Любимый мой безумец

***

      Император отвлекается от своих бумаг. Устал. Последние дни они с Намджуном очень много и продуктивно работали. И сейчас, уже поздно, а он все еще в своем кабинете. Напротив, на небольшой софе устроился Чимин. Читает. Внимательный сосредоточенный взгляд летает по строчкам. Серьезное лицо. Пухлые щечки. Надутые губы — очаровательная привычка, делающая мордашку танцовщика по-детски невинной и милой. Мину нравится, когда Фаворит рядом. Сразу воцаряется спокойная, уютная атмосфера. Ощущение одиночества пропадает, но это не напрягает совсем. Мин требует, чтобы свободное время Чимин был с ним. Тот и не против даже. Недалеко всегда, но ненавязчиво. Сзади, но рядом, близко. Не выпячивался, но привлекал внимание. У Императора иногда получалось следить за любовником. Достоинство, изящность и элегантность в каждом шаге, движении.       Неоднократно он ловил завистливые взгляды на себе и похотливые на Чимине. Но, увы. Фаворит Императора — табу даже для самых отбитых на голову ловеласов. А тому будто нравится дразнить. Наслаждается тем эффектом, который производит. Улыбается вроде скромно, но хитро и лукаво, маняще; глазами стреляет — взмах ресниц, секундный взгляд и сразу в пол; словно невзначай поправляет прическу и треплет чёлку, мотнет головой — и длинные густые волосы начинают свой струящийся танец по спине. А походка! Годы, проведенные в танцевальном классе, сказались: легкая, чуть виляющая, с подкручиванием бедра, но плавная и невероятно соблазнительная. От Фаворита в восторге все, невзирая на пол и возраст. Как и от Тэхена. Но если жених сражает наповал невинным, чистым образом, то от Чимина веет пороком и сладострастием. А потом мгновение, словно вспышка — милый, уютный, сладкий пирожок с умильными щечками. И нет в этом наигранности, вульгарности или пошлости. Очень гармонично в нем сочетаются две эти личины. И очень Мину они обе нравятся, но не терпится понять: каков же настоящий Пак.       Чимин чувствует на себе взгляд, поднимает голову и лукаво улыбается. Мордашка сразу становится хитрой, от кажущейся невинности нет и следа. — Что-то случилось?       Как-то быстро так получилось, что Чимин научился чувствовать Мина. Его настроение, как минимум. И сейчас, поймав на себе серьезный взгляд, определил точно. — Завтра я устраиваю прием, на который приглашены управляющие провинций. Я хочу, чтобы ты станцевал свой сольный номер. — Я? Танец… Провинций… — Пак ошарашен.       Он слышал про прием, но не вдавался в подробности, что и зачем: считал, что это не его дело. И идти-то не собирался  — Но ведь, значит будет… — Су Юн! — заканчивает за него Правитель. — Да, твой отец тоже будет. Послушай! Ты же не сможешь скрываться от него постоянно. Кроме того, опасаться нечего: ты под моей защитой. — Да, хорошо. Как прикажешь. — почти шепотом проговаривает, низко опуская голову, вжимая ее в плечи.       Он не может сказать «нет». По сути — это приказ Императора. Но Чимин понимает, что это выступление будет для него невероятно сложным и тяжелым. Он и в Столицу приехал, чтобы затеряться. Вряд ли отец стал бы его искать в главном театре Страны. Скорей всего, ищейки Су Юна прочесывают кабаки и прочие сомнительные заведения. Ведь именно там, он полагал, «отирает своим задом барные стойки» его сын.       Чимин не боится отца. Наверное, не боится уже. Не очень уверен. После того, как рассказ о себе довел его до слез, он уже не знает, какие чувства задушил в себе, что он ощутит, встретившись глаза в глаза с личным тираном. — Не веришь. — Мин понимает все и морщится. — Подойди!       Пак послушно покидает свое место и подходит к сидящему в рабочем кресле Императору. Тот хватает за руку и дёргает на себя. Чимин от неожиданности неуклюже плюхается на колени. Тут же его торс обвивают руки, сильно сжимая. — Послушай. Ты забыл? Ты мой Фаворит теперь. Мой! А я своего не отдаю! Я обещал: он пальцем тебя не тронет!       Чимин вздыхает тяжело, обвивает шею Императора и шепчет взволнованно в самое ухо: — Не отдавай! Пожалуйста, не отдавай!       Мин молчит. Он нежно поглаживает успокаивающе спину танцовщика и думает о том, что ни за что не сможет расстаться с этим удивительным человеком: сильным, но ранимым, решительно борющимся со своими страхами, смелым, но испуганным. Запрёт, привяжет, уговорит, но не расстанется.

***

      Прием, как всегда был подготовлен идеально! Хосок не подводит никогда. Торжественная встреча гостей, их расселение, аудиенции у Императора — все четко, по времени, без срывов — в этом весь Хосок. Шустрый — успевал везде, с командным голосом и цепким, проницательным взглядом, при виде гостей расплывался в дружелюбнейшей улыбке, становясь привычным всем солнечным Хо. Но как же его боялись дворцовые слуги! Боялись и уважали. Потому как был хоть и суров, но справедлив. Профессионален больше, чем кто бы то ни было. Ни провалов, ни осечек!       Хмельные, разомлевшие гости: управляющие провинций, члены их семей, заместители — недовольных не было! В Императорском дворце умели угодить всем, не выпячивая свое богатство, но подчеркивая статус. По правую руку от Мина расположился Пак Су Юн, по праву получив свое почетное место рядом с Императором. Опять его провинция оказалась лучшей и по сбору урожая, и по торговым прибылям. Управляющий грамотно распоряжался вверенной ему территорией, умело используя мягкий климат для земледелия, а порты для торговли и организации перевозки грузов. Умный, вдумчивый, с острым умом, преданный — сын этим в него пошел. Но жесткий. Даже жесткой. Мин видел. Чувствовал это. Сказывался большой опыт общения с людьми. Такому человеку лучше не перечить. Шрамы на теле Чимина — явная иллюстрация, что можно получить, пойдя против. Император исподтишка наблюдал за Паком-старшим, пытаясь предугадать его реакцию от встречи с сыном. С одной стороны, Мин уважал и ценил таких людей, но с другой… Использовать силу против слабого, безоружного, невиновного он считал недопустимым.       Медленно тек праздник. Дела сделаны. Напряжение сброшено. Гости с удовольствием смотрели за представлениями лучшего театра Страны — театра Хосока. — Император! — Су Юн подает голос. — Позвольте просить вас об одолжении?       Ну, неужели? Так предсказуемо. Сейчас будет искать помощи в поисках сына. Мин ухмыляется про себя — на лице непроницаемая маска: таким должен быть Правитель. Спокойным и без ярких эмоций. — Слушаю, Пак Су Юн! На моей памяти никогда вы ничего не просили. Что случилось? Вы не упомянули о чем-то в своем отчете? — О! Нет-нет, Правитель! Это личное! Очень личное. Дело касается моего сына. Он пропал! — Похитили? — Сбежал! Я готовил его к блестящей карьере. Нанимал лучших учителей, отдал в прекрасную Академию. А этот нахальный мальчишка решил, что ему интереснее всего танец! Представляете? Какой-то танец! Свое светлое будущее он променял на дешевые забегаловки с пьяными забулдыгами, и на оборванцев, которым только и надо, что полапать его зад. Я пытался выбить дурь из этого паршивца, наставить на верный путь. Но он не оценил! Ничего не оценил. Прячется от меня уже несколько лет. Причем успешно! Ни следа! Мин снова морщится. Да уж! Бить — бил, но не выбил! «Паршивец» оказался с характером и дошел до своей цели. Сам! Сквозь лишения и трудности. — А от меня вы хотите… — Император направляет разговор в нужное русло. — Нижайше прошу с поисками. Думал, что сам управлюсь — не выходит. Словно дракон его проглотил. Наслышаны мы, что вы находите преступников, рассылая листовки с ориентирами по Стране. — Вы хотите, Су Юн, чтобы я искал вашего сына как преступника? Не будет ли это унижением его чести и достоинства? — пытается искренне удивиться Мин. — Он не оставил мне выбора! — Вы жестоки! — быстрый жест, заметный только одному человеку — Кстати, о танцах!       Хосок выходит на середину зала: — Император! Уважаемые гости! Разрешите представить вам лучшего танцовщика моего театра, а стало быть, и всей Страны, нашу драгоценность, Чимина!       Правитель благостно кивает. Все внимание гостей переносится туда, где стоит Хосок. Такое представление и одобрение самого Императора дорогого стоят. Вперед выступают музыканты с тыгымами* и рассаживаются по кругу. Все замирают. Нежные звуки заполняют зал. Сначала один инструмент, потом два, четыре — и вот уже стройный оркестр выводит красивую лиричную мелодию. В дальнем конце зала появляется силуэт. Белоснежные широкие штаны и свободная туника. На плечах крыльями развивается широкий шелковый палантин. Простой костюм — ничего не должно отвлекать! Чимин восхитительной походкой проходит на центр зала и замирает. Всего на мгновение. Чтобы потом начать свой завораживающий танец. Хотя просто танцем это сложно назвать. Белоснежная фигура то взлетала, казалось, замирая в воздухе. Только палантин трепетал на плечах. Потом элегантно опускался на пол и словно рассыпался на куски, ломаной куклой падая ниц. Поднимался с кажущимся трудом, легко взмывая вновь. Невозможно было оторвать взгляд. Чистое искусство. Эмоции, выраженные замысловатыми па и жестами. Элегантные, плавные и изящные движения. Одухотворенное лицо. Восхитительная красота!       Музыка стихает. Чимин замирает. Поднимает голову и смотрит прямо на Императора и его гостей. Не мигая. Взгляд колючий, острый, вызывающий. Мин представляет, как сложно танцовщику держать лицо, как он сейчас боится. Но борется со своим страхом. И доверяет. Ему. Своему Императору. От нежности и сочувствия сжимается сердце. Молнией Су Юн срывается со своего места в сторону сына с воплем: — Ах, ты мелкий уёбок! Да я тебя сейчас… — Назад! Сидеть! — не то рык, не то рёв Императора разносится по залу.       Замирают все, кроме одного человека: одновременно со старшим Паком непонятно откуда на середину зала врывается телохранитель Вонхо и становится перед Чимином в угрожающей позе, готовый броситься на защиту. Он хорош! Быстро среагировал, и если бы Су Юн добрался до сына, то получил знатный отпор. Пак, не отрывая взгляда от танцовщика, осторожно делает несколько шагов назад и садится на свое место. Он получил приказ от Правителя и не может его нарушить. — Я оказал вам большую честь. — уже абсолютно спокойный голос Императора разносится по залу. — Я показал вам свое сокровище, своего Фаворита, лучшего танцовщика в стране, который оказал нам любезность выступать в театре Хосока. А вы, Пак Су Юн, посмели угрожать ему! Такого я не потерплю. — Фаво… Как? Не… Я не понимаю… — управляющий настолько растерян, что слов подобрать не может.       Мин скалится своей кривой ухмылкой. — Чимин, подойди!       Танцовщик безбоязненно подходит к трону и садится у ног Правителя. Так положено. Мин тут же гладит по голове, чувствуя, что Чимин ластится словно котенок. Он не боится его. Напротив: просит защиты. Внутри становится тепло и уютно. Как хочется сейчас послать всех к демонам, обнять Фаворита, закопавшись в его волосы и не думать ни о чем. Но максимум, что может позволить — зарывается пальцами в прическу и легонько сжимает пряди. Ответ мгновенный: Чимин незаметно обнимает его ногу. Тайные знаки, видимые и ощущаемые только ими. Только для них. И как-то понятные сразу им обоим. — Увы, Пак. Увы. — не может сдержать сарказма. — Вместо дешевых забегаловок лучшие подмостки и Императорские залы. Вместо пьяных забулдыг двор и гости высочайшего ранга, а в театре зрители, которые обожают выступления Чимина и готовы драться возле касс за билеты. А вместо оборванцев — я, кстати, обожающий его зад! Но еще, я признаю его острый ум, мудрость, чувство юмора, доброту, невероятную трудоспособность и несомненный талант, который радует и восхищает.       Чимин смотрит так, словно не верит тому, что слышит. Немудрено. Такое признание Императора, при всем дворе, в сторону Фаворита! Редкость редкостная. От услышанных слов слезы застилают глаза. Танцовщик низко опускает голову и закусывает губы — не заплакать! — Су Юн! Предупреждаю! — продолжает спокойно Мин. — Он мой! И если. Вдруг. Что-то. То…       Императору нет нужды заканчивать фразу. Все знают, что может произойти, если пойти против него. Не позавидуешь. Тем более, здесь замешано личное. Очень личное.

***

      Наконец-то всё! В своей спальне, после купальни, один! Император понимает, что устал от людей. Много приходилось общаться в последнее время. Перед зимой необходимо было завершить все дела. Покоя. Он хочет только покоя. А покой его, в том числе, когда Чимин рядом. Мин накидывает черный шелковый халат и идет к двери, разделяющей их спальни. Он дал время прийти в себя, побыть одному. А теперь понимает, что должен быть рядом, поддержать, отблагодарить.       Спальня пуста. По плеску воды, понятно, что ее хозяин еще не покинул купальню. Мин устраивается на большой кровати с балдахином и треплет свои влажные волосы, чтобы они выглядели взъерошено. Чимин появляется через несколько минут. В белоснежном халате, выгодно подчеркивающем его смуглую кожу и угольные волосы. Замирает, увидев гостя. — Мин? — Заплети мне волосы. — А слуги? — Они так не умеют.       Угу. Не умеют. Чимин улыбается, легко раскусив «коварный» замысел. Забирается на кровать, берет гребень и начинает распутывать. Аккуратно и нежно, помогая своими небольшими пальчиками, которые без украшений выглядят почти детскими. Да и сам он сейчас, не накрашенный, с просто убранными волосами выглядит совсем мальчишкой. — Как ты, Чимини? — Нормально. Знаешь, отец прислал официальный запрос на встречу. Я удивлен, если честно. Такое поведение для него не типично. — А какое типично? Когда он чуть не набросился на тебя?       Тишина в ответ. Да и не нужны слова. И так все понятно. — Ты сильно испугался? — Нет. Ты же обещал, что защитишь меня. — И ты вот так безоговорочно поверил? — А как иначе?       Действительно. Иначе никак. Только так: безграничное доверие. — Один на встречу не пойдешь! Вонхо будет с тобой. — Профессионал он. Я даже ничего не успел сообразить, а он уже передо мной и готов был защищать. И мощный такой! Мускулистый!       Мин дышит. Глубоко и медленно. Мощный и мускулистый. Да. Почти одного с ними роста, Вонхо был намного объемней и тренированней. Даже через плотную ткань ханбока проглядывали крепкие мышцы. Один из лучших в отряде Чонгука. Надежный, верный и профессиональный. — Ты так хорошо его рассмотрел? — старается голос сделать нейтральным. — Он часто ходит за мной. Кроме того, должен же я был понять, что этот человек сможет защитить меня. — Чимин аккуратно дергает за косу, показывая, что готово. — Понял? — получается зло и грубо. — Да. Мин? Что случилось? — Устал!       Чимин обнимает сзади, переплетает свои пальцы, и губами в самое ухо: — Ты меня ревнуешь? — Нет! — пытался сдержаться, но рык какой-то получился. — Миииииин! — улыбается, одновременно прикасаясь губами к шее. — Он мне не интересен. Я не такой. Не смотрю по сторонам. Для меня верность не пустой звук.       Мнется немного, смущаясь. — А твои слова про меня были… Ты их сказал… — Потому, что так чувствовал. Потому, что ты не просто так. Чимин. У меня не было до тебя Фаворитов. — Фавориток? — Нет. Никого. Чим, я не был затворником, не скрываю этого. Но не сходился ни с кем… Как с тобой. — Этого и не понимаю. Я же… Я вижу, какие придворные вокруг. И как некоторые на тебя смотрят. Призывно и с надеждой. Не желаю знать почему, не рассказывай. Прошлое оно пусть прошлым и останется. И я — недоразумение какое-то! — Ты очень красивый! — Был! До воспитательных мер отца! А теперь…       А теперь Мин расцепляет объятия Чимина, разворачивается, обхватывает его лицо руками и очень нежно целует. Вкладывает в поцелуй все, что чувствует. Словами сложно ему о таких вещах говорить, а показать хочется. Показать, каким он видит своего Фаворита. Как относится. Чимин, не привыкший к такой нежности со стороны страстного Императора, замирает, словно прислушивается к ощущениям, а потом отвечает робко. Мин скидывает с себя мешающий халат, легко толкает танцовщика на взбитые мягкие подушки. Смотрит прямо в глаза и медленно тянет за край пояса, развязывая. Также медленно распахивает полы халата, стягивает его и отбрасывает. Светильники не приглушены, как обычно. Смуглая, бронзовая кожа. Белесые тонкие шрамы на ней. Чимин ёжится: непривычно, неудобно, страшно. Страшно, что рассмотрит все шрамы. Страшно, что разочаруется. Страшно, что все же отвернется, хоть и говорит, что не важно. Страшно… Зажмуривается. Тут же чувствует губы на веках. — Чииим, не закрывай глаза. Пожалуйста.       Это «пожалуйста» действует эффективнее любого приказа. Взмах ресниц и встречается взглядом с кошачьими каре-желтыми глазами, которые смотрят так ласково, что сердце замирает. Легкая улыбка, нежный чмок в нос. И ниже. По шее дорожками языком вверх, потом вниз скатывается губами. Снова вверх. И вниз. Кончиками пальцев по ключицам, словно музыкант по струнам перебирает мелко. Так приятно. Нежные ласковые прикосновения. Чимин только на них сосредотачивается. Впитывает, словно губка морская. Запоминает. Руки на бока и вниз по ребрам. А губы… А губы шрамы целуют. С силой припечатываясь к коже. Кажется, что клеймит каждый! Действительно, каждый! Ни один не пропускает. Прижмется губами, а потом сразу языком зализывает. Словно стереть хочет. Чимин хочет это видеть, а не только чувствовать. Приподнимается на локтях и смотрит. Голова почему-то кружиться начинает. От такого вида. От такого действия. Никто и никогда раньше. Некоторые до руки боялись дотронуться. Кто-то даже рядом сидеть не желал. Сейчас вокруг другие люди. Приветливые, дружелюбные, понимающие. И этот. Совсем иной. На них не похожий. Да и на себя прежнего. Снова встречаются взглядами. — Тебе неприятно? Мне перестать?       Мотает отрицательно. Продолжай! Все, что задумал — продолжай. Откидывается на подушки — ощущает только. Потому как смотреть — слишком оказалось. Поцелуи у пупка уже. Чуть прикусывает живот, и губы пропадают. И снова руки у шеи. И снова тот же путь грубоватыми пальцами теперь. Каждый шрам. От начала до конца. Меняя пальцы, нежно расчерчивает дорожки по телу. По соскам несколько раз одними подушечками. Дыхание рваное уже. В паху тянет. Спускается ниже, по ногам. Цепко за бедра и вновь языком каждый шрам. До колен, а потом заново, но руками.       Чимин чувствует, что он как свеча восковая плавится в огне. Жар по телу, внутри. А снаружи чуть холодит от дорожек языком. Потом прохладные руки. Такой контраст! Кажется, что сознание вырубает, а видит теперь кожей. Руки на щиколотках. Поднимает одну ногу, придерживает и целует. Каждый палец на ноге. Поцелует и вбирает в рот, прикусит легко и отпускает. Прошибает до самой макушки, до кончиков волос. Языком по подушечке и к пятке через всю стопу. И щекотно немного, вроде бы, но и приятно очень. И возбуждает. Стон Чимин слышит, но не сразу понимает, что свой собственный. Вторую ногу также. Медленно. Неторопливо. И, кажется, что время как нуга тянется. И от ласки такой член каменный и смазка крупными каплями на живот. — Твои прекрасные ноги устали.       Мин разминает стопы танцовщика, аккуратно, но с силой проходя пальцами от носков до пяток. Изящные, небольшие, с маленькими пухловатыми пальчиками, как на руках, которые то поджимаются в «кулачок» от наслаждения, то растопыриваются, как у котенка. От такой заботы ломает. Сами собой на глазах слезы. Их нежно сцеловывают: — Чимини, малыш, не плачь!       Он не плачет. Кивает мелко и тихо охает, когда ласковые пальцы, обводят кончик члена, обнажая от крайней плоти головку. Послушно позволяет перевернуть себя на живот. Головка соприкасается с прохладной шелковой простыней: необычное ощущение. Мин прихватывает бедра Чимина, заставляя того чуть елозить по гладкой шелковой простыне. Член, крепко прижатый к матрасу, начинает ныть от такого. Возбуждение волной проходит по телу, заставляя его мелко дрожать.       А путешествие по телу продолжается. С напряженных икр, мышцы на которых расслабляются, от частых легких и нежных прикусываний. По ногам выше, обволакивая каждый шрам. Замирает ненадолго и впечатывает ладони в крепкие ягодицы. — Уф! — Мин не может удержаться от восхищения.       Крепкий, округлый, накаченный зад танцовщика, с ямочками, привлекает и соблазняет необычайно. Сжимает несколько раз, ощущая напряжение. Язык по позвоночнику вверх. Впивается зубами в загривок. Чувствительно, но не больно. Приятно. Исследуют каждую мышцу на спине. То сильными прикосновениями пальцев, то нежными поцелуями, то влажными мазками языка — постоянно меняя, не унимаясь. Чимин, кажется, не прекращает стонать. — Мииииин! — не выдерживает он. — Прошу! — Как скажешь, Чимини, как скажешь. — ухмыляется, отстранившись, ложится рядом. — Приступай, малыш! Ты ведёшь!       Пак вскидывает голову, пытается прийти в себя, сфокусировать взгляд. — Что? — Ты сверху. — В каком смысле? — В том самом. — Но почему? — Тебе это сейчас нужно. — А… — Давай без лишних слов? — А… ты когда-нибудь…? — Будем считать, что нет! — Будем считать? — Я был молод и демонски пьян! Не помню ничего. Так что, будь понежнее. — Миииин! — Будешь плакать — передумаю! — Не буду! — морщит нос и моргает, чтобы загнать предательски выступившие слезы.       Чимин нависает сверху, смотрит прямо в глаза, словно еще одного подтверждения ждет. Но быстро срывается и страстно целует добродушную ухмылку. Впивается сильно, наваливаясь. Чувствует, как его обнимают и крепко прижимают к себе. Отстраняется немного. Медлит. — Я нечасто бывал сверху. Если что, прости! — Все хорошо, Чимини! Все будет хорошо.       Этот низкий, хрипловатый шепот сводит с ума. Сдерживаться невозможно. Возбуждение, чуть схлынувшее, вновь заполняет все тело, мозги кипят от предстоящего. Он ведь и подумать не мог! Нет, хотелось, конечно, попробовать, хоть и нравилось очень быть снизу, но сам бы никогда подобное не предложил. А теперь руки дрожат. Не от страха, его нет. От предвкушения. От осознания.       Проводит руками по груди, зацепляя ногтями соски. Мин прогибается и закусывает губу, прикрывая глаза. Его тоже потрясывает. Мысль отдать лидерство пришла быстро, и какой-то правильной показалась. Но сейчас… Не страшно. Нет. Волнительно. Чимин также, не отрывая взгляда, ведет рукой по торсу — какая белая кожа — обхватывает крепкий член, несколько раз проводит по всей длине, от чего Мин стонет сквозь зубы и выгибается сильнее, разводя широко ноги. Шустро ныряет рукой под поджавшиеся яички, чтобы… — Хооо… — только и удается вымолвить. — Я готовился, как ты в свой первый раз со мной. — снова ухмыляется.       Пробка. Фиолетовая. Из амарантового дерева. Похожая на ту, с которой Чимин впервые пришел в покои Императора. Только на этой драгоценный камень в тон. Ответный «привет»? Приятно. Приятно, что думал об этом, готовился. Приятно, что доверяет. Задумчиво теребит пробку, прикидывая, поиграть немного или не стоит. А Мин молчит. Дышит тяжело, губы кусает, но молчит. «Ты ведёшь!» Чимин понимает, что не может, не хочет сдерживаться. Аккуратно достает пробку и ныряет в разработанный вход пальцами. Осторожно проталкивается двумя сразу. Замирает, когда слышит хриплый стон. — Про-должай!       Продолжает. Быстро найдя выпуклый бугорок, несильно нажимает, а потом скользяще поглаживает. Чувствует, что бедра Мина напрягаются — выныривает. Не давая прийти в себя, вновь внутрь: нажим, поглаживание и наружу. И по новой. Добавляет еще один палец. И когда чувствует, что любовник сам насаживается — останавливается. Встает на колени, широко расставив ноги. Переворачивает Мина на бок, обхватывает ногу за лодыжку и умащивает на своем плече. Осторожно головкой обводит края и аккуратно, медленно толкается, постепенно погружаясь все глубже. Внимательно следит за выражением лица Мина, все ли в порядке. — О, да! — как ответ на не озвученный вопрос.       Входит до конца плавно. Замирает и вздыхает глубоко. Дает привыкнуть. И сам привыкает к давно забытым ощущениям. Хотя нет! Таких ощущений он не испытывал. Настолько волнующе, настолько остро, настолько приятно не было. Потому как не было настолько не все равно. Толкается широко и размеренно, каждой частичкой ощущая горячее желанное нутро. Не выходит до конца, оставляя головку — так сейчас нужно это единение! Дурманит. Прислушивается к ощущениям, продолжая смотреть в глаза, замечая, как с трудом сдерживается стон. А хочется, чтобы не сдерживал. Выскальзывает под недовольное бурчание, подпихивает под зад подушку и быстро заныривает снова, проезжаясь по простате, с удовольствием наблюдая, как тело выгибает, и стон. Долгожданный хриплый стон удовольствия. Ускоряется. Точки все резче: самого крыть начинает. В голове шумит. — Ты первый. — голос не слушается совсем. — Угу.       Мин обхватывает свой член и в такт толчкам двигает рукой, приближая развязку. Потерянный в пространстве и во времени, он чувствует лишь Чимина. Как он двигается внутри, как смотрит, не отводя взгляд, как машинально поглаживает лодыжку, лежащую на плече. А сейчас чувствует, как его потряхивать начинает, как врывается, какое дикое выражение на лице. Совсем не похож на привычного себя.       Двойная ласка быстро доводит до края. С глухим рыком дергает каменный подрагивающий член, замечая разлетающиеся по животу и груди жемчужные капли, и проваливается в дурманящую негу. Где-то, словно очень далеко, ощущает, а не слышит, что Чимин тоже рычит (о, боги, как же это сексуально звучит) и ускоряется ещё сильнее, вбиваясь яростно, не думая уже ни о чем. Замирает, выплескиваясь внутрь. Дрожит сильно. Мин только и успевает ногу с плеча скинуть. Тут же Чимин наваливается: нет сил больше удерживаться; дышит тяжело.       Кажется, что отрубились оба. Вполне похоже: усталость взяла свое. Мин выныривает из своей дрёмы, когда чувствует, что Чимин елозит по нему, пытаясь откатиться. Глазами встречаются и не могут оторваться. Словно еще что-то появилось между ними, что связало их сильнее. Робкая улыбка расцветает на губах Фаворита: — Спасибо. — Кажется, я в тебя влюбился! — невпопад. — Это потому, что я, кажется, тоже.