Этого не происходит

Это она — девушка с красным шарфом. А он ещё мечтал придушить её. Ошибка незнания. Для себя он назвал её «девочка с рентгеновскими глазами» — слышал такое в песне. Она смотрит на него понимающе и улыбается: — А я вас вижу. Она его заметила. В кафе горит яркий свет, из-за чего всё становится слишком чётким и безликим. Белые пятна света на столах. Он взял поднос, прошёл на кухню. Там все подчинено заученному ритму ножей, шипения и вздохам огня, повара суетятся и раздражаются друг на друга, кто-то роняет посуду, и никто не останавливается и не просит строгим голосом выйти — и это очень и очень правильно. Он берет себе нужное количество рыбы и фри. Не слишком много, обычная порция. Садится он в углу, самом дальнем и темном — и нет, не потому, что заслуживает. Подальше от окна и дверей — во время конца света они первые разбиваются и на них брызгает красное. А потом чья-то рука положила ему на поднос чек. — Я за вас заплатила. А это совсем, совсем, абсолютно и возмутительно неправильно. Он поднимает глаза и красный шарф — первое, что он видит. — И вы удивлены? — спрашивает девушка и опускается на диван напротив. Она убирает волосы за ухо, улыбается и пронизывает своими неправильными, рентгеновскими глазами. — Да. Вы меня видите? — Но вы ведь не невидимка, почему бы я вас не видела? Я увидела, вы не заплатили. Наверное, у вас нет денег. Вы так спокойно сели… Она лезет не в своё дело, но на мгновение ему становится на это абсолютно плевать. — Вы меня видите! — смеётся он, и этим ужасно напоминает сумасшедшего. Он вскакивает и радостно провозглашает: — Я существую, меня видят! Но никто даже не вздрагивает от его голоса. Он пронёсся над ними беззвучным шепотом сквозняка. У него сразу портится настроение и он резко опускается на место. И даже пропадает аппетит. Он грубо, брезгливо морщась, отталкивает от себя поднос. Он не смотрит на то, что девушка выглядит растерянной. — Меня не видят, — говорит он злобно, — Ты что, инопланетянка, да? Ты оттуда же, откуда и я? — Я не оттуда, откуда вы, — произносит она тихо, —А вы инопланетянин? — Да. Это же очевидно. Ох да, я забыл, вы же люди. — Я вас заметила, — вздохнула она и посмотрела (опять! Да что же это такое?) на него сочувственно. — Потому что я всех и всё всегда замечаю. — Вот как, — он берет картошку. — Oui. Но, раз уж так… Меня зовут Лия. А вас? — она премило (что раздражает ужасно) улыбается ему. У неё строгие черты лица и темные волосы. Она одета скромно, так, как в старых фильмах. Он их видел у кого-то, когда «гостил». Она совершенно невыносимо, откровенно живо его разглядывает. Когда ещё доведётся говорить с кем-то, кроме Ре? Он сжимает челюсти, чтобы не впустить надежду или неуместную радость. — Я не знаю, — признаётся он. — Не знаете, как вас зовут? — Нет. — А как вас называют? У вас есть кто-то, кто вас как-то называет? — Неужели тебе есть до этого дело? — он вздыхает и говорит ненавистное: — Эдвард. — Хорошее имя. — Это не имя. Меня зовут не Эдвард, и я терпеть не могу его, но мне приходится. — А почему бы вам не взять другое имя? — Одно из ваших, земных имён? — говорит он с отвращением. — Если вам не нравятся земные имена, вы можете взять себе просто слово, прозвище. «До-Ре-Ми» — звучит в голове ненавязчиво. — Может быть. — И кто вас так назвал, не спросив? — Не знаю. Я ничего не знаю, — он морщится, схватившись за голову. — Мне больно и я терпеть не могу, когда кто-то заставляет меня вспоминать. — Вы простите меня. Я тоже многое о себе не знаю. Я сама… Я, наверное, из другой планеты. Я вас заметила, когда другие не замечают. Разве это не здорово? Он морщится, жмурится, злится, продолжая держаться за голову. Он хочет оттолкнуть её, сорвать и уничтожить этот проклятый вечный красный шарф, выгнать, выжить — единственного человека, который его слышит, за то, что она заставляет боль сжимать тиски. Никто не имеет права делать ему больно. Когда-то кому-то обязательно придётся заплатить, за то, что сделал ему больно. — Что тебе от меня нужно, дорогуша? Делать нечего? Глаза Лии становятся темными и она смотрит на него строго. Без сочувствия, но и без сердитости. — И вы очень грубы со мной, — произносит она медленно. — Я вам сказала, что я не с Земли и даже если, вы не имеете права говорить мне такое. Да, я заметила вас и заинтересовалась, потому что замечаю всё, и даже вас — когда вас не заметили. Я трачу на вас время, потому что могу. И очень жаль, что вы злитесь, когда к вам проявляют доброту. Пока она говорит, он все внимательно обдумывает. Конечно, это его имидж — сумасшествие и ненависть ко всему миру, и раз это только имидж, оболочка, маска — что угодно, кроме искренности, раз он никак не поймёт собственную сущность, не знает, где его выдумка, а где его правда, ничто не мешает ему проявить то, что люди называют дружелюбием. Он вспоминает Ре, его улыбку и радостные старые глаза на молодом лице — такие грустные глаза, и так часто они бывают счастливыми. Ничто не мешает сделать усилие и нацепить миролюбивость. Он один, бессовестно одинок, и эта девчушка, с таким спокойным лицом, так невозмутимо его отчитывающая может спасти его от неминуемого падения в пропасть. Он и так держится за край двумя пальцами. Наверное, в конце концов, он этого заслуживает. Он всего заслуживает. И в этом виноваты чёрная звезда и разбитые корабли, что он лишён элементарных благ. Он улыбается и надеется, что его взгляд мягкий. Фальшивая теплота, как от светодиода. А затем говорит самую ложную вещь на свете: — Простите меня. А затем говорит правду: — Я не привык говорить с людьми. И я понятия не имею, что от них ожидать, — он усмехается, — Вы, конечно, можете расстроится — это так грустно. Я знаю, что люди… Что для людей нормально испытывать сочувствие. — И что, для вашей расы — это ненормально? — Ре испытывает сочувствие. Наверное, это и для нас нормально. Но он слишком много времени проводит среди людей, души в них не чает, а они — в нем. Я уже и не отличаю. Очень жаль, — он театрально подкатывает глаза, — Сочувствие делает вас всех трусами. — У вас глаза грустные. Я знаю, что вы говорите не то, что думаете, сочувствие — это удел смелых. Благодаря ему вы можете быть немного счастливы. Я уверена, что вы испытываете сочувствие. — Я не знаю, милочка. И тут он сам не знает, лжёт ли или говорит истину: — Мне бы хотелось испытывать сочувствие. Лия улыбается, наверное, радуется возможности поучить. Люди гораздо более предсказуемые, чем он все время ожидает. — Сочувствие — это то, что заложено, то, что делает нас людьми. Вот вам больно. Значит, вы понимаете, какого это, когда другому больно. Вы можете представить. Вы когда-нибудь чувствовали себя виноватым, когда причинили кому-то боль? Он на секунду сердится. Или приходит в отчаяние? Обрывки ощущений, где-то на краю сознания, жгут, как сигареты. Что-то вспоминается, то, что такое «вина» — тяжелое и ужасное слово. Мерзкое слово. От него противно щиплет в носу и болят глаза, и все норовит обрушится, уничтожить — не мир, а его, превратить в убогую точку, лезвия, рвущие душу, его собственные лезвия — откуда он это знает? Он поджимает губы и говорит, почти яростно: — Да. И что? — Значит, у вас есть сердце. А значит, и сочувствие. — Значит, я такой же, как все? Это ты имеешь в виду? — Нет. В этом есть разве что-то плохое? — Быть так похожими на вас? — Да. Он унимает свою ненависть. — Нет. — Вы очень несчастны, я это вижу. Сколько вам лет? — Не знаю. — У вас седые волосы, а лицо… Оно не старое… Вы побледнели. Тупая боль вонзается в виски. Кривая, хрупкая, дрожащая улыбка на губах. — Ох, люди. Все время надеетесь на хорошее, на то, что в каждом существе будет доброта, на то, что в каждом существе есть что-то человеческое. И какое отчаяние вас охватывает, когда вы обнаруживаете, что этого ничего нет? — И вы хотите сказать, что вы… — Нет. Он усмехается, но ему совсем не весело. — Я очень сильно похож на вас. Или вы, люди, походите на меня. Наверное, оно и к лучшему. Наверное, доброта бывает… К лучшему. Я все время путаюсь. Он не знает, честен он сейчас или притворяется. И думать об этом не хочется. Он просто говорит, слова сами льются, вдруг такие свободные, безудержные и мысли — как у пьяного, кажутся такими ясными, но при этом скрыты полупрозрачной пеленой. — Вы простите меня. Хотите, я вам придумаю хорошее имя? Он поднимает на неё взгляд. И в нем — внезапно — сияет что-то, похожее не то на благодарность, не то на симпатию. — Я вас назову… — она задумывается, чуть чуть склоняет голову набок и поднимает взгляд вверх (это так похоже на него, и он находит это совершенно очаровательным), — Декувер. — Декувер? — Да. «Найденный, открытие». Вам нравится? — Мне нравится значение, — говорит он, а сам думает, насколько же непривлекательный человеческий язык. Но почему-то он думает, что не так уж и плохо наблюдать, как эти неловкие земляне радуются такой мелочи. А затем происходит странное. Абсолютно против его воли вырывается улыбка, и не грустная, не снисходительная (как он надеялся), а благодарная. Наверное, он сам придумал себе, что испытывает это чувство. —C’est super. Видите, вам хорошо от моего сочувствия, — Лия смеётся. И снова он находит это абсолютно очаровательным. Он старается думать, что это из-за того, что она женщина. Женщины могут быть очень приятными. А он не из тех, кто отказывается от наслаждения. Он улыбается, в его лице — ни капли горя и желчи. И Лия находит это если не прекрасным, то очень милым.