Why does he need all this?

      Просыпаюсь от того, что мне приснился дурной сон, будто я приставала к Чонгуку. Господи, что за ужас! Голова трещит по швам, и я осторожно встаю. Почему меня снова так сильно мучает головная боль?       В горле пересохло. Я захожу в ванную и смотрю в зеркало: лицо отёкшее, волосы взъерошенные, словно их не расчёсывали три века. Быстро поправляю их и придаю им жизненный вид. Далее умываюсь холодной водой, которая помогает мне немного проснуться, но после понимаю, что мне нужно срочно принять душ.       Закончив водные процедуры, выхожу из комнаты за бутылкой воды. Пока иду по коридору, в голову бредут какие-то странные воспоминания.       Беру его за руку покрепче и тяну со всей силой, теперь он чуть сдаётся и двигается в моём направлении. Подхожу к кровати и пытаюсь подтолкнуть его на неё. У меня затуманен разум, почему я…       — Что ты делаешь?       — Ничего.       Моя рука автоматически оказывается у него на плече, как только мои ноги касаются его коленок. Другая конечность повторяет за второй. Мне хочется его потрогать, поэтому мои руки блуждают у него на плечах.       — Пак.       Мне без разницы, что он там говорит, у меня слишком загорелось желание попробовать его тело. По этой причине чуть продвигаюсь ближе, оставив его колени между своими ногами. Руки бесстыдно начинают трогать шею, спускаются чуть ниже по плечу, следом оказывается на его груди, и я наконец блаженно выдыхаю. Мне наконец-то удалось потрогать его накачанную грудь, которая так притягивала всё это время. Она такая упругая, что мне хочется её помять немного.       — Мэй, прекрати.       — Чонгук, у тебя всего три кубика.       — Мэй, — кажется, его голос изменился, точнее, его тон. Чонгук выглядит не таким сердитым.       — Я разочарована. Я думала у тебя их десять! Правильно говорят, внешность обманчива.       — Прекрати так дышать, а то я умру от передозировки.       — Ты о чём?       — Мэй. Прекрати, ты пьяна.       — А вот и нет. Если и пьяна, то только тобой.       Мои руки оказываются у него на воротнике рубашки, и пальцы автоматически спускаются к первой пуговичке. Мне удаётся открыть её прежде, чем рука Чона хватает мою.       — Прекрати.       — Убери руки.       — Мэй.       — Да не ломайся ты так, Чон!       — Мэй, остановись. Тебе пора спать.       — Время детское.       — Тебе нужно отрезветь.       — Какой ты нудный. Давай лучше займёмся другим делом, — хватаю его за его достоинство через брюки и слышу его еле уловимый стон. Я всё слышала, Чонгук. Даже если ты и сопротивляешься, то твоё тело совсем не против.       — Мэй, ты не соображаешь, что делаешь.       Смотрю на его губы, не слушая то, что они пытаются до меня донести. Они так и заманивают, поэтому в этот раз не удерживаюсь и жадно покрываю его губы своими. У меня внутри словно всё переворачивается, во мне нарастает дикое желание, и я углубляю поцелуй. Чувствую, что Чонгук сдаётся, он отвечает на мой поцелуй. Мягкие губы страстно целуют мои, а язык его словно вырисовывает узоры на моём нёбе. Хватаю его за волосы, полная возбуждения.       — Мэй, ты пьяна. Прекрати.       — Да какая разница!       — Большая.       — Нет никакой разницы, — мой голос повышается. — Разве ты меня хочешь? Даже если ты отрицаешь, твоё тело нет.       — Разница есть, — этот зануда снова злится. — Встань с меня.       — Ну хорошо, я пьяна. Так воспользуйся этим.       — Никогда, — кажется, кто-то злится.       — Не уходи. Давай поговорим.       — Поговорим, когда отрезвеешь.       Господи, что это сейчас было? Это был не сон?       От ужаса закрываю лицо руками. Мне становится настолько плохо, что весь мой живот скручивается, и тошнота подкатывает к горлу. Кто мне позволил столько пить? И эта чёртова голова никак не даёт спокойно размышлять обо всём.       Осторожно, оглядывая помещение, иду на кухню. Меньше всего мне хочется сейчас встречаться с соседом после своих ночных выходок. Кто же знал, что я позволю оголить чувства и желания, если выпью чуть больше дозволенного. Сколько же я вчера выпила, раз творила такое? Мне срочно нужно промочить горло, дабы для начала избавиться от одной проблемы.       Головная боль и стыд меня окутывают полностью, отчего я не могу сообразить, где бутылки с водой. Я оглядываю всё, но мои попытки тщетны.       — Держи, — слышу голос позади себя и резко поворачиваюсь, а моя голова из-за этого взрывается от боли.       Чонгук стоит передо мной с протянутой бутылкой, а я не знаю, куда деть свои глаза. Я резко отворачиваюсь от него. Как же стыдно! Господи, я готова умереть, но не смотреть на него и вообще не встречаться с ним после такого. Чёрт возьми, ещё эта головная боль! В попытке избавиться от неё, снова пытаюсь отыскать воду и хоть какую-нибудь аптечку.       — Мэй.       Снова слышу голос своего соседа. Чонгук успевает ухватиться за моё запястье, когда я хочу от него убежать. Парень сильно сжимает мою руку. Скорее всего, думает, что у меня хватит сил сопротивляться, после чего обходит и становится прямо передо мной. А мне от этого так неловко, что я опускаю голову, упираюсь взглядом в пол. Прекрасно, Пак!       — Держи, — чуть поднимаю голову, смотрю на протянутую бутылку, но всё так же не вижу его лица. Не могу я на него смотреть после такого! Молча беру её, потому что умру не только от стыда, но и от жажды. У Чона в руках помимо бутылки оказывается ещё какая-то таблетка, догадываюсь, для чего она. — Поможет отрезветь, — я слышу в его голосе нотки упрёка. — Обезболивающее.       Беру всё из рук, слегка отворачиваюсь от него в сторону и залпом запиваю. Мои действия такие быстрые, потому что мне хочется избавиться хотя бы от одной проблемы. И самая легко решаемая — это головная боль. А что касается второй беды, связанной с моими дурацкими поступками, здесь чуть сложнее, потому что я на Чонгука посмотреть не могу, а тут ещё и объяснить что-то нужно. Единственное, чего мне хочется — это удрать.       — Спасибо, — звучит ужасно хрипло. Даже я сама не разбираю слова.       Чонгук стоит рядом, и я понимаю, что он не собирается уходить, или же не желает оставлять просто так, безнаказанно.       — Выспалась? — слышу рядом с собой вопрос и не знаю, что на него ответить.       — Угу, — выходит ужасно тихо.       — Не хочешь мне ничего сказать?       — Эм… Ну…       Я мямлю как осёл, но что говорить, когда натворил столько дел и тебе дико неловко?       — Ты точно отрезвела?       Головная боль постепенно оставляет меня в покое, а вот настойчивый Чонгук не хочет. Он пристально наблюдает за мной, а я всеми силами пытаюсь сообразить, как удрать отсюда.       — Да, — отвечаю ему.       — И? — протяжно звучит голос Чонгука. — Как себя чувствуешь?       Паршиво, Чонгук! Особенно когда ты так осуждающе на меня смотришь!       Я всё же немного поднимаю на него взор, потому что понимаю: нужно извиниться.       — Прости за вчерашнее, — и тут же снова упираюсь взглядом в пол. Эти ясные горящие глазки моего соседа вызывают ещё большее смущение.       — Я подумаю.       Поднимаю на него свой удивлённый взгляд. Чего он надумал? Вернулся прежний мой сосед? Но всё же замечаю некие отличия от прежнего парня: взгляд намного мягче. Отвожу взгляд в сторону, потому что картина прошлой ночи — полнейший стыд. Я его вчера лапала там, где только хотели мои похотливые руки. По этой причине хочу уйти, но парень немедля наступает в действие.       — Куда собралась? — Подальше от тебя, разве не понятно? — Я тебя не отпускал.       Останавливаюсь.       — Что ты хочешь?       Мой взгляд долго не удерживается на нём, но я успеваю заметить, что он не злится, и упрёк, который до этого слышался в голосе, исчез. Сейчас он сложил руки на груди и пытается что-то для меня придумать.       — Мне нужна помощь, — гласит с его уст. — Нужно приготовить рождественские печенья.       От удивления не то что о стыде забыла, но о неловкости, потому что посмела посмотреть на него.       — Чего? — спрашиваю я, продолжая наблюдать за ним.       Зачем ему это надо? От кого от кого, но уж точно не ожидаешь услышать от такого человека, как Чонгук. Рождественские печенья? Зачем ему они, обычно их пекут для детей или же вместе с ними. Ни того, ни другого варианта у нас нет.       — Что слышала, — смотрю, как двигаются его губы при попытке донести до меня информацию, и понимаю, что набросилась на них вчера безжалостно. До сих пор чувствую эту мягкость и напористость, хоть и помню обрывисто.       Отвожу взгляд в сторону, потому что снова мысли попёрлись не в ту степь.       — Хорошо, — тут же произношу я, пытаясь отвлечь и себя, и его.       — Я думал, ты будешь сопротивляться, — слышу его голос, а голове вопрос «как ты вчера сопротивлялся мне?».       Я не отвечаю ничего, просто жду. Чего конкретно — непонятно, лишь растягиваю неловкую тишину.       Удираю от него в сторону шкафчиков и думаю, почему я до этого раньше не додумалась? Приводя немного мысли в порядок, смотрю на столик и понимаю, что беспорядок переместился с моей головы на мебель кухни. Повсюду рассыпана мука, где-то открытые пачки дрожжей, где-то красуется молоко. Видимо, кто-то постарался на славу. Подхожу ближе к большому блюдцу в центре, в котором, вероятно, он пытался замесить тесто. Нужно приступить побыстрее и уйти.       — Для начала поешь, — звучит голос оставшегося позади меня парня.       — Я не хочу, потому что не могу, когда ты так часто будешь маячить перед глазами.       — Даже если не хочешь, — слышу, как голос приближается, после чего руки парня обхватывают меня за плечи и чуть продвигают вперёд. — Сядь, — доносится до меня, когда я оказываюсь возле стула.       Без лишних слов убирает свои руки, а я выдыхаю и сажусь на место. Вижу, как он лавирует между кухонным гарнитуром, после чего поворачивается в мою сторону и ловит мой смущённый взгляд.       Приносит снова свой вкусный завтрак: на этот раз яичница-глазунья с помидорами и жареными тостами. Подставляет рядом клубничный джем.       Удивлённая поступком парня, усаживаюсь поудобнее на стуле. Когда он успел всё приготовить?       — Кушай.       Парень, на моё счастье, не остаётся со мной, не наблюдает, как в прошлый раз. Возможно, я бы расстроилась в иных условиях, но сейчас это самое лучшее решение. Перед тем, как приступить к завтраку, который приятно одаряет мои обонятельные рецепторы, засматриваюсь на широкую спину брюнета. Он уверенно подходит к шкафу, достаёт чёрный фартук и надевает на себя, после чего подходит к своему большому блюдцу, в котором я видела тесто. Дальше моё внимание полностью занимают его руки, которые напрягаются каждый раз, когда он смешивает муку. В моём животе вновь творится неладное, когда он демонстрирует свои вены. Господи, Чонгук, одно твоё присутствие меня настолько совращает, что я готова согрешить сто тысяч раз. Пытаюсь отвлечься и поднимаюсь взглядом выше, на его лицо. Он увлечён так, что не замечает меня. Ловко управляет руками, при этом сохраняя спокойное личико. Волосы немного сползают ему на глаза, и мне так и хочется помочь ему убрать их. Я даже представляю, как закрепляю их милой заколкой. Улыбаюсь воображаемой картине и понимаю одно: так странно видеть мужчину на кухне. Впервые, кроме отца, рядом кто-то готовит, пока я кушаю. Это дарит такую мощную ностальгию, что мне хочется смотреть на это вечность. Приятно, оказывается, когда мужчина, который тебе нравится, кружит по кухне, пока ты наслаждаешься завтраком. А ещё было бы приятнее, если бы с его стороны были бы похожие чувства ко мне.       Снова собственная мысль ранит меня, и я продолжаю свой утренний приём пищи, дабы отвлечься. Как обычно, всё вкусно. Возможно, потому что готовил для меня он.       Как можно воспринимать такой поступок? Друзья так готовят друг для друга?       Закончив, беру со стола свою тарелку, убираю в раковину и, помыв руки, подхожу к Чонгуку.       — Чем тебе помочь? — говорю я, встав рядом с работающим парнем.       Через мгновение он словно оживает и поворачивается в мою сторону.       — Ты быстро, — начинает, после чего оглядывает стол. — Поможешь раскатать тесто.       Мой сосед разрезает на несколько частей тесто. Одну часть кладёт передо мной. Пытаюсь долго на Чонгука не смотреть. Это тяжко, когда он так близко. Вижу перед собой скалку, хватаю её и хочу уже побыстрее приступить к действию.       — Подожди, — окликает меня голос рядом стоящего парня. Он на несколько секунд оставляет меня одну, и я могу некоторое время нормально дышать. — Для начала нужно надеть.       Слышу голос, остановившийся позади меня, и хочу повернуться, но обладатель удерживает меня, ухватившись за талию. Мой организм снова реагирует на него так быстро, что я не успеваю сообразить. Я выдыхаю, когда он отпускает меня, но снова не даёт покоя: пытается нацепить на мою шею что-то, словно надевает ожерелье. Я догадываюсь, что он делает, когда его руки оказываются у меня на животе, после чего возвращаются назад и туго завязывают. Смотрю на себя и понимаю, что на мне милый розовый фартук с зайчиком. Рефлекторно улыбаюсь такой картинке до тех пор, пока человек позади меня снова не хватает меня за талию, после чего разворачивает к себе, словно я его кукла, которую он вертит и крутит как пожелает. Выровнявшись, встречаюсь с его ясными, как день, глазами и готовлюсь снова расплавиться. Он опускает взгляд, оценивающе оглядывает, всё так же придерживая за талию, затем демонстрирует мне свою добрую улыбку. Только не это! Иногда мне кажется, что лучше было, если бы он продолжал смотреть на меня прежним взглядом. Так было бы меньше шансов, что я его изнасилую.       — Мило, — говорит он, улыбаясь и демонстрируя свои передние зубы.       Он наконец оставляет мою талию в покое, и я без слов поворачиваюсь обратно. Чонгук так спокойно совершает подобные поступки, что можно подумать, будто мы встречаемся. Он так невозмутим, что мне порой кажется, я не смогу никогда понять, что на самом деле он от меня хочет. После вчерашнего вечера я чувствую некую разницу. Он не боится тактильного контакта со мной, а наоборот, всячески это демонстрирует. Допустим, как сейчас. И я всё же не могу понять одно: зачем он это делает? Забавы ради или по той же причине, что и я?       — Как только раскатаешь тесто, используй формочки.       Слушаю его поручения и приступаю к своему занятию. Параллельно думаю о том, что же всё-таки было до моего пьянства во время танца? Что случилось, раз он проявил ко мне такой интерес? Он был пьян? Если да, то это разочаровывает. Как объяснить то, что было между нами в тот момент? Могу я это принять за обоюдную симпатию?       Всеми силами пытаюсь сохранять внутреннее спокойствие и не думать о том, что меня так расстраивает. Тот момент во время танца — это что-то неописуемое. Такое приятное и глубокое чувство, когда он настолько близко с тобой.       — Чонгук, у тебя всего три кубика, — неожиданно слышу за своей спиной голос брюнета, когда беру в руку немного муки, дабы рассыпать поверхность.       А когда до моего блудного мозга доходит вся суть сказанного, готова убить его, а потом и себя за то, что такое говорила. Молча продолжаю, ибо что сказать — не знаю.       — Я думала, у тебя их десять, — снова слышу голос Чонгука.       Мне становится дико неловко. Намереваюсь уже дать скалкой по своей же голове. Угораздило же мне такое ляпнуть.       — Правильно говорят: внешность обманчива, — говорит брюнет, и я слышу нотки смеха в его голосе. Ему смешно, а мне вот дико стыдно.       — Ты все слова мои запомнил? — не поворачиваясь к нему, задаю вопрос.       — Конечно, — сразу отвечает он. — Кто бы их тебе озвучил, на случай, если ты бы забыла?       — Лучше бы забыла, — честно отвечаю я, пытаясь сдержать стыдливую улыбку.       Краем глаза вижу, как Чонгук приблизился ко мне, взял скалку в руки и положил перед собой тесто. Слишком близко Чон, мне и так неловко от своих же слов, а тут ещё от этого дискомфорт.       — Я бы в любом случае напомнил, — отвечает мой сосед, параллельно рассыпая муку.       — Я и не сомневалась, — говорю я и улыбаюсь.       Наш разговор пропитан и сарказмом, и издёвками, и юмором. Вот такое вот комбо, когда мы с ним рядом.       — Прекрати так дышать, а то я умру от передозировки, — слышу в его голосе нотки смеха. Его это, конечно же, веселит.       Господи, а такое-то как мне взбрело в голову? Мне становится настолько стыдно, что становится ещё и смешно.       — Прекрати, Чонгук, — сдержанно улыбаюсь и пытаюсь не показывать румянец на лице.       — Не могу, это само выходит, — я слышу смех в его голосе. Такой приятный баритон.       Но надо прекращать это, потому что я снова возгорюсь желанием и пристану к нему!       — Хватит дурачиться, — начинаю я, — лучше лепи печеньки вместо того, чтобы меня доставать.       — Одно другому не мешает, — спокойно произносит он.       Пытаюсь не отвлекаться на его руки, это так тормозит мою работу. Я постоянно хочу краем глаза посмотреть на него, на то, как он двигается, как уверенно и непринуждённо раскатывает тесто. Наверное, мечта любой женщины. И этот мужчина когда-нибудь станет чьим-то мужем… Чёрт возьми! В какое русло меня потянуло. Точно надо прекращать воображать непонятно что!       — Да не ломайся ты так, Чон, — слышу голос парня и беру в руку немного муки, готовая провалиться сквозь землю. — Давай лучше займёмся чем-то поинтереснее.       На этих словах я точно хочу умереть. Слышать такое настолько стыдно, что я не выдерживаю, рассыпаю муку, что в ладонях, на Чонгука. Пыль распространяется между нами, оставляя на фартуке Чонгука свой след, и я чувствую, как на моём лице тоже остаются узоры.       — Прекрати, — говорю я и сдерживаю смешок, когда вижу, как он осматривает свой фартук.       — Ладно-ладно, — с улыбкой на меня оглядывается Чонгук, а я отворачиваюсь от него.       Некоторое время мы молчим, оба используем формочки для будущих печенек и пытаемся сосредоточиться, так как из-за его подколов мы не продвинулись ни на шаг.       — Мэй, — нарушает тишину, и я готова молиться, чтобы он снова не принялся за старое. — Ты действительно подумала, что у меня три кубика?       Поворачиваюсь к нему. Не могу понять, шутит или серьёзен, потому что голос его отличается от голоса издевающегося надо мной человека. На лице вижу удивление: глаза округлены и рот немного приоткрыт. Выглядит это очень забавно, и я наконец осмеливаюсь посмотреть ему в глаза. Как только наши взгляды пересекаются, понимаю: он снова шутит и издевается. Глаза блестят, излучая видную только мне улыбку.       — Чонгук, — я не выдерживаю, смущение перерастает в смех.       Смех моего соседа присоединяется к моему. Он практически беззвучный, но такой приятный. Это согревает мою душу, потому что понимаю: ему действительно весело, и приносит радость общение со мной.       Через некоторое время мы возвращаемся в рабочее состояние, а я до сих пор вижу, как уголки его губ расплываются в улыбке. И в мгновение, когда в мой мозг возвращается моя разумная часть, я понимаю одну вещь: ведь Чонгук действительно джентельмен. Как я этого раньше не замечала? Я даже не задумалась об этом ранее, настолько была увлечена тем, что натворила. Ведь любой другой парень, возможно, мог бы воспользоваться мной, пока мой разум был затуманен. Мог спокойно вытворить что угодно, что только бы захотел. И осознание того, что он этого не сделал, так согревает моё сердце, что я готова наброситься на него с объятиями. Очень хочу, но, к сожалению, не могу. По этой причине мне остаётся лишь одно.       — Чонгук, — полная благодарности, зову его и жду, пока он повернётся в мою сторону. Вижу его любопытный взор на себе. — Спасибо, что не воспользовался ситуацией.       На лице моего соседа постепенно появляется сдержанная улыбка. Он смотрит такими чрезвычайно сладкими глазами, что мне хочется снова прильнуть к нему в объятия.       Он медленно преодолевает расстояние между нами и становится очень близко. Удивлённо поднимаю на него взгляд. Что ты задумал? Стоит этому вопросу прозвучать в моей голове, Чонгук наклоняется к моему уху:       — Я не воспользуюсь ситуацией до тех пор, пока ты не попросишь об этом в трезвом состоянии.