Этого не происходит

Он лежит в своей пустой комнате на кровати. Изо всех сил пытается не смотреть в окно. В окне видно небо, и он знает, что скоро оно снова станет разрываться и падать. Надо отвернуться к стене. Стена — серая, её покрыли морщины трещин. Он водит по ним пальцем. Небо хрустнуло, потрескалось молнией. Потолок — темно-белый, на нем зелёные пятна, как озёра на картах. Нельзя смотреть в окно. На стекло польётся кровавый дождь, чёрные угли будут барабанить по стеклу. Ему не страшно. Наверное. Иногда он пытается вспомнить. Нет, он всегда пытается вспомнить. Пока он различает голоса, своё лицо в зеркале, пока стена остаётся прохладной, и пока мысли ровные, как магистраль, он пытается вспомнить. Правду, ложь — он хочет собрать картинку. Нужна вера. Вера держит на плаву. Вера — соломинка, скользкая, тонкая, но крепкая, больно вонзается в ладонь. Ему нужно за что-то уцепиться. Иногда он думает, что правда скрыта, чтобы не причинить ему боль. Но он имеет право причинять себе боль. Он теряется. Правда может ударить. Ему не страшна боль. Ему не страшна правда. Ему не страшна ложь. Они все — с одинаковыми лицами. Он их не различает, он равнодушен. Ему нужна логика, а не пустота. Желание слабее действительности. Иногда он думает (помнит), что он ненавидит Ре. Но не помня (не зная) причину, он испытывает… Ненависть, любовь — один привкус. Трещина на стене расцвела деревом, на пальце — белая царапина. От любви и ненависти одинаково кипит кровь и стучит сердце. Обе свергают вершины. От любви хочется плакать сладкими слезами. Трещина заканчивается, шершавая прохлада. У ненависти слёзы горькие. Он признаёт поражение и даёт себе свободу: ему от неистинности чувств хуже не станет. Ненависть, бывает, опустошает, выедает все нутро. От любви немного тепло, греет руки, как дыхание. Ре — его друг. Он может с ним сидеть, его тревожить, будить, спасать. Порой он даже можно попросить что-то. Как сейчас. Окно издевается своей обыкновенностью. Оно привлекает взгляд миролюбием. От неба исходит свет, бледно-голубой, слабый и хрупкий. Видны прямоугольники домов и тонкие линии антенн. Он сжимает челюсти — нельзя. Зажмуривается, пытаясь вспомнить хотя бы имя. Виски реагируют тупой болью. Мозг ищет имя. Но всплывает только дурацкое и неправильное «Эдвард». Он просит дать настоящее имя, умоляет. А видит абсолютно бездушное «Эдвард», а потом приходит знакомая мигрень. Боль — это всё, что честно в его мире. Иногда ему кажется, что его просто нет, он растворяется, рассыпается в воздухе и от него ничего не остаётся — только пыль и пустая квартира. Иногда ему кажется, что ничего не происходит, и что он лежит на кровати, обернётся и увидит свою женщину, живую, с сияющими глазами и неуверенной улыбкой и обнимет её. Иногда он думает, что не знает, любил ли её по-настоящему или просто ценил, как украшение, приятный бонус в забытой жизни. И ещё он думает, как это несправедливо — она мертва, весь мир — живет. Ему трудно ждать. Ужасно трудно ждать и бессознательно удерживать ускользающий разум. Он протягивает руку и берет с тумбочки телефон. Короткие гудки. Голос Ре: — Алло, Эдвард? Он морщится. Опять «Эдвард». — Ты можешь прийти? — спрашивает он, поворачиваясь на спину и старается никуда не смотреть. — Что с тобой? — У меня голова болит. — Мне очень жаль. — Оно скоро опять начнётся, я знаю. Я смотрю в окно и жду, пока оно снова… Начнётся. Ты придёшь? Я совсем один. Я когда-нибудь перестану быть один, Ре? Он не слышит ответа, но знает — лицо Ре осунулось и взгляд опять выражает щенячью жалость, а губы дрожат, отказываясь сказать что-то. На фоне он слышит разговоры и различает женский голос. Всё ясно. Губы вздрагивают в усмешке. Он закрывает глаза, чтобы не видеть царапин и пятен на потолке. — Ты знаешь мое имя? Ты ведь его знаешь, неправда ли, Ре? — спрашивает он. — Эдвард, я… — У тебя другие планы, ведь так? — Я скоро приду, Эдвард. — Бежишь, как собачка, по любому моему зову. — Я приду, Эдвард. Кому-то надо быть рядом с тобой. У Ре слишком глубокое сочувствие. Он к нему испытывает жалость, как к брошенному младенцу. Это злит. Он бросает трубку. Он закрывает глаза и представляет приятное: как он кому-то сворачивает шею. Это не должно быть правильным. Наверное, это воспоминание. Может быть, он убил кого-то? Вспоминается женщина с мертвыми глазами. Он не может быть убийцей, потому что он злится. Тогда почему приятное? Плевать на правильное. Его самого не существует. Он сжимает губы. Пытается о чем-то думать. О красоте. Красота — это спокойное небо. Красота — это та самая мертвая женщина. Когда он жива, смеётся и расчесывает свои (светлые? темные?) волосы. Красота — это золотая, серебристая листва планеты, которой (неправда!) уже нет. Ещё ему кажется, что его собственное имя было красивым. Красота есть в смерти мира, в самой его концепции и то, что бывает после — тишина. Иногда, все словно возвращается на круги своя, но при этом ты знаешь, что уже ничего не будет, как вчера. Возвращаются дожди, пустыни, песок, воздух, иногда — растения и птицы. А ничего другого больше нет. Мир дышит, но он неживой. Да, в этом определенно есть своя прелесть. Иногда он подходит к людям на улице, хватает за воротник, за галстук, и смотрит в потерянное, бесцветное, абсолютно равнодушное лицо. Впивается в него глазами, прикасается лбом к его лбу и рычит: «Помни! Помни!». Человек вырывается, недоумевает, слегка паникует. — Вы видите меня? — спрашивает он. — Вижу. — А сейчас? — он отпускает и делает шаг назад. Человек стоит, моргая, глядя на то, что за спиной «Эдварда», и молча уходит, мгновенно забывая о встрече. Иногда он также подходит к кому-то, и впивается в губы, крадет ожерелье, один раз разодрал кому-то плечо. А едва он отойдёт — девушка плачет, а потом озирается по сторонам и спрашивает у себя коротко «А почему я плачу? А почему горят губы? Неужели я потеряла что-то? Когда я ударилась?» — и уходит, вытирая рукавом беспричинные слёзы. Даже в скором времени вспоминает хорошую причину и забывает об этом. Иногда он следит за людьми, ходит по пятам, сидит по ночам на их кровати и хватает за ноги, когда они просыпаются. Иногда он смотрит с ними телевизор в гостиной и съедает половину их чипсов. Оставляет включённым телевизор и свет, умывается их водой. Несколько раз даже переночевал. И наверное, в этом городе многие верят в призраков. Но он никого не убивал. Хотел, издевался, делал немного больно и прятался — но не убивал. Значит, преступление — не та причина, по которой он может быть здесь. На этой Земле. Значит, его «приятные» фантазии — просто легкое сумасшествие. Земле не хватает конца света. Легкого, не уничтожающего. Чтобы припугнуть людей. Глупых, неловких и жалких. А когда он наступает — не настоящий, конечно, то ему так не кажется, ему становится страшно за эту жалкую планету, за свою жизнь, за кипящее небо и это естественно. Он немного это помнит, так, ощущение, намеки, впечатления. Наверное, он все-таки ищет причину кого-то убить. Наверное, он хочет отомстить. Отплатить миру, за свою незначительность и за смерть женщины, которую он не помнит. Не помнит, кто убил, как, и за что. Но знает одно — несправедливо. Он бы всех их убил, но очень бы сочувствовал — в конце концов, у него есть же сердце… Он лежит, повернувшись к стене, сжавшись, схватившись за голову, когда тёплая рука прикасается к его плечу. — Ре, — произносит он. «До-Ре-Ми» — отзывается мозг. — Это я, — отвечает Ре, — Я пришёл. Я здесь, если что, я тебе помогу, тебе не будет страшно. — Как собака. Приходишь, по моему зову, — повторяет он. «Это мне нравится» — добавляет он про себя. — Только мы вдвоём остались, — объяснят Ре уже известное, оправдывается. Он поворачивает своё лицо и видит, что Ре на него не смотрит. Он сидит на краю кровати, упираясь руками в колени, провалившись в мысли. Молчит. Он садится и облокачивается затылком об такую твёрдую, прохладную стену. — Ты помнишь, — говорит Ре, — Мы были друзьями. — Я пришёл к этому выводу. Мне не надо помнить. — Ты не помнишь, как мы играли вместе? Ты и я. — Нет, но я верю в нашу дружбу. Он не хочет сейчас признаваться, что на самом деле, скорее всего, он его ненавидит. И он вдруг понимает, что злится. Он хватает Ре за затылок, больно, за волосы, и поворачивает его лицо к себе. Внутри вспыхивает. Тот смотрит на него и ему вдруг становится жутко — в лице Ре какая-то странная покорность, или смирение, нет изумления или насупленных бровей. За это хочется ударить. Он ещё стягивает его волосы. Ре морщится. — Ты ведь помнишь мое имя. Ты что-то помнишь, да? — произносит он сквозь зубы. — Почему ты мне не скажешь, а? — Я тебе помогаю, как могу, — произносит Ре. — Нет, ты слушай! Слушай! Слушай… — он на миг теряется, но снова щурится, злобно, скрывая улыбку, — Впусти меня в свою голову. Расскажи мне всё. Что произошло, расскажи. — Нет. — Я приказываю. Я умоляю, я прошу. — Извини. Но нет. Я не могу. — Я убью тебя. — Нет. — Ты знаешь, что со мной произошло. — Нет. — Скажи хотя бы мое имя! — Нет. — Почему? — он сжимает кулак, держащий Ре за волосы, — Почему ты мне не скажешь? Но Ре молчит. Морщится, страдает, но молчит. Он отпускает его, сразу. Ложится снова на кровать, поворачивается спиной. Ре сидит, где сидел. Он чувствует — Ре не отрывает взгляд. Как всегда, полный грусти и невыносимого сочувствия. — Это ведь неправда, — тихо произносит «Эдвард». — Нет никакой уничтоженной планеты. Это как мой апокалипсис. Это неправда, я знаю, я догадался. — Почему ты так думаешь? — Я знаю. — А. Губы «Эдварда» дрожат. — Почему ты не удивился? Почему не злишься? Я сделал тебе больно. Молчание. — Почему?! — почти кричит он. — Я тебя прощаю, — говорит Ре, но не грустно, не милосердно. С безразличием. Это его имидж — злость, сумасшествие? Это такой, какой он есть, его нутро? Нет сил думать, решать. Да и желания. За что Ре сидит с ним? За что он слышит его шаги, шум из кухни, как открывается холодильник? Из жалости? Из-за долга? Из-за боязни одиночества? Но Ре не одинок. У него кольцо на пальце, женский голос в трубке, улыбки, взгляды, пожимания рук. Из-за его доброты? Но это нечестно — быть настолько добрым. Нечестно, пакостно, омерзительно. Ре добр и жесток, умалчивая обо всем. Почему он сказал «я прощаю» таким голосом, будто имел право делать одолжение? В висках — боль. «Это больно», думает он, зажмурившись. «Слушай! Слушай!» — взывает он в свой мозг. Заставляет разум протиснутся. Достигнуть сознания, похороненных воспоминаний. К горлу подступает тошнота, ему кажется, что в его голове взорвалась вся Вселенная. «Слушай! Слушай!». «Спасение!» в отчаянии кричит разум и пепел собирается в картинку — он крепко держит Ре на руках. Ре в его руках — беспомощный. Боль отступает (или уменьшается), когда он открывает глаза и обнаруживает, что тяжело дышит. Он доволен, как после долгого бега. Хоть какое-то удовлетворение. Он знает, что Ре сейчас сидит и ест замороженные ягоды из стакана. «Эдвард» их никогда не просит себе. И почему-то от мысли того, как Ре сидит на кухонном неудобном табурете, скрючившись, ест ягоды и его пальцы становятся синими или красными от сока, от этой мысли приходит призрак, призрак спокойствия. Квартира маленькая, его всюду будет слышно. — Я спас тебя? Скажи хотя бы это, это правда, что я вспомнил, я спас тебя? — спрашивает он и замечает, что его голос надорвался. — Да, ты спас меня, — доносится из кухни. — Поэтому ты меня прощаешь? Молчание. Ожидаемое, надоевшее, привычное. — Это ты перевязал мне раны, когда мы упали? Мы были на одном корабле, да? Если даже Ре верит в неправду (или делает вид, что верит), она может подсказать истину. Неправда — всегда всего лишь искажённая истина. — Да. Это я. — Хорошо. Он думает и добавляет: — Спасибо. Для него противоестественно благодарить, по крайней мере вслух, но здесь это кажется уместным. И пока Ре сидит и ест ягоды, то момент кажется тонким, хрупким и хочется, чтобы Ре немного улыбнулся. Ведь это так — у людей. Для людей это что-то обычное, простое. Порой даже невесомое. Благодарность. Он представляет его улыбку. Наверное, её представление вызывает тепло. Оазис спасения, стабильности. Потом он понимает, что начался конец света. И ему страшно. Мир наполнен страхом и пробудившимся чувством вины. Откуда пробудившимся? Почему? Он сваливает вину на чёрную звезду в небе. Он ищет причины и находит сожжённые, изуродованные трупы. Чьи они? Вина сжимает его голову и изношенное сердце железными обручами. Рвёт их до мяса. В проеме дверей появляется высокий человек в пиджаке. Он смотрит на него с улыбкой, но она мгновенно становится ненастоящей. Резиновой, нарисованной. И от этого становится ещё хуже. В голове клубится горький едкий дым — дым от тел. Он плачет и просит человека убить его поскорее — ведь именно за этим он пришёл сюда. Он хочет сказать, что не виноват в конце света и вспоминает разбитые спутники. В ушах шум и трепет ветра. Шёпот на непонятном языке. А небо разрывается и облака бешено мечутся. Шёпот усиливается до неразборчивого шипящего грохота, усиливается боль вины, усиливается страх — и он искренне не понимает, удивляется, умоляет об ответе — почему? Он сидит, уткнувшись лицом в колени и сходит с ума. Ещё больше сходит с ума, под вопль мира в агонии и агонии неизвестных и страшных людей без кожи и с осыпающимися костями. Он ждёт, надеется, спрашивает мужчину, когда это все закончится. Просит поторопится и наконец закончить это, но повторяет — его никогда не слушали, не слышали, разве он виноват? Он их спасал может быть, от кошмара. Почему же совесть терзает его? Он надеется (и ему из-за этого очень страшно), что его сердце не выдержит. Лопнет. Сквозь него, пытаясь поджечь, несётся вихрь и он вдыхает искры огня. Он обнимает колени и умоляет (наверное, вслух), чтобы это все закончилось, кануло во тьму, в пропасть, сгорело и превратилось в невинный белый пепел, лучше пепел, чем падающее небо. Мужчина подходит к нему и его лицо очень грустное. Он различает запах холода и ягод. — Это прекратится когда-нибудь? — спрашивает он и его голос звучит непозволительно жалобно. — Хорошо. Он чувствует, как холодные пальцы прикасаются к воспалённым вискам. Потом — рука осторожно убирает его руку и прикасается к груди. Его сердце внезапно становится тихим и медленным. Секунда — и все наконец померкло перед глазами. Он засыпает. Ре подхватывает его и укладывает его голову на подушку. Ре сидит на кровати возле [не-Эдварда], и молчит, трёт грязные ладони и мечтает опустить пальцы в тёплую воду. Его тело дрожит и он кутается в свой пиджак — после замороженных ягод всегда холодно и надо выпить чай. Тихо, дрожащее дыхание [не-Эдварда]. Тут даже нет часов, не хватает тиканья, только приглушённый шум улицы и жужжание мух. Тишина кажется такой желанной и мирной после его криков. В глазах Ре — усталость.