Тёмно-чёрные искры

Однажды Дазай подумал, что одиночество – самый лучший вариант для него. Но все равно вошел в красный лес. Место это проклятое. Как в сказке. Оттуда слышатся голоса. Уводят. И вот он уже сознает: потерялся. Пошел за Ним и потерялся. Рубиновые листья, рожденные из золота, часть их уже покрыло сумеречное серебро, отдающее фиолетовой чернотой. И средь них – Дазай бредет, соображая, как так его угораздило? Наверное, это древнее природное колдовство, не иначе! И силуэт, опаленный лучами с дымчато-розовой линии горизонта. Он то замечает Его, то теряет из виду, сам не понимает, как и зачем перемещается, ступая так, словно готов каждый раз оказаться в капкане. Однажды даже хочет позвать, но сбивается. В волнении вертит головой – ему показалось, что Он промелькнул рядом, но это лишь ветви вздрогнули и осыпали его алыми листьями, мерцающими в далеких лучах, что вскоре померкнут, но огонь в них еще ярок, словно летний зной, от которого уже давно ничего не осталось: нынче время быстро проходящего света, и – лишь свежесть и иногда прохладный ветер, но в красном лесу он – растворенный столетиями одинокий призрак. Здесь эфемерный покой, от которого сердце замирает, будто знает, что его обманут, и оно того и жаждет, смирённое красотой и неизбежностью. Мягкое, укачивающее дуновение. Дуновение из сожаления и тянущей боли. Не поэтому ли Дазай захотел потеряться в красном лесу? Кто его сюда позвал? Не звал никто – он сам увидел Его и идет за Ним, но ошибается – это все листья, их трепетный укачивающий вальс, но затем – Он мелькает, и в волосы Его рассветные сумерки карминовый вечер вплетает. Все темнее и темнее. В самом деле – скоро стемнеет, и обратится красный лес в изысканное вино, а после разразится в нем темная сливовая синева. Странные танцы начнутся тогда средь ее теней – и Его совсем будет не разглядеть. Страшно. Неужто это место, что теперь навсегда врежется в память, станет тем, где он все же потеряет Его? Дазай что-то бормочет, может, кто подумает, что это молитва, но это лишь внутренние демоны прощаются с ним. И он слушает, как в унисон духи леса шелестят свои древние песни о любви, воскрешая из черного нутра все то, что перерождается в согревающую нежность. А Он поворачивается к Дазаю. И взгляд его в обрамлении этого огненно-ванильного румянца, от которого Он светится, будто внутри него еще и небо лазурью разверзлось, так откровенно говорит: «Не найдешь ты меня в этом лесу, не найдешь!». И в тот миг словно все шепоты замирают, ни звука сквозь тончайшие полотно воздуха, но Дазай, лишь на миг растерявшись, про себя оживляет этот едиными голосами звучащий напев. Его сердце под него бьется. Он не хочет потерять, даже если уже и правда потерял, но не в этом лесу, в которой он вошел уже, в котором нечто большее, чем просто скопившиеся сумерки, что просочились из его сердца – и теперь здесь пруд, где плавают красные листья с чуть словно вспыхивающими изнутри янтарными прожилками. Пусть он говорит и думает, что хочет. Дазай заточил себя уже в этот лес, в его красную чащу. Куда бежать? И мираж ветром сбивается, снова растворяется в горящих раскаленной болью красках. Дазай, словно держась за нить, идет – снова ищет, снова слышит трепетные раскаты воздуха от той самой мелодии, в которую поверил. Все равно кроме веры о сточенных ее краях ничего никогда для него не останется. Красная дымка плывет, лес не расступается, но предательским образом начинает напоминать собой парк Yokohama. Железные конструкции бейсбольного стадиона, деревянные ворота, коммуникационная вышка телефонной станции, фонари… – Дазай! Он смотрит на Куникиду. – Работаем, чего отключился? Да, они тут на задании, на слежке. Дазай и следит. Только не по делу. Он видит, как там, у пруда, у той его части, где красные клены дали-таки волю своим почти что уже потерянным детям выдрать из своих сердец красноту и превратить мир в осенний недолгий закат. Там особо густо они насажены. И там Чуя. Его за руку держит незнакомый человек. И вместе они глядят сквозь эту пеструю мозаику из тонкой кожицы листьев, ветвей и солнца, которому даже мелкий дождик не беда. Так еще лучше свет преломляется. – Дазай! – Куникида опять пихает его. – Идем, подозреваемый движется в сторону Нихон-одори, там как раз наша машина, нельзя упустить, вдруг он… Дазай, отвлекшийся всего-то на миг, снова смотрит туда – где зияет путь в красный лес. Ветер дерет листву – она срывается неистово в парящий хоровод – это на самом деле духи из леса кружатся с листьями. Чую не видать. Он где-то там, в красных дебрях. Не он потерялся, а Дазай. Но уже ничего не исправить.