Каптёрщик

      — Евгения Павловна, скажите, а как директора зовут? — спросил я, остановившись прямо перед дверью.       — Валерий Андреевич, — сказала Женя так, будто за дверью шел экзамен. — Только вот, Сеня…       — Что такое?       — Не делай глупостей. Пожалуйста.       Глупостей делать я не собирался.       — Хорошо. Спасибо.       Я звонко постучал в дверь.       — Войдите! — разрешил властный мужской голос.       Смазанные петли тихо отворили дверь, и я решительно ступил внутрь.       «...чтобы они познали, что, чем кто согрешает, тем и наказывается.» © Книга премудрости Соломона. Глава 11, стих 17       В небольшом кабинете с задраенными окнами стоял спертый воздух. Во главе Т-образного стола сидел обрюзгший человек лет пятидесяти пяти. Он был в белой рубашке и черном галстуке, пиджак висел на спинке стула; а перед ним сидела Ольга Дмитриевна. Рядом с дверью вдоль стены располагался шкаф со стеклянными дверцами, в которых виднелись корешки папок. В общем, типичный кабинет типичного номенклатурного работника. Со стены, прямо из-за спины Валерия Андреевича на меня с портрета сурово взирал Владимир Ильич.       — Вызывали? — спросил я, прикрывая дверь.       — О, герой нашего времени пожаловал, — сказал директор. — Читал такую книгу?       — Читал, только не помню о чем она, — ответил я.       — Ой, да ладно тебе, просто скажи, что тебе это нафиг не нужно. Ты же у нас крутой.       Наступила тишина.       — Или не крутой? — уточнил директор.       — Нет, — сказал я.       — Ого! — неестественно воскликнул Валерий Андреевич. — Тогда скажи мне, не крутой парень, как оправдываться будешь?       — Никак. — Спокойно ответил я.       — Смотрите, никак, — директор посмотрел на вожатую. Я тоже посмотрел на нее. На лице вожатой, к моему удивлению, вместо заискивающего было написано нечто отрешенное и грустное. — Зачем же мы тогда тут собрались?       Похоже, Валерий Андреевич и сам не знал, с какой стороны взяться за дело.       — Ну, вам виднее, — ответил я, хотя и знал, что вопрос риторический.       — Ты сейчас не в том положении, чтобы выпендриваться. Лучше скажи, почему ты не соблюдаешь распорядок дня?       — Сейчас я его соблюдаю. — Ответил я и вспомнил сцену в музыкальном клубе. — Ольга Дмитриевна не даст соврать. А за то что не соблюдал прошу прощения. Я все осознал и раскаиваюсь.       — Мальчик, зачем мне твое раскаяние? — спросил директор.       — А что вам еще нужно? — ответил я вопросом на вопрос.       — Нам нужно прийти к общему пониманию. — Ответил Валерий Андреевич, чувствуя за собой силу. — И решить твою дальнейшую судьбу.       — Ну, что касается общего понимания мы к нему пришли. Распорядок дня я нарушал, иногда из личных интересов, иногда из рабочих. За это я еще раз прошу прощения и впредь обещаю стараться его придерживаться, — ответил я.       — И что же это были за рабочие интересы? — поинтересовался директор. Неужели Ольга Дмитриевна не рассказала? Я глянул на вожатую, которая в этот момент сидела тише воды ниже травы. Похоже, что в тот день, когда вожатая намеревалась оставить меня без ужина, у Рюмский с Ольгой Дмитриевной до директора не дошли и решили вопрос между собой.       — Я на складе работал. Завсклада говорил, что работы невпроворот и чем больше я ее сделаю, тем лучше. Тем не менее, Николай Романович ни к чему меня не принуждал и сверхурочно я работал по собственной инициативе. Но теперь я исправился и живу строго по распорядку дня. Ольга Дмитриевна не даст соврать.       Хотелось рассказать вчерашнюю историю в клубе, но я воздержался. Валерий Андреевич непонимающе посмотрел на вожатую.       — Да, — тихо сказала она.       — Ну ладно, мальчик, а как быть с личными. Полагаю, что в распорядке дня нигде не прописано что-то в духе: «Развращение комсомолок 22:00–7:00».       — Нигде не прописано, — согласился я.       — И как ты это объяснишь?       — Никак. Бес попутал.       — Бес, говоришь, — прицепился директор. — Верующий что ли?       — Нет, но хотел бы верить. — Признался я.       — Эв оно как? А чего не веришь?       — Считаю, что выдумка. Однако, выдумка крайне благородная.       — И в чем же ее благородство? — поинтересовался директор.       — Ну, как сказать, — задумался я. — Ну вот представьте, что на дворе палеолит. Есть вождь племени, племени со своими пороками вроде грабежа, бытовой проституции и выяснения главенства. А еще в племени у каждого есть оружие, и в любой момент недальновидное племя может просто перебить друг друга из личных интересов. Что бы спасти племя (а с ним и человечество), вождь с наиболее приближенными и умными людьми придумывают крутого парня на небесах, который карает за бытовую проституцию, грабеж и смертоубийство внутри племени. Крутого парня нужно бояться, потому что он видит все и знает все, в том числе и помыслы греховного. Грешного после смерти ждут вечные муки ада, а праведного — рай со всеми вытекающими. Еще крутой парень на небесах говорит, что нужно уметь объединяться, уступать и сотрудничать. А племя, которое умеет уступать и сотрудничать всегда будет сильнее того, в котором есть внутренние распри. Так появились первые боги и именно благодаря им человечество дожило до наших дней. Такое вот назначение у религии.       — И тем не менее ты не веришь в бога. — Сказал директор.       — Не верю. Это противоречило бы всему тому, что я только что сказал.       — Но у нас-то религии нет, — сказал мне директор. — И смотри, и в космос полетели, и войну выиграли. Между прочем у тех, у которых бог был.       — Ошибаетесь, — ответил я. — Есть у нас религия. А религию эту относительно недавно придумали Маркс и Энгельс. Да и то основные постулаты о свободе, равенстве и братстве придумали задолго до них.       — Это не религия, это прогрессивное учение.       — Только вот у этого прогрессивного учения так же как и у религии есть свои идолы; один из них за вашей спиной (Ольга Дмитриевна в этот момент повернула голову и глянула на портрет Ильича) и даже есть свои заповеди.       — Что же это за заповеди такие? — поинтересовался директор.       — Они все прописаны в моральном кодексе строителя коммунизма, — сказал я. Хотелось было еще сказать, что кодекс писался по пьяни на коленке за полтора часа и кое-где даже копировал христианское учение, но я заставил себя помолчать, дабы не пришлось потом долго и нудно объяснять, откуда я все это знаю.       — Н-да… — после недолгой тишины произнес директор. — Сказал бы ты такое лет пятьдесят назад…       Я ничего не ответил.       — Ладно уж, — сказал Валерий Андреевич. — Вернемся к нашим баранам. Значит, развращал комсомолок… Комсомолку ты потому что бес попутал.       — Как-то так, — согласился я.       — И ты не раскаиваешься?       — Конкретно в этом — нет.       — Почему же?       — Потому что это, если так можно выразиться, развращение было по обоюдному согласию. Люди встречаются, узнают друг друга поближе и в будущем спят вместе, делают детей ну и так далее.       — И ты прямо обо всем этом и думал, да? Ну о семье, детях…       Беспроигрышным вариантом было сказать, что я действительно так думал и тогда все то, что мне сейчас вменялось превратилось бы в невинную ошибку юности. Однако я сделал иначе.       — Нет, — ответил я.       — А о чем же?       — Я просто получше узнавал комсомолку, а заодно хорошо проводил время. Не будете же вы с первой встречной строить отношения. Надо узнать девушку получше, чтобы потом в ЗАГСе не объяснять, как же так внезапно вышло, что вы не сошлись характерами.       — И если бы ты ее узнал получше, то тут же согласился на семью и детей?       — Конечно. — Согласился я. — При условии, что это порядочная, любящая меня девушка.       — И сейчас ты, конечно же, в процессе узнавания.       — Нет, мы расстались. — Ответил я.       — Почему?       — Славя этого захотела.       — Почему она этого захотела?       — У нее спросите.       При этих словах Ольга Дмитриевна побледнела.       — И ты так просто оставил ее? — недоверчиво спросил Валерий Андреевич.       — Конечно. Она ведь не моя собственность.       Допрос подходил к своему логическому завершению. И по этой же самой логике получалось, что я вроде как встал на путь исправления.       — Ну и что с тобой делать? — риторически спросил директор. — Дров ты, конечно, наломал, но вроде как на хулигана не похож. Даже вон на складе сверхурочно работаешь… Работал. Думаю, выговором ограничимся, только в следующий раз поаккуратнее с такими вещами. Знаешь же, что без бумажки — ты букашка… Читал, кстати, этот стих?       — Читал.       — Ну вот и замечательно. А что вы скажете, Оля, — директор посмотрел в сторону Ольги Дмитриевны. — Хватит с него выговора? Или еще что-нибудь докинем?       — Хватит… Не надо больше ничего, — тихо сказала Ольга Дмитриевна. То-то и оно, что «хватит». Видно, Ольге Дмитриевне не особо хотелось проверять, что бывает с вожатыми, которые своих подопечных профурсетками называют.       — Видишь, Семен, святая женщина, — сказал мне директор, показывая на сгорбившуюся Ольгу Дмитриевну. — Пришла ко мне, говорит, что сил уже нет, повлияйте, а то уже целую неделю кровь пьет. А теперь вот выговора хватит.       — Я, конечно, прошу прощения у Ольги Дмитриевны, если в чем-то не прав, — сказал я. — Только вот одного не понимаю.       — Чего же? — с любопытством спросил директор, подавшись вперед и положив локти на стол.       — Как так вышло, что целую неделю Ольга Дмитриевна ходила как на иголках, плохо спала и бегала с различными бумагами по административному корпусу? Это же не только из-за меня.       — Ну, обязанностей и канцелярии у меня достаточно, — расплывчато сказал директор.       — Только вот с бумагами бегала и плохо спала одна Ольга Дмитриевна… По моим наблюдениям, по крайней мере, — сказал я. — Остальные вожатые на ее фоне были отдохнувшими и свежими.       Примечательно, что из вожатского состава Ольга Дмитриевна была самая младшая. Валерий Андреевич догадался, куда я клоню.       — Оля, — повернулся директор к дрожащей вожатой. — Что случилось?       — Ничего… — сказала Ольга Дмитриевна слабым голосом.       — Оля. — Твердо сказал директор.       Вожатая ничего не ответила, только закрыла лицо руками и тихонько расплакалась. Значит, я угадал? Значит, вот почему Ольга Дмитриевна такая нервная была. В этот момент мне стало жаль вожатую.       — Оля, ну что вы, — Валерий Андреевич поднялся и приобнял Ольгу. — Успокойтесь.       Директор глянул на меня и быстро махнул рукой в сторону двери. Я развернулся и вышел. За дверью на небольшой лавке ждала Евгения Павловна. Увидев меня, она вскочила.       — Ну как все прошло?       Я остановился и посмотрел в лицо Жени. Оно выражало не столько любопытство, сколько искреннее беспокойство и озабоченность моей судьбой. А ведь она вместе с Ольгой тащила эту тележку. Мне хотелось ей что-то сказать, что-то обнадеживающее, но на ум ничего не шло. Я повернулся и пошел дальше.       — Сеня! — донеслось мне вслед, но я ускорил шаг и покинул административный корпус.