно, молчит как партизан, но если он онанирует каждый день, то с его психикой через пару годиков случится кое-что нехорошее.       — Что же? — нетерпеливо спросил Саша.       — Ну вот смотри. Онанирует Сережа, но в то же время он же не думает что-то в духе: «Ох, какая же горячая штучка эта правая рука!». Нет, он все-таки представляет себе красивую девочку. Вероятно, у него даже где-нибудь под подушкой лежит карточка грациозной красавицы с пятым размером и упругой задницей. Эта карточка — мина замедленного действия. Почему? Да потому что через пару годиков сформируется у Сережи инстинктивное представление о женской красоте, а много ли ты у нас видишь на улицах таких женщин? Вот и получится, что бедный Сережа не найдет девушки, отвечающей его запросам. А если и найдет, то она из него всю кровь высосет. Не бывают такие женщины порядочными и заботливыми женами… Да ты ходи уже, Сережа, а я дальше буду рассказывать.       И пошло-поехало. Загибая пальцы, я прошелся по всему, чем старшеклассники в школе детишек пугали. Выдавливание тестостерона, деградация головного мозга, кожные заболевания, снижение выносливости и физической силы, снижение длительности полового акта и самое страшное — импотенция до тридцати лет. По каждому пункту я прошелся довольно обстоятельно и к концу партии, которая к моему удовлетворению шла к ничьей, я уже достаточно сильно напугал ребят, особенно легковерного Сергея. Он уже был совсем бледным.       — Ну что ж, ничья? — Сказал Сережа, когда у каждого из нас осталось по две дамки.       — Ничья, — на этой ноте мы пожали друг другу руки. Я поднялся и спросил: — Туалет тут есть где-нибудь?       — Нет. — Ответил Саша. — Архитектурное излишество.       — Ладно уж, тогда скоро вернусь, — сказал я и пошел на выход. У самой двери я задержался и повернулся к ребятам, которые уже расставляли шашки. — И вот еще, Сергей. Забудь все, что я только что сказал. Онанизм — это норма, а все, что я рассказал — всего-лишь мифы…       Дальше пугать ребят я уже не мог — совесть не позволяла. Смех-смехом, конечно, но впечатлительный Сергей возьмет еще и какой-нибудь противомастурбационный бандаж соорудит. В лучшем случае, отделается кучей насмешек, а в худшем — «простатит священников» схватит.       — Кроме одного. — Все же честности ради добавил я.       — Чего же? — нетерпеливо спросили ребята.       Я выдержал драматическую паузу. Сережа подался вперед, словно бы я собирался ответить шепотом, а серьезный Саша надвинул очки на переносицу.       — Кроме того, что с психикой действительно что-то может произойти, если при дрочке воображать женщину с чересчур красивыми формами.       — И что, с простыми девушками после такой практики совсем никак? — спросил Саша.       — А ты с какой целью интересуешься? — не удержался я.       — Да я так, из интереса… — смутился Саша. Ну-ну, из интереса, как же.       — Ну скажем так, будет тебе с обычными скучно. Потянет на эффектных, а те, как я уже говорил раньше, всю кровь из тебя выпьют. А если еще и жениться на такой угораздит… Ох…       Оставив ребят с этим мрачным соображением, я покинул клуб, ибо мочевой пузырь больше ждать не мог.

***

      Оправившись, я вышел из туалета, наклонил голову сначала вправо, потом влево и, c наслаждением услышав, как хрустнули шейные позвонки, пошел обратно в клубы. На площади я увидел Славю, сидящую на лавке и задумчиво смотрящую прямо перед собой. Я решил подойти к ней и спросить, не случилось ли чего, потому что на лице у нее была написана скорбь. Однако, когда я подошел поближе, то увидел, что ошибся — разглаженное умиротворенное лицо выражало разве что скуку, и как только наши глаза встретились оно тут же просияло.       — Сема, а я тут как раз про тебя думала… — наивно, почти по-детски сказала Славя.       — И что же ты думала? — я улыбнулся и подсел рядом.       — Думала, что Ольга Дмитриевна зря тебя безответственным назвала. — Тихо рассмеялась Славя. — Прихожу на склад, а Николай Романович говорит, что даже и не знает, что поручить. Оказывается, что ты уже все и сделал, а ему только в конце смены останется найти кого-нибудь, чтобы белье по лагерю собрать и сдать. Мелочи, в общем…       — Ну-ну, ты-то мне тоже помогала с бельем, — я положил руку на плечо девочки. Славя охотно прильнула ко мне.       — Как-то странно Ольга Дмитриевна на работы людей распределяет, — поделился я своим соображением и рассказал, как «усердно» работал с ребятами в клубах.       — У нее дел по горло, — сказала Славя. — Постоянно то здесь, то там… Евгения Павловна говорила, что вчера они вдвоем со списками на следующую смену до поздней ночи возились. Сегодня опять какие-то дела, а директора все нет и нет. А тут еще и мы на ее голову. Я не хочу лишний раз досаждать ей.       Видно, девочка тоже жалела вожатую.       — И что же ты предлагаешь? — спокойно спросил я.       — Я не знаю, — потерянно ответила Славя. — Мне просто кажется, что мы плохо поступаем.       — Ты знаешь, мне тоже по-человечески жаль вожатую, но ведь это не повод делать все только ради нее одной. Есть же и у нас какие-то свои желания и чувства. Надо же в первую очередь о себе думать.       — Как-то это эгоистично, — грустно сказала Славя.       — Эгоистично, — согласился я. — Да деваться некуда. Живешь ты в первую очередь ради себя.       — Ну если так начнут все делать, то от доброты вообще ничего не останется.       Я рассмеялся.       — Славя, если так все начнут делать, доброты станет только больше.       — Это как? — Славяна округлила глаза.       — А так, — сказал я. — Не всегда же мы хотим делать то, чего от нас ждут. Можно, конечно, поступаться своими желаниями и делать все для всех, можно даже угождать всем, но ведь если ты поступаешься своими желаниями ради другого, значит ты не угождаешь себе. Если так делать слишком часто, тебе начнет казаться, что все, кому ты угождал, тебе уже сильно задолжали и долгов отдавать не то чтобы не хотят, просто не знают о том, что что-то тебе должны. Ты на них за это вполне справедливо обижаешься, но высказать боишься — ведь получится, что помогал не от чистого сердца, а из выгоды. Такой доброты не бывает. А вот если бы люди умели понимать позицию друг друга и открыто высказывать свои чувства, доброты стало бы больше, а предвзятая злоба исчезла… Возвращаясь к нашему случаю, я предлагаю поговорить с Ольгой и расставить все точки над «i». А то у меня складывается впечатление, что Ольга думает, будто бы я с тобой встречаюсь только чтобы ее позлить. Надо бы объяснить ей, что это не так.       Казалось бы, я итак встречаюсь со Славей, итак открыто делаю то, что хочу делать, и читатель вполне справедливо может заметить, что нет необходимости объясняться, но лично я считаю, что в этом и есть настоящая искренняя доброта.       — Думаешь, ей от этого будет легче? — спросила Славя.       — Не знаю, но мы ничего не потеряем если попробуем.       Какое-то время мы со Славей беззаботно болтали о всяких мелочах. Ни я, ни девочка никуда не опаздывали, потому как каждый из нас свою работу сделал. Беседа подходила к концу, однако мирно разойтись, предварительно договорившись о следующем свидании, нам было не суждено. Ольга Дмитриевна, вышедшая из административного корпуса и увидевшая, что я вновь тискаю девочку, тут же направилась к нам со скоростью эсминца, запеленговавшего субмарину. Пока она, зажав подмышкой красную папку, спешила к нам я уже обдумывал трогательную примиряющую речь. На ум ничего не шло, я даже всерьез подумал о том, чтобы попросить Славю помочь мне сгладить углы в назревающем конфликте.       — Тихо, девочка, — ободряюще улыбнулся я. — Главное только углы сгладить.       Как говорил один мудрый человек: «Чтобы победить врага, надо научиться мыслить как он». Я попытался думать как Ольга, но ничего не вышло. На ее месте я даже и не стал бы трогать эту парочку, в крайнем случае, если дело было бы чревато какой-нибудь передрягой доложил бы на верхушку. Вожатый — это же не цепная собака. Отсюда я в очередной раз пришел к выводу, что у Ольги со мной какие-то личные счеты, которые она хочет свести прямо здесь, в лагере. Правда, было совершенно неясно, где я так успел ей насолить за полторы недели.       — Сема, — сказала Славя, когда Ольга уже почти пересекла площадь. — Давай я попробую.       — Ты уверена? — удивился я.       — Да.       Не знаю, откуда вдруг в моей девочке проснулась такая решительность. Может, она вспомнила, как я «сглаживал углы» в разговоре с Алисой, когда та сбила мне шапку, а может, женское чутье подсказало ей, что примирения — это не моя сильная сторона. В любом случае, я уступил Славяне право вести переговоры. Ольга подошла и остановилась так резко, что даже качнулась на месте, словно затормозивший танк. К описанию того, как Оля выглядела утром я могу добавить, что ее трясло, а усталые глаза, метавшие гром и молнию. Примерно так выглядит человек на пороге нервного срыва.       — Ты… Ты! — выплевывая слова, обратилась она ко мне. — Да тебя…       — Ольга Дмитриевна, — примирительно сказала Славя. — Давайте поговорим.       — Да мы уже с тобой говорили! — резко крикнула Ольга, привлекая к нашей лавке внимание парочки пионеров из третьего отряда. — Скажи, каково это профурсеткой дармовой быть?       От такого поворота Славя, которая еще в начале смены была девственницей, опешила. Зато я не растерялся.       — Да откуда ей знать? Она никогда не была вами. — Твердо сказал я, осознавая, что все порчу. Я, конечно, понимаю: работа, нервы, все дела, но это уже чересчур. Такого примирения мне не нужно. Вожатая будто язык проглотила и какое-то время, глубоко дыша, широко раскрытыми глазами смотрела на меня.       — Да пошли вы все к черту! — сорвалась она. — Оля то, Оля это… Достали!       С этими словами Ольга Дмитриевна развернулась и неровной быстрой походкой пошла в сторону домиков. Славя осуждающе глянула на меня.       — Зачем? Нельзя же так! — сердобольно и веско сказала она. На этот раз опешил я и даже не знал, что ответить. Для меня это «Нельзя же так» было за гранью понимания, было невозможно так же, как сражающийся в море конный рыцарь.       — Нельзя ее так оставлять, — решительно сказала Славя. — Поговорим потом.       Пытаясь хоть как-то объять произошедшее, я машинально кивнул и Славя побежала за Ольгой. Такое твердое поведение Слави стало для меня новинкой. Только выражалась эта твердость в том, чтобы помириться с человеком, который давеча оскорбил ее в лицо. На такой вид твердости я был категорически не способен, однако в глубине души одобрял поступок Слави. Одобрял настойчивость, с которой она шла на примирение.