Proximo Deo

      — Вы любите сказки? Лично я очень!       Это была очередная реклама по телевизору. Такая беспощадная, никому не нужная, заедающая в голове, достающая тебя. Ты её ненавидишь всеми фибрами души, но она плотно засела в черепной коробке, с явным довольством окружающего её теплом, исходящим от плотного комка плоти с вырезами, именуемого мозгом. И, приготовив фартук, она начинает разделывать его на части, как мясник рубит свинью, чтобы потом расчленить её, отделить части туши и продать, — так и она, — продаст тебя на потроха на чёрный рынок. Ты придёшь невесть куда, чтобы купить то, что тебе не нужно, но разве это кого-то волнует? Так и начинается мировой контроль. С мелочей.       — Я люблю всё, что с ними связано: их невозможность, их красоту, обыденность... персонажей! Нескончаемых! Гениальных!       Сейчас этот тоненький, противный голосочек диктора плавно перейдёт из рассказа как бы «собственных мыслей» в откровенное торгашество, прикрываясь величием и праведностью. Ведь сказки — это наша культура, фольклор! Сказки — это наша реальность, «сделаю завтра», «в этом году мы станем крепче», «новая инновационная ракета, уменьшающая выбросы». Они знают, как на тебя надавить. Они знают все твои слабые точки, которые не знает даже самый искусный хирург, что филигранно копается в чьих-то внутренностях за баснословные гонорары. И в этом виноват ты, только ты, и никто другой. Ты интересовался рекламой, сам того, не понимая: все те блокировщики, клики на крестики... ты сам представляешь, сколько данных ты отправил в их лапы только за сегодняшний день? А за год? За что боролся, на то и напоролся.       — ... и именно поэтому новый сборник «Старое и новое: лучшее» познакомит Вас с этим удивительным миром! Сотни рассказов, дополнение в виде раскрасок и картинок! Закажите прямо сейчас: телефон — восемь, четыреста девяноста пять...       Это всё так привычно, да? Хочется куда-то убежать? В Ад, на Небеса, да хоть в вымышленный мир разноцветных пони? Куда угодно, главное — не видеть этой серой скуки! Ну да, конечно. Так тебя и отпустили. Если межгалактическая таможня и существует, то она явно не просто так зарплату получает. А где твой паспорт?.. Да нет, не российский, а мультиверса. Вот, то-то же. Нет ни карты идентификации, нет разрешения на выезд, форма не заполнена. Это тебе не на море Чёрное съездить — здесь... совершенно другой уровень. Масштабнее. Технологичнее. Опаснее. О, гляди-ка, последнее слово зацепило. Опасность, вот что действительно нужно в эти времена, не так ли? Будто в мире её не хватает.       Но что у тебя на уме? Обход там, выход здесь, тропа далеко — тропа близко, взять кусачки и порезать, взять нож и зарезать... Подкупить, устрашить, побрататься, договориться, бартер и тирания. К каждому свой подход. Тщательные исследования, заказы и их исполнение. И всё как придумать, как бы наебать всю эту систему?.. А никак.       Систему не наебёшь.

АКТ I

      — Щёлк!       Я приподнял веки. Что это? Это лифт говорил со мной. Этот дышащий, как дракон, имеющий собственные органы, гигант, он точно общается со мной. Ну конечно, а с кем ещё? Кроме меня никого в кабине нет. С каждым щелчком он становился всё быстрее и быстрее, будто пантера, бегущая за своей жертвой.       Его звуки, эти волны на глади воды, отскакивали от стен шахты, резонируя и продвигаясь всё выше и выше, давая кому-то там, наверху, сигнал — пока что можете меня не ждать. Тросы нервно шатались из стороны в сторону, то и дело, кабину потряхивало. И лишь не останавливались бесконечные щелчки, как при наборе скорости на сломанном мотоцикле.       «Интересно, они вообще заботятся о состоянии этих комплексов?»       Состояние окружающего меня, с позволения сказать, инвентаря, было плачевным. Грязное, серое и местами ржавое: всё это не внушало доверия к технике. На бетонной плите, стремительно пролетевшей, оставшейся в голове лишь в виде двадцать пятого кадра, красовалась надпись: «450». Пройдено четыреста пятьдесят метров вглубь, осталось ещё почти столько же. Судя по доступной документации, Зона 19 была построена, буквально, за десять лет. Возможно ли за такой короткий срок построить комплекс систем и сооружений, местами глубиной до полутора километров, доставить всевозможные нужные материалы? Очевидно, что нет. «Нет» до тех пор, пока в игру не вступают аномальные технологии.       Всё ими было напичкано, они были везде, куда не погляди. Но, надо отдать должное, их использовали люди, знающие толк в их спецификациях: кроме отвратительных лифтов, всё остальное было на высоте. Кожаные обивки сидений в коридорах, идеальное освещение, красивейшая отделка, чрезвычайно прочные конструкции в районе Зоны Тяжёлого Сдерживания. Просторные помещения, адекватная планировка, в конце концов, на глубине почти километра люди совершенно не ощущают всего того давления, исходящего от горного массива, находящегося сверху! Будто можно прямо сейчас открыть дверь — да вот она, Поверхность. Правда, если провернуть такой трюк, можно оказаться в камере содержания, из которой ты потом навряд ли выйдешь.       Администрация явно не поскупилась на эту громадину. Чего только стоит оборудование, буквально с иголочки, такие мне лишь снились. Правда, с логистикой покаместь у них беда капитальная — некоторые жизненно-важные аппараты и системы всё ещё не были доставлены. Ссылались на какую-то метель, бушующую на пути.       Наверное, стыдно в таком признаваться, но я уже два дня не видел света солнечного, отсыпаясь, где как, то на мягких диванах, то на грубых пластиковых сиденьях в кабинетах. Но на этот раз, кажется, я спускаюсь совсем уж надолго. Меня ожидает уж очень интересный эксперимент, отказаться от которого я не имел права.       Всё началось месяц назад, с расплывчатых намёков от директора, о том, что меня собираются зачислить в некоторую исследовательскую группу по изучению исторических аномальных материалов. Тогда во мне мгновенно пробудилась страсть и жизнь, ещё бы, я могу, в прямом смысле этого словосочетания, приложить руку к истории! Слово за словом, день за днём, подробности стали развеивать туман и неопределённость, сменяя расплывчатые намёки и идеи на вполне конкретные предложения и приказы. Тогда-то и случилось самое интересное: находка в Аральском море. Новый SCP-2406? Возможно. Нам давали лишь ограниченный доступ к статье самого 2406, но зато предоставят часть нового механизма. Прямо сейчас под мышкой у меня все разрешения, полученные, что называется, с пылу, с жару.       Именно ради этих бумаг мне пришлось пройти парочку КПП, что теперь остались где-то там, выше, а присутствие в оных меня не шибко радовало. Нет, я не интроверт, честное слово. Просто... не люблю я этот социум. Когда тебе надо дать карточку, подтверждающую уровень доступа здравому охраннику в синей униформе с защитными элементами такого же цвета, на вид быку, с красивым, чистым лицом и трезвым взглядом, а сам ты — не выспавшееся чудовище, снующее меж этажами, только и успевая совершать свои мелкие чудовищные делишки... кому тут уж он понравится, этот социум? Здесь, в стенах Организации, люди совсем забываются, превращаясь либо в офисных крыс, либо в самодовольных выскочек-учёных. Далеко не все, конечно же, но именно такая погань бросается в глаза больше всего.       Влиться в коллектив совершенно незнакомых иностранцев — тот ещё тест на психическую устойчивость. Но ещё сложнее контактировать со всем этим официозом. Все эти тяжёлые, слегка припугнутые взгляды. Не всякий раз всё идёт по плану.       Не по плану здесь вообще часто что-то идёт, так как планировать в таких условиях чрезвычайно трудно. Сегодня-завтра какой-нибудь буйный объект норовит подышать чистым воздухом без этих людишек, и всё, здравствуй пиздец — новый год. Протоколы срыва содержания, эвакуации, боевая подготовка. Повезёт, если бежать хочет какой-то гуманоид, пусть и разумный, но и слабовольный. А ведь случается: стрельба, убийства, разрушения... А потом: возвращение, учение на ошибках, втыки от начальства. Хотя, даже так, нечто ужаснее этого назвать всё ещё можно: это бумажные кипы. Этот трудный момент в, кажется, бесцельном существовании, когда всё достало, но убегать некуда. Когда ты зажат обстоятельствами, самой жизнью без прикрас. Когда невыспанное лицо, стеклянный взгляд и мешки под глазами становятся не аномалией, а темпом бытия — вот тогда наступает личный апокалипсис, срыв всех протоколов содержания. Каждый пытается из него выбраться, своим замутнённым видением и затуманенным разумом, схватить грааль трясущимися руками, а они натыкаются лишь на терновый венец и крест, в лице которых — новые бумаги на подпись, разбор, де-юре, де-факто. А ведь сюда никто не шёл юристом!       Странное место вокруг раскинулось, этот американский филиал. Пожалуй, в Зоне 7, откуда я прибыл, было всё совершенно иначе. Да, бардак, да не так помпезно, но человечно. Здесь нет человечности. Здесь есть лишь долг, который надо выполнять через головы, возможно и так, что головы даже не чужие, а свои собственные — когда сотрудник душит личные зачатки инакомыслия и призыва к порядку, он душит себя самого. Свои внутренние голоса, которые как бы общаются, как бы подсказывают, как ему жить — ведь это всё он сам. Просто другая точка зрения, другой взгляд на ситуацию. Но здесь есть лишь чёткая линия партии — делать! Делать, несмотря ни на что. И тем удивительнее смотреть на всю эту бесконечную бюрократию, на все эти кипы бумаг, идущих от факса к факсу, по радио- и видео-каналам, да хоть по телеграфным линиям! Главное, чтобы дошло, а после хоть потоп. На социальный аспект работы в Зоне 19.       Покаместь, эта участь меня минует — быть сожранным самим собой же. Будто есть ангел-хранитель... ну, на самом деле, да, такой есть. Имя ему — Джек Брайт, директор Зоны 19. По-настоящему живой пример того, что бывает, когда неподготовленный человек получает в руки такую великую власть — бессмертие. Власть над жизнью и смертью, способность смотреть на уходящие века, не опасаясь ничего. В своих планах он всегда безумен. Каждый раз, когда он смотрит на тебя — в его глазах начинает читаться ярость и бешенство, смешанные с неудержимой силой воли. На это действительно страшно смотреть. Однако, несмотря на очевидные проблемы с рассудком, он достаточно жизнерадостен и добр. Именно эта искра во взгляде и безумство в идеях стали тем самым критерием, благодаря которому он стал руководителем столь огромного учреждения.       Конечно, тяжело сказать, как бы повёл, допустим, я сам, получи мои руки такой источник могущества. Как бы изменилось моё сознание, лицезри я смерть всех, кого я знал и любил? Наблюдая за гибелью миллионов людей по вине чудовищ из иных измерений? Мог бы я доверять людям после всего пережитого, имея на плечах груз прожитых лет? Мог бы наслаждаться всем мирским? Ответов на это нет. Всё, что я могу — лишь судить по другому человеку, который отличается от меня буквально всем.       — Щёлк!       Лампа моргала настолько нервно, что могло показаться, будто она кричит от ужаса. Даже не передаёт какое-то послание в виде Морзе, даже не мозолит глаза, натурально кричит, не могу сказать, что это было приятным зрелищем. В воздухе витали солидные клубы пыли. Пару раз чихнув, я начал нервно чесать веки, стараясь избавиться от назойливого зуда, в купе с острым жжением и неприятной головной болью от мерцающей лампы, мой взгляд размылся настолько, что я едва различал грани кабины лифта. Где-то сверху послышался знакомый скрежет: острая какофония звуков, скорее напоминавшая хор расстроенных гитар, пропущенных для усиления эффекта через дисторшн. Я не был в силах заткнуть источник звуков, равно как и заткнуть уши: руки были заняты стиранием проступивших слёз. Порывшись в кармане грязного халата, я достал пачку антигистаминных. Насухую проглотив две, я продолжил смирно стоять прямо по середине, даже не сколько боясь сдвинуться хоть на миллиметр из-за скрежета сверху, сколько просто не видевший смысла двигаться.       Однако, страх, подступающий в виде нарастающего снежного кома из паники и пониженного слюноотделения, вёл себя не так просто, как можно было бы представить. Скорее лавинообразный, скорее похожий на волну в сильный шторм где-то далеко в Баренцевом море, он выныривал, как древние артефакты и города из пучины тёмно-голубой, пенной бездны, влияя на разум неестественно, заставляя его искажаться и перестраиваться в другие формы. Как вирус, захватывающий клетку, он заполнял всё пространство, всю периферию, то были не галлюцинации, а скорее их зачаток. Они просились сюда, внутрь, они хотели заполнить пустое место кабины вокруг меня, а потом, подступив впритык, хотели сожрать моё тело целиком, без остатка, жадно обгладывая кости и забирая их с собой для выстраивания чудовищных гнёзд где-то в глубоких, богом забытых шахтах, сделанных рабочими эры золотой лихорадки. Они питались не только моей плотью, не только моим разумом, но и моими чувствами. Они были точно как люди.       На лице проступила улыбка от осознания такого факта. Очевидная связь въелась куда-то в подкорку мозга, явно не желая оттуда вылезать. Теперь меня это будет ещё долго мучать. Преемственность поколений, их разногласия, конфликты отцов и детей в век, когда ни отца, ни детей больше нет. Всё становилось очевидным, хотя бы на мгновение и миг. Это не могло не радовать. Значит, когда-нибудь, в трудные минуты, мне будет чем занять себя. Я не останусь наедине с собственными рассуждениями по поводу произошедшего, мне не придётся выстраивать логичную картину мира (с такими-то аномалиями это достаточно тяжело). Лишь сиди себе, да размышляй о том, как, когда, зачем и почему всё успело скатиться в неизбежный мрак.       Пролетела очередная бетонная плита, теперь на ней красовалась цифра «850». Осталось совсем немного. Ещё чуть-чуть и этот проклятый лифт в Богом забытой шахте закончит своё путешествие. Где-то в углу ствола вновь проступили провода. Их чёрная, резиновая оплётка, служащая изоляцией, была точно кожей, защитой того, что лежало внутри. Это были вены. Вены, проходящие по большому организму под названием «Зона 19». Электрический ток, заменивший кровь, всё ещё выполнял свою главную функцию. Транспортную функцию: доставить киловатты из одной точки в другую. Лишь одного касания до оголённого провода было бы достаточно, чтобы составить загадку патологоанатомам: это в него молния ударила или его просто зажарили?       Скрежет не прекращался ни на секунду. Такое было принято раньше считать бесами, затем — шизофренией, потом — богатым воображением. Теперь же это простая выдумка, представленная слуховыми галлюцинациями. Такое случалось, да и случается до сих пор, достаточно часто. Не достаточно, чтоб об этом говорил каждый, но чтобы помнили многие. Держали в голове, как нужную детальку от пазла, как очередную заморочку этого, внезапно оказавшегося сложным, мира. По-крайней мере, так себя успокаивали все, и я не был исключением.       На замену старым, весёлым и жизнерадостным щелчкам, пришли новые, достаточно угрюмые, чтобы аккомпанировать какофонии страшных галлюцинаций. Вот только они не были выдумкой. Они перекрикивались с их звуками, иногда поддакивая, а иногда вступая в спор. Вдруг, они запели:       — Щёлк, щёлк, щёлк, щёлк, щёлк, щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк!       На смену тьме и мигании лампы вырвалось яркое нечто, именуемое светом. Оно копьём врезалось в глаза, протирая изнутри словно наждак. На доли секунды, я прикрыл взор, чтобы немного привыкнуть. Было очень тяжело смотреть. Судя по звукам, кабина остановилась. Откуда-то справа послышались размашистые, уверенные шаги кованных сапог, отсылающий к чумным докторам в средневековье, маршировавших по брусчатке. Где-то из глубины поворота вышел плечистый, накаченный охранник с приятной улыбкой на лице. Его синий шлем поблёскивал в ярком свете. Даже не попросив, он просто протянул руку, ожидая моей карточки. Я неряшливыми движениями руки достал её из глубины кармана халата. Его очи, поблёскивая, быстро осмотрели карту, после чего он любезно вернул её назад в мою руку. Достав ключи, он быстрым, сильным движением руки, открыл дверь, которая отделяла меня от холла Лёгкой Зоны Содержания. Лифт, дёрнувшись, неспеша двинулся вниз, обнажая верх кабины...       С глубокими, до остервенения частыми, царапинами.

ГЛАВА I

      Я привык быть честным: этот вид пробуждал во мне страх, поднятый откуда-то из глубин. То был первобытный инстинкт, доставшийся человеку ещё от его первейших представителей, что населяли Землю больше двухсот тысяч лет назад. Инструкции по выживанию в экстремальных ситуациях. Нет, я не пустился в бег, крича направо и налево о том, что трындец уже близко, наоборот, спокойно побрёл из фойе. Но эти извилистые, неестественные следы от чьих-то когтей, что способны разрезать металл, эта пустота, отсутствие кого-либо, понимание, что там внизу кто-то есть... в тёмных, сырых тоннелях, беззащитные работники, что встретятся со светящимися глазами, смотрящих на них из пустоты. Мучительная смерть, забытые всеми.       За сим, я прошёл ещё одну проверку на сканере, перешагнул через небольшие ворота, и вступил на знакомую, в некотором роде родную, территорию, оставив позади ещё одно КПП.       Наконец, меня встретило новое, большое помещение, перекрёсток, ведущий к нескольким отделам. Яркие, белого цвета стены, выполненные в причудливой форме: они утолщались ближе к потолку, создавая подобие арки. Редкие вкрапления чёрного цвета встречались в виде тоненьких полос, хаотично следующих из точки А в точку Б, порой пересекаясь друг с другом. Здесь было чисто, всегда многолюдно, потому по бокам стояли диванчики, обычно всегда занятые. Это приветственное разветвление будто вышло из-под размашистой кисти старца-художника, что обитает где-то высоко-высоко в горах, отречённый от всего мира непроницаемостью Гималаев. Здесь чувствовался покой, запах душистых горных трав, которые обладали успокоительным воздействием. А мой халат, безбожно испачканный, выглядел здесь скорее как кашая, равно как и чужие — священным одеянием. Чтобы описать всё это великолепие отрешённости нужно было обладать поэтическим талантом. Я пошёл по-прямой, к отделу исследования безопасных объектов. К моей заветной цели.       На стене висели плакаты, плакаты разного содержания. Весёлое и жизнерадостное: «Ежегодная вечеринка Зоны 19! Сегодня в 21:00!» соседствовало с сухим и строго научным: «Помните о меметических угрозах». Украшались стены не только ими, но и различными художествами, как в рамках, (например, на вышеупомянутом перекрёстке, прямо над выходом или входом в КПП, на стене красовалась реплика «Тайной Вечери») так и непосредственно на крашеном бетоне. Это могло быть что угодно: от банальных тегов, граффити, до действительно красивого стрит-арта. Всё это было создано профессионалами и действительно поддерживало темп работы, радовало взгляд.       Люди вокруг были бодры, как никогда. В них просто кипела жизнь, их передвижение было быстрым, но плавным, я бы не назвал их походку бегом, скорее это был танец. Не скучный вальс, но и не дикий энергичный слэм, скорее нечто посередине, с нотками предстоящего отдыха и грусти наедине с собой. Я встряхнул руку, из-под халата выглянули потрёпанные временем часы: они показывали ровно два часа дня. Да, был самый разгар и пик работы. То-то, я думал, из-за чего это в Зоне Тяжёлого Содержания в каждом коридоре было по два-три человека? Комплекс работает, как поэт, сидящий за столом в снежную пургу, исписывая бумагу пером, начиняя её стихами, рассказами, задумками и письмами, периодически поправляя спадающие очки, время от времени отвлекаясь на быструю укладку чёрных кудрявых волос, так противно мельтешивших перед взглядом.       Их лица пролетали на периферии, размытые и весёлые, в то время как я старался уйти быстрее настолько, насколько это возможно, от всего шума, быть самому на периферии, с радостным ли лицом или нет — вопрос десятый. Вдалеке виднелся знакомый поворот. Это была ещё одна развилка из десятка уже пройденных — она вела в достаточно уединённое место, чтобы не вбирать в себя большие скопления людей. Там было всего лишь два кабинета, за исключением входа в технические помещения: непосредственно лаборатория и подобие зоны отдыха, с телевизором, диванами, шкафчиками, и вообще, всем необходимом для комфортной работы. Дойдя, я мгновенно нырнул в него, скрывшись в темноте — в самом коридоре лампа недавно перегорела. За мной осталась жизнь, от которой я так старательно пытался убежать. Встав на минуточку передохнуть, я опёрся спиной на стену, держа в руках заветную папку, давая себе хотя бы несколько минут покоя.       Из комнаты отдыха доносился радостный галдёж. У меня не было ни малейшего желания присоединяться к нему. Нет, там не буянили, не пили, просто веселились, рассказывали друг другу шутки, травили анекдоты, вспоминали весёлые истории. Этот приступ жизнерадостности, подозреваю, был вызван временем и социумом вокруг. Внезапно, дверь распахнулась, оттуда повеяло запахом свежей и тёплой пиццы, а из самого помещения, не вышел, скорее вывалился, призрак. Он улыбался, а при виде моей скромной персоны и вовсе радостно закричал. Я улыбнулся.       — О-о-о-о-о, кого сюда принесло-то! Ну наконец-то ты пришёл! Тебя уже все заждались, пойдём!       — Хах, и тебе не хворать. Вот, принёс я тут хорошие новости, — я отдал ему в руки папку, — все печати на свете поставлены, приказы отданы, в общем, теперь мы можем работать, хоть прямо сейчас.       — Отли-и-ично. Пошли, отъедимся, отдохнём и с новыми силами зажжём! — он потряс кулачки. — Вот это работёнка предстоит!       — Я бы предпочёл взглянуть на неё.       Он жалобно заскулил.       — Да ладно? Серьёзно? Ты совсем, что ли, не умеешь развлекаться?       — Умею. Просто я бы предпочёл... сначала посмотреть, сделать некоторые пометки, а потом присоединиться к вам. Так что, подождёте?       Он подумал несколько секунд. Эмоция радости сменилась эмоцией грусти, в какой-то неравной пропорции смешанной с недопониманием.       — Чёрт, конечно подождём, куда мы денемся-то... но, только ты это, побыстрей, ладно?       — Хорошо. Я там надолго не задержусь, поверь.       Он быстро зашёл назад, захлопнув за собой дверь. Я же направился прямо, ко входу в лабораторию. План был прост: надеть костюм, пройти шлюз, быстро посмотреть и запомнить особенности, а также черты, затем вернуться, опять пройти шлюз, переодеться и, записав всё интересное, выйти прочь. По времени это не должно много занять.       Я распахнул двери, походя скорее на бравого ковбоя, а не на простого зажатого человека, наспех стянул с себя халат, откинув на пол, и быстро натянул костюм. Он был неудобным, теснил, местами натирал. Это была одна из тех ситуаций, когда тебе не хочется что-то делать, что-то носить, но это необходимо. Я не знал, какие вообще идут излучения от этой части объекта, никто не знал. Кроме радиационного фона, фона аномальности, возможно, ещё с десяток других фонов, которые доселе неизвестны науке. Но ведь это ничего не гарантирует. Как знать, быть может, этот предназначался для других целей? Вдруг там было что-то, чего мы не знаем? Что могли оставить нам наши предки из прошлого?       Мелкие струйки жидкости вырывались из форсунок, целиком омывая защитный доспех. Это, наверняка, была очень вонючая субстанция, раз она стекала по стенкам будто мёд. Вероятно, она дурно пахла, с оттенком приторно-сладкого вкуса, как у разлагающихся тел, но я этого не чувствовал — костюм был с замкнутым циклом дыхания. Наконец, автоматические двери распахнулись и моему взору предстала она. Воплощение историй, чьих-то легенд, потрёпанная временем и битвами. Рука механизма была оторвана неизвестным организмом, размерами сопоставимым с той громадиной, которой когда-то принадлежала эта конечность. Я встал на месте, уставившись на неё, как бедняк на Грааль.       Ноги не слушались. Я не желал обходить её по кругу, я не желал смотреть все её примечательные детали. В один миг мне это показалось неприличным, как будто моё пьяное тело завалилось в квартиру неизвестного человека, не обязательно девушки, и я раздел это бедное, напуганное существо, начав рьяно исследовать. Нет, в этом нет какого-то пошлого подтекста, нет пропаганды какой-нибудь хуйни. Я говорю не о сексуальных контактах, не о телесных, вообще я не веду речи про какие-либо контакты, скорее просто про пожирающий взгляд зверя, и ты не можешь понять, голодна ли эта бестия? Сожрёт ли она тебя? Мои пальцы будто превратились в когти. Они тоже начали жить по-своему, разминая друг друга в нервном танце.       У неё не было пальцев. Была только одна большая форсунка — для распыления какой-то жидкости. Судя по нагару, это был напалм, возможно, его аналог, сейчас это не играло большой роли. Она была грубо оторвана от основной структуры, размерами превосходила любого встреченного мною в жизни человека, даже меня самого. Я заглянул внутрь: ничего, кроме бесконечных сплетений труб. И лишь только на третий обход я заметил главную деталь, основную деталь, которая каким-то неведомым образом скрывалась от меня всё это время: большая фиолетовая гравировка, выполненная в неизвестном мною узоре. Рядом были выцарапаны надписи, чей смысл я не понял. Кажется, я их мог прочитать, но буквы для меня ничего не значили. Не было связи. Я не готов?       Гравюра не шевелилась, но светилась, отдавая разными тонами фиолетового. Внезапно, вчерашний обед запросился наружу. Я сдержал позывы. Теперь понял. «Жизнь кроется в смерти», вот что гласила надпись. В голове мгновенно пронеслись образы кровавых ритуалов, проведённых в недрах чьих-то кишков. Вокруг была неизвестная слизь, пчёлы и люди... ЛЮДИ, ЛЮДИ! Они сцепились в неизвестных танцах и оргиях, что пробуждали самые низменные инстинкты. Некий камень, что гласил некую правду, но он был потрёпан временем: из некоторых ран виднелась плоть, что крылась внутри как бы камня. Это было лишь прикрытие. Проклятье... проклятье...       — ПРОКЛЯТЬЕ!       Оно везде. Оно следует по пятам, Господи, оно даже на стенах! Что они сюда приволокли?! Это же погубит всё, ради чего мы трудились! Все старания канут в лету! Я судорожно оглянулся: синий кафель стал бесцветным, из-под маленьких дырочек начала сочиться чёрная кровь. Ноги перестали слушаться — я тут же упал на колени. Нет... Что же происходит? В отчаянии, я закрыл глаза, пока не случилось это...       Этот смех, скорее похожий на издёвку. Он доносился не то, чтобы из глубины сознания, скорее просто уходил в неё эхом, но он точно принадлежал мне. Зажмурившись, я судорожно выдохнул и открыл глаза. Там, на другом краю комнаты, за столом с проклятым артефактом, гордо стоял человек, если его можно было назвать таковым. Он отдавал серебряным блеском, но не был похожим на статую, его ухмылка не выглядела живой, да и сам он не был живым уж точно. Но это не самое страшное. Самым страшным было то, что это я. У него такой же взгляд, такая же, почти лысая, стриженная голова, у него мои брови, и моё лицо. У него мои руки: и в левой он держал пистолет с лазерным прицелом, наведённым на мой лоб.       По щекам покатились слёзы. Раздался хлопок. В бессилии, я упал на пол, укрываемый тёплой пеленой...

«НАША МИССИЯ — ОБЕЗОПАСИТЬ. УДЕРЖАТЬ. СОХРАНИТЬ». ***

      Неприятный, холодный ветер трепал отросшие до плеч волосы, задувая в шею. Сгорбившись, я поднял ворот длинного чёрного пальто, стараясь нивелировать отсутствие шарфа. Оставшиеся клочки листьев, опадавшие с уже голых деревьев, медленно планировали в воздухе, пока не ложились в мокрый, скомкавшийся от дождя сероватый снег. Улица была совершенно пуста, здесь не было ни автомобилей, ни пешеходов, здесь не было никаких звуков, кроме воя ветра. Это была абсолютная тишина, как показывали потрёпанные временем часы, девять утра. Левая рука судорожно сжимала пожелтевший листок. Так меня приветствовал Нижний Новгород.       — Знаете, Вы могли бы и надеть тот оранжевый шарф, — сказал приветливый человек, возраста, приближённого к пожилому.       Его фиолетового оттенка костюм сидел на нём как влитой, чёрный котелок прикрывал лысину. Он проявлял исключительную вежливость, часто одаривая меня своей оснеженной акульей улыбкой. Он был точно Джокер. Я посмотрел на него:       — Ненавижу оранжевый. Напоминает об огне, а у меня его достаточно в душе.       — Э-э, да, я в курсе. Тем не менее, Вы могли простудиться.       — Но не простудился же.       — Откуда знать? Быть может, Вы забыли это.       Прогулка продолжалась. Листья всё ещё медленно планировали в снег, ветер заботливо задувал в шею. Серые небеса плавно изрыгали снежинки. «Вы видели этого человека в своём сне?» Лично — нет, не видел, до этого момента. Правда, я не уверен, сон ли это, или же простая предсмертная галлюцинация, но вот его, как бы это не звучало парадоксально, я знаю. Он смотрел на меня каждый день с фотографий на инструктажах, он смотрит на меня с обучающих брошюр. Я слышу его из уст людей, мне незнакомых или же наоборот. Его мне не забыть.       — Что Вы у меня во сне забыли? — вдруг спросил я. — Вы ведь Девятисот Девяностый. Что, мир опять в опасности, Израиль хочет запустить ракеты в Палестину, а Фонду как всегда, всё разгребать?       Наверное, он должен был промолчать с некоторое время, чтобы выдать свою версию происходящего. Возможно, он должен был бы и вовсе ничего не говорить, сразу перейти к делу. А быть может, сказать нечто совершенно иное. Но он даже не замялся. Он ответил молниеносно.       — Знаете, мне нравятся честные люди, как Вы, Михаил. Поверьте, я много повидал... ну, скажем для корректности, существ. Да, существ. С такими может получиться продуктивный диалог. Время не будет потрачено впустую. А я страшно этого не люблю.       Моё лицо расплылось в саркастической улыбке с усмешкой. Ну да, конечно.       — Вы один раз продержали агента в состоянии сна сорок часов, неужто Вам действительно так важно это самое время?       — Люди разные, кому, как не Вам знать. К каждому надо находить собственный подход, который может, нет, будет различаться от человека к человеку, что совершенно нормально. Скажу больше, это правило распространяется не только на людей, почти на все иные расы. Но об этом, пожалуй, лучше не распространяться. Сами понимаете.       — Да уж! Понимаю! Время военное, положение бедственное, и в наше время никому нельзя доверять. Возможно, в том числе и Вам.       Ответа не последовало. Ветер стал выть ещё сильнее, и на улицу начала опускаться самая настоящая пурга. До нужного мне проулка оставалась считанная сотня метров, которую пройти было делом плёвым. Но как же меня бесило это молчание. Оно не было неловким. Тяжело было сказать, кто являлся его источником, он или я. Я не мог разглядеть в чертах его угловатого, местами морщинистого, лица что-нибудь сколь-либо неуклюжее, растоптанное под неясностью ответа на мой выпад. Напротив, он и ответ знал и как его преподнести знал, он просто хотел, чтобы я немного остыл. Все мы, в конце концов люди, и к каждому из нас нужен свой подход...       — Вы ведь знали, что я буду злиться.       — Конечно. Вы уникальная особь, как и остальные семь миллиардов человек, как бы не утверждали обратного злые языки, — он рассмеялся, — всё это, конечно же, вздор. Нет никакого массового сознания, есть лишь необразованность, которая растёт из обычаев времени. Просто так принято, как говорят: «Ничего личного, это просто бизнес». Послушайте, в этом нет Вашей вины.       — Про что Вы именно?       — Про всё. Во всём нет Вашей вины. Просто запомните это и в нужный момент достаньте из головы.       Рука нервно комкала несчастный клочок бумаги, чей шелест представлялся скорее шёпотом, в сравнении с рёвом метели. До переулка оставалось пятьдесят метров.       — Вы волновались. Волновались, что больше это место никогда не увидите вживую. Эта бедненькая бумажка пожелтела от того, что Вы её держали в руках двое суток беспрерывно, лёжа на полу. Вы не отлучались попить или в туалет, вы лишь смотрели в потолок, даже не открыв её. Вы не хотели уходить из этой старой, потёртой временем квартиры просто потому, что она для вас представляет ценность в виде воспоминаний. Скажите, Вы боялись неизвестности?       Всё пролетело мимо моих глаз. Всё. Всё, что я помню и всё, что когда-либо видел. Они нахлынули, как цунами, смывая всё, что я строил все эти долгие годы — личность, волю, разум. Ничего из этого не осталось. Остался лишь серпантин, который я переживал снова и снова, снова и снова. Одно и то же мгновение, раз за разом.       Внезапно, мой собеседник окликнул меня, похлопав по плечу. Я дёрнулся: вокруг метель, проулок в десяти метрах. Взгляд снова пришёл в ясность, я начал соображать, что вокруг происходит. Даже не кивнув, я решительно пошёл вперёд, навстречу своей цели, сжимая в кулаке бумажку. Тёмный двор-колодец зданий. Я вижу эту знакомую вывеску. До двери осталось ровно пять метров, как вдруг, я остановился.       — Я боялся, что больше их не увижу. Я не хотел меняться, да и сейчас не хочу, — я постучался, открыл дверь и шагнул в кромешную темноту. А где-то сзади раздавалось эхо от крика: «Но всё же, Вы смогли!». Дверь захлопнулась, я остался один.       — Щёлк!       Я открыл глаза. Бумажка в руках, но... я в халате, в лифте, в Зоне 19. А сзади стоял он.       — Вы ведь могли остаться там, в «оплоте человечности». Что Вас побудило дать заявку?       — Я не знаю. Это не было волей случая, но и не было осознанным решением. Это случилось потому, что я никогда не смогу объяснить. Наверное.       — А Вы старались понять?       — Нет. Зачем? Прошлое не изменить, я должен жить настоящим и глядеть в будущее, чтобы не наделать ошибок. Наверное, ради этого люди записывают историю в летописях? Чтобы их потомки не натворили бед?       — Историю записывают прежде всего потому, что больше это некому будет рассказать. Некому будет рассказать о легендах, о мрачных злодеях и доблестных храбрецах, что сражались друг с другом в бесконечном вальсе. Вы ведь читали в детстве скандинавские сказки о могучих, всесильных мифологических героях?       — Читал.       — Но историю творят отнюдь не злодеи и не хорошие парни. Историю творят простые люди, такие, как Вы. Их может быть много, а может быть и нет. Но даже один человек, пусть и не в том месте, но может перевернуть мир. Оглянитесь вокруг, Михаил: этот комплекс построен задолго до Вас, задолго до того, как был утверждён приказ о постройке Зоны 19. Первые лаборатории появились здесь оч-чень давно, не все даже застали эти времена... Вы можете себе вообразить, сколько было потрачено ресурсов, сколько было брошено людских жизней на алтарь ради этого великолепия? Посмотрите вокруг и скажите, что Вы действительно чувствуете, находясь здесь?       — Тяжесть.       — Тяжесть... — прошептал девятьсот девяностый. — Хотите, я покажу Вам, что такое настоящая тяжесть?       Реальность внезапно свернулась. Всё завертелось в неестественном коктейле, от которого меня воротило, я видел собственные внутренности и при этом не ощущал никакой боли, я даже мог коснуться их! Наконец, завёрнутая спираль с хлопком развернулась назад. Мы стояли не в лифте, но в коридоре, который я недавно проходил. То, что происходило вокруг навряд ли можно было описать ограниченным человеческим языком. Это надо было прочувствовать.       Бесконечные переплетения крошеного бетона и костей, склеенных между собой кровью и страхом. Страхом быть убитым. Коридор был завален трупами, а кровь медленным ручейком текла ко мне, лишь для того, чтобы аккуратно обступить меня. Красивые стены превратились в останки былого величия: простреленные, местами пробитые до невообразимых глубин, на стенах виднелись кровяные разводы и следы чьих-то огромных когтей. Сирена вопила и каждая лампа светилась красным. У меня не было сил смотреть на всё это.       — Хотите знать, как такое произошло?       Я не ответил.       — Сотрудники Фонда называют это «Нарушение Условий Содержания». Но это не оно. Это... революция. Противостояние сил. И вы, друг мой, находитесь прямо по середине поле битвы, меж двух огней... куда будете бежать?       Я не ответил.       — Вы молчите. Молчите не потому, что Вам нечего ответить, а потому что Вы не хотите отвечать. Вы пытаетесь найти лазейки, чтобы сказать, что всё это — розыгрыш, но Вы не можете этого сказать. Вы пытаетесь уйти от правды потому, что не хотите её принимать и хотите вернуть всё так, как было. Ситуация повторяется, не находите? Разверните лист.       Точно в нём лежало какое-то спасение: я разжал кулак. Пожелтевшее, с разводами от пота рук и потёкшими чернилами. Это был святой свиток.       — Прочитайте мне вслух, пожалуйста.       Набравшись воздуха, обсохшие губы зашевелились, стараясь произнести хотя бы одно слово, но даже оно не выходило из моих уст. Я старался произнести то, чего не понимал, и старался понять то, чего не мог произнести. Круг замкнулся. Кажется, он совершенно не удивился.       — Хорошо, тогда прочтите мне концовку.       Я молчал. Молчал, бросив любые попытки, старания не имели смысла. Я не смог бы произнести и ни строчки.       — Михаил, все эти люди погибли из-за Вашей безвольности! Скажите пять слов — спасите их.       Я посмотрел на эти тела. Переломанный напополам позвоночник, выпирающий из спины, обречённый взгляд, направленный в потолок, с огромной дырой в животе, десятки, десятки тел, зверским способом убитые. Это всё из-за меня. Я должен сказать хоть что-то!       — Н... Н-на...       — Хорошо, давайте, давайте!       — Н-наша миссия — о-обезопасить... уд-держать, с-сохранить.       Он расплылся в садистской улыбке. Под каким углом не взглянешь, а он будто блестит, словно был скован из хрома. Глаза его просто сверкали, отдавали каким-то неестественно-бриллиантовым оттенком, его неведомый, кровожадный план исполнился и теперь на мне висела огромная ответственность. Всё это время он просто манипулировал мной, наводил на нужные ему рассуждения, мысли.       — Молодой человек, Вы только что начали творить историю. У Вас есть полчаса, чтобы спасти все эти невинные души. Встаньте на их защиту, Михаил! Помогите им!       После этих слов, он исчез, а его эхо осталось. Рёв сирены продолжался. Где-то вдалеке трещали автоматные очереди, чьи-то крики и просьбе о пощаде, а где-то, например, за стеной, проводился кровавый ритуал... а по середине всего стоял я. Зажатый обстоятельствами, зажатый судьбой. Внезапно, грянул гром и произошёл взрыв. Волна прошлась по всему комплексу, а на меня надвигалась огромная белая пелена, она стремительно обволокла меня, и... Вспышка. Ещё раз. Вспышка.

***

      Вспышка.       — Вы любите сказки?.. ЛИЧно Я оЧеНь...       Вспышка.       Я открыл глаза. Моё бренное тело лежало на кушетке на правом боку, пока мозг, кажется, пытался прийти к статусу-кво. Напротив меня стоял доктор, аккуратно подносивший к носу отвратительно пахнущий нашатырь. Где-то сзади, на подставке, поближе к потолку, трещал телевизор.       — ... и именно поэтому новый сборник «СтАрое и новое: лучшЕе»...       Это была очередная реклама по телевизору. Такая беспощадная, такая ненужная. Этот тоненький, противный голосочек, что диктует, как мне надо жить, что покупать, что есть, как одеваться и куда ходить, в каких случаях обращаться к специалистам. А кто их нарёк специалистами? Такие же, живущие по инструкциям? Сраные мечтатели, которые в жизни только и добились, что признания от Вышестоящего, от начальства? Ну вас всех на хуй. Ненавижу.       В висках противно тянуло, словно пытаясь высосать всё естество прочь из меня. Возле левого глаза была небольшая корка засохшей крови, натёкшей откуда-то с темени. Лекарь, только убрав ватку со спиртом, будто плясал вокруг меня, скорее походившего на ожившего мертвеца из самого сердца Преисподней, его белоснежный халат, не чета моему, создавал небольшой прохладный ветерок, что приятно обдувал лицо. Он без конца что-то бормотал на французском. Я не понимал ни единого слова, да я и не пытался даже, воспринимая это скорее как успокаивающую колыбельную. Меня волновали другие вопросы.       Где я? В Зоне 19. Да ну? А может, я так сильно ударился головой, что мне всё это привиделось? Все эти Фонды, Зоны, условия содержания... Нет. Французских докторов в России, особенно в провинциальных городах от самого рождения не видал, да и не слыхал также. Итак. Я в Зоне 19. Что мне известно ещё? Что стряслось? Где я был? Быть может, НУС? Навряд ли. Возле меня не стал бы крутиться доктор в течение пяти минут. Так, привёл в сознание, и побежал дальше. Нет, нет, нет... что же тогда произошло? Почему я лежу здесь?       — Док, — просипел я. — Что со мной приключилось?       Он встал, как вкопанный. Поток живительного ветерка прекратился, вмиг стало невероятно жарко, а свитер стал неприятно колоть тело. На секунду, но лишь на неё, он несказанно удивился, судя по взгляду, но потом тут же принял лицо пограничника, занятого рутиной, достаточно каменное, чтобы спутать со статуей.       — А-а, к-кажется, с Вами случилась amnésie¹? Ничего, такое бывать после особенно сильных ударов.       Он говорил с особенно сильным акцентом, его произношение оставляло желать лучшего: некоторые слова становились едва различимыми из-за присущего французскому языку гундоса.       — Вас найти Ваши collègues² на полу лаборатории, в состоянии полного беспамятства. Вы пролежали чуть больше девяти часов. А теперь, je vous prie³, попробуйте встать.       Я нехотя осмотрел это мрачное место. Играющие на нервах тени, смирно стоящий доктор, свет от телевизора. Закрыв глаза, я спокойно приподнял голову, а затем, опершись рукой, присел. В этот же момент, вокруг всё поплыло, закружилось, начало отплясывать дикий танец самого Богоборца — пришлось сидеть дальше, чтобы привести себя в чувства.       — Я взять Вашу кровь на анализы, — неожиданно заговорил француз. — Правда, скорее всего, они придут не скоро, нет всего matériels⁴.       Я почувствовал прикосновение его ледяной руки, неспеша поднимающей мой рукав. Я не понял, когда, но в вену вошла игла. Привычными движениями я сжимал и разжимал кулак, чтобы нагнать в шприц ту противную красную жидкость, текущую во мне. Дьявол, готов поклясться, полминуты назад помнил её название. Странно. Раньше до чёртиков боялся уколов, а теперь даже и не замечаю стальное острие внутри моего тела. Кажется, эта боль была не соизмерима с той, что я испытывал после пробуждения. Она была слишком простой. С незамысловатым узором, простым орнаментом, который можно встретить на улице каждый день. В этом была своя красота, но не для меня. Чуть придавливая руку, я почувствовал молнию, прошедшую по организму столь стремительно, что я едва её уловил. Я устало поднял веки: доктор держал в руках шприц, наполненный той самой жидкостью. Довольный своей работой, он сказал:       — Что ж, теперь Вы свободны. Bonne journée⁵!       — Да уж, спасибо, Док.       У меня ушла почти что целая вечность, чтобы встать. Вокруг всё шаталось, а ноги неприятно дрожали, как если ты встретился с кем-то, кто тебе дорог, но ты всеми силами пытаешься это отвергнуть, или стараешься не впускать в душу те чувства, которые считаешь для самого себя неприемлемыми. На белой, ровно выложенной кафельной плитке, висело зеркало. Поначалу было тяжело что-либо разобрать из-за царившего в помещении тусклого света, видимо, чтобы он не резал глаза. В нём я едва узнал себя: синяки, натёкшая... кровь. Да, кровь. Это была кровь. И пусть мои раны были обработаны как следует, приданию прежней красоты тела тут никто не занимался. У меня не было желания смывать всё это, хотя рукомойник был как раз под руками.       Я взял висевший на вешалке халат, неспеша надев его. Я открыл дверь, и вовсе не удивился, увидев там своих коллег. Это был типичный расспрос, как проверка новенького в летнем лагере. Мне стоило действительного большого труда, чтобы быстро, чётко и безответно объясниться, чтобы вовремя скрыться. Что делать теперь? Ответ был очевиден — идти к директору. Но зачем? Отчитаться, что ты потерял сознание во время исследования из-за неизвестного фактора, чтобы потерять столь интересный проект? А нужен ли он мне, этот проект? Что случилось больше девяти часов назад, днём, когда я зашёл в ту злосчастную камеру? Я не помню.       Мозг странным образом зашевелился, испытав сильнейшее чувство déjà vu, странную игру разума. Те же самые коридоры, тот же самый лифт, охрана, документы... но люди. Они были совершенно уставшими, завявшими, как цветок, влачащими за собой собственные ноги, как балласт, их заспанность, трясущиеся руки, отсутствие улыбки и медленное передвижение создавали эффект зомби-апокалипсиса вокруг. Да, они выглядели именно как эти киношные ожившие мертвецы, разве что не зелёные. Хотя, кто это говорит? Человек, который выглядел ничуть не лучше: кровоподтёки по всему телу, стеклянный взгляд, шатающаяся походка от одного края стены до другого. Определённо, я был ещё хуже этих бедолаг.       Всё случилось в Проходной Зоне. Я заметил ещё в самом начале, что мои часы тикают как-то не так. Слишком громко, как будто к ним подсоединили динамик, а сам динамик засунули мне поглубже в ухо. Я слышал не только банальное «тик-так», но и нечто большее, плавный ход механизма, треск корпуса, жужжание от напряжения батарейки. Тик-так. Время идёт, что не удивительно. Но почему оно идёт так... быстро? Сейчас одиннадцать сорок пять. Я должен успеть к Брайту, я вспомнил. Но что же я должен сказать?       «Мы подождём». Эта фраза без конца проигрывалась в моей голове, словно пластинка Синатры. Я стремительно зашёл в лабораторию, скинув халат. А затем проснулся спустя пол дня, чтобы надеть его вновь, уже на другом конце зоны. Я помню, как открылись двери перед мной в защитном костюме...       Вспышка.       Что это? Свет во всём здании резко мигнул. Никто не обратил внимания. Мне почудилось, как тогда?       Вспышка.       На огромной скорости моя голова упала на острое сито, разрезавшее её на ровные квадратные части. В висках ужасно тянуло, я будто целиком прошёл через решето. Свет выключили. Я остался совершенно один, во тьме. Я пытался кричать от боли, но мой рот был зашит. Вокруг сновало чудовище отвратительной формы, не поддающейся описанию. Я пытался убежать от него, но мои ноги были парализованы. Я пытался закрыть глаза, но мои веки были отрезаны. Мне ничего не оставалось, кроме как смотреть на него. Стараясь скрыть свой страх. И как только его зубы коснулись моего тела я прозрел!       Точно, точно, как же я мог забыть?! Полчаса, полчаса! Я должен скорее торопиться, не то всему комплексу конец! Как же я мог забыть, идиота кусок?!       Картинка сменялась одна за другой, пока я прятался по углам коридоров от незримого древнего ужаса. Пёстрые цвета — на всё было до боли неприятно смотреть из-за неона, а постоянный эффект искажения путал реальность с выдумкой, заставляя их переплестись друг с другом достаточно сильно, чтобы я закрывал глаза в одном месте, а открывал уже в другом, на десять метров дальше того, где я стоял секунду назад. А длинный этап непосредственного похода из точки А в точку Б был лишь сплошной галлюцинацией, так неприятно терзавшей моё восприятие своим ярким освещением и тусклым, едва видимым лучиком света.       У меня не было времени, чтобы исправить что-то, но я мог попытаться. Попытаться спасти как можно больше. Чудовище стремительно отступило, словно моя рука очертила вокруг тела белым мелом круг, свет постепенно стал возвращаться, мечом сражая тьму; люди вокруг меня сновали, а я стоял, вжавшись в стену. Нечего стоять. Надо бежать.       Расталкивая нескончаемую толпу локтями, я слышал нарастающий тик часов. Время было на исходе, и меня ждать явно никто не собирался. Вот она. Вдалеке уже засверкала позолоченная табличка Главного Кабинета. Всего несколько метров, и я на месте. Он закрывал дверь, собираясь уходить.       — Директор Брайт!       Он оглянулся. Я же чуть не врезался в него, нечеловечески по-быстрому начав говорить.       — Мало времени на объяснения: скорей, нам надо спешить!       — Куда спешить, о чём ты? — он осмотрел меня от ног до головы. — Господи, что с тобой произошло? Тебя как будто машина сбила!       — Девятьсот девяностый. Я видел его. Вы сами всё понимаете, ну же!       — Ох ты ж блять!       Он резко сорвался с места, побежав быстрее меня. Мне лишь оставалось следовать за ним.       Приятный ветерок вновь обдувал болеющую и ноющую голову. Мы свернули в какой-то технический коридор, где практически не было людей. Мы бежали, сворачивая настолько резко на поворотах, что даже оставляли неприятный уху скрежет своей обувью. Иронично — это была гонка со временем на время. Ставки в нашей игре были столь высоки, что их было даже трудно понять.       — Насколько всё серьёзно? — крикнул он.       — Очень! Директор Брайт, всё очень плохо!       — Сколько у нас осталось времени?       — Не больше десяти минут!       Он громко выругался на каком-то непонятном мне языке, но это точно было ругательство. Куда мы именно мчались я не знал, да и некогда было спрашивать — события развивались уж слишком стремительно. Поворот следовал за поворотом, мы всё углублялись в какую-то неизвестную мне доселе часть комплекса, где ничего, кроме коридоров, практически не было. Редко попадались некие тёмные, стальные двери, без надписей и опознавательных знаков, которые, как мне кажется, вели в никуда.       Финальный аккорд нашей гонки со временем был мной упущен. Я лишь помню, как громко пропищал карт-ридер, с каким отвратительным лязгом резко открылась дверь, и мы, задыхавшиеся от пробежки, судорожно глотавшие комки воздуха, бежали вниз со всех ног по винтовой лестнице. Как я увидел большой чёрный экран, размером со стену, и как кто-то с кем-то говорил.       Сознание пришло в норму лишь ближе к концу, когда переизбыток кислорода создал небольшое головокружение, что и послужило стимулом к моему возвращению в реальность из неведомой темноты перед глазами. Ближе к углу, я сидел на грязном полу, положив руки как придётся. Взгляд исподлобья был мутен, как тина в воде, а те крохи информации, намёки, что доходили до меня, были столь же туманны, как и пуля в сердце. В ушах звенело так, будто в метре от меня разразилась искра и дымная буря от вылетевшего из пушки снаряда. Слова шли лишь скомканными обрывками.       — Вызо... Кэре... же!       Глухой и объёмный крик Брайта для меня звучал как шёпот, исходящий из тьмы. Крик. Зачем люди кричат? Всё зависит, конечно, от условий, например, сейчас директор кричит изо всех сил, чтобы попытаться спасти собственное владение. Но зачем? Ведь это не поможет. От громкости голоса не приедут танки. Не остановится вторжение аномалий в коридоры. Не побежит быстрее персонал. Зачем он кричал? От злости? От желания спастись? Или просто потому, что он всё равно такой же человек, как и я, несмотря на всю свою нестандартную сущность? Мрак и искры перед глазами создавали удивительную феерию, когда мне становилось видимым то, чего я не замечал раньше. Директор был как ходячая лампочка, от него исходил цвет из иных миров, который органично вписывался в тёмные, судорожно воздвигнутые барельефы мистической формы и предназначения.       Голос, мягкий и женский, чем-то похожий на материнский, отвечал Брайту. От него исходило что-то слишком странное, неестественное, нечеловеческое. Как если проиграть задом-наперёд родную запись на камеру из детства. Это не было приторной вежливостью прислуги, не было чем-то странным, скорее наоборот, такое отрицание реальности лучше всего подпадало под ситуацию. Острую ситуацию.       Спустя совсем чуть-чуть, комплекс зашевелился. Барельефы засветились, древний зов из глубин Преисподней, отражённый в мольбах тысяч душевнобольных и флагеллантов, выразился в уставшем церковном хоре тяжёлых дизельных генераторов, стоявших там, куда никогда не спустится нога человека. Как безопасность от всех остальных, чтобы спокойно проводить все ритуалы. Разразился ещё один крик. Крик стен, горы, налегающей на иждивенцев, отражался от стен ревущей сиреной из вездесущих колонок. Люди пришли в невиданное движение. Зомби растворились, осталась лишь оболочка души и тяги к жизни. Оставалось совсем чуть-чуть: двадцать секунд. Десять. Всего лишь одна.       Нескончаемый тик часов меня отпустил. Мой плот был уничтожен, и теперь плавающее тело, именуемое мной, странствовало сквозь бушующую пучину звуков, материй, времени и движений, оставшись без проводника. Всё пространство сотряслось, свет отключился, на момент всё встало, оставшись в совершенной тишине, что беспрепятственно закрадывалась каждому в умы. Теперь у каждого был собственный ход часов, скорее напоминавший хруст револьвера во время игры в русскую рулетку, отчитывающий до ещё предстоящих шансов умереть. А затем... всё стало ещё живей, но теперь появился фактор неожиданности: из каждого угла выбегали страшные существа, лик которых видел далеко не каждый.       Они набрасывались, выпрыгивали из угла, чтобы затолкать душу в свою поганую пасть. Их голод, приобретённый за тысячелетия, проведённых в заточении, их страсти и желания, их планы — всё ужасное будущее выражалось в зловещем отражении, в рваном, быстром дыхании, в каждом действии. Настала та пора, в которой невозможно предсказать вообще хоть что-нибудь. Тёмная эпоха.       Он меня быстро поднял, схватив за руку. В таком состоянии я был не лучше топлёного масла, мне стоило гигантских усилий привести себя в чувства, чтобы пойти вперёд, за ним. Тяжко подниматься по длинным ступенькам, влачить собственные ноги за собой, пытаться сфокусироваться не только на том, что тебе говорят, но и на том, что ты видишь сам — всё это лишь ради того, чтобы пройти нелёгкий путь назад, до Поверхности. Ближе к Выходу «А» мы смешались с бесконечной толпой, а чуть погодя, вышли в большой, куполообразный холл. Была ночь. На небе стояли звёзды. Они, на пару с Луной, светили достаточно ярко, чтобы вокруг было всё видно. Стоял и штиль. Было холодно.       Он мне дал куртку, чтобы я не замёрз, но к тому моменту я уже ничего не замечал. Ещё там, внизу, во взор проникли странные оранжевые символы, наполненные кровью, яростью, тягой к убийствам и славой к поеданию плоти. Они были вырезаны на чьих-то органах, казалось, были начерчены на руке, но это всё была лишь сплошная галлюцинация, мне неизвестная. Как бы я не пытался сообщить, из моих уст лишь выходили странные слова, склоняющие к отвлечённому разговору, создающие впечатление того, что всё в порядке. Какая же это была ошибка!..       Символы растянулись, как кожа на пыточном станке. Они с хрустом лопались, обнажая собственные внутренности, лишь чтобы явиться вновь. Они меня жаждали убить. Уничтожить. Стереть в порошок. Я им этого не дал.       За пазухой не был спрятан пистолет, даже клинка не было, оставались лишь кулаки. Во мне билась ярость за всех убитых, но я не был героем. Я не тот славный парень из романтичных произведений конца восемнадцатого века, что стоял с тростью в пальто, наблюдая за морем тумана. Но мне этого и не нужно было. Всё, что мне необходимо, у меня было — это кулаки. Дальше в ход идут лишь череда никак не ощущавшихся для меня ударов, без последовательности слов и предложений, наполненность звуками лопающихся сердец и крошащихся в песок черепов. Упиваясь кровью, я продолжал свой далёкий пусть сквозь толпы, тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы! Мне не хватало, как же мне этого не хватало!       За очередным смертельным ударом, вытягивающим жизнь, я не заметил, как где-то впереди, ловко пристроившись на троне, сидел он. Владыка всего сущего и живого, господин душ, основоположник истории человечества, царь всех государств и правитель всех повелителей мира. Олицетворение греха, выраженного не только в постепенном разложении любви, но и главный представитель мужской силы, одной рукой он держал у себя в плену тысячи женщин, а в другой держал кнут. Его тело было красиво до омерзения, он представлялся всем сразу, в особенности так, как любит твоя заблудшая душа. Ему известны все твои грехи, и он их поощряет, превознося удовольствие выше всего. Он улыбался, как маньяк.       — Я смотрю, тебе нравится убивать невинных.       Позади осталась гора трупов. Вокруг было пусто, только я и он. Мне не хотелось отвечать. В ушах стучало, сердце перегоняло кровь. Кулаки были липкие, как ловушка для мух, с небольшими кусками чьего-то мозга.       — Ты мне нравишься.       В этих словах не было и части правды. Вероятно, я действительно ему нравился, но лишь как простой кусок мяса, с которым можно повеселиться, как только его душе будет угодно. Он лгал, лгал и не краснел, равно как и я — убивал без толики совести за павших в неравном со мной бою. Мы действительно стоили друг друга, и мне это не нравилось. Также как и нахождение в этой бесконечной темноте. Я не отвечал лишь потому, что всё, что я думаю прямо сейчас, знает и он. Мне не хотелось поднимать губы, шевелить языком, правильно складывать предложения. В голове что-то щёлкнуло. Я усвоил достаточно важный урок, чтобы мудро принять бой, осознав собственную никчёмность в этом значительном мире. Я не был настолько мудр. Повернувшись спиной, мои ноги неспеша побрели прочь. Прочь отсюда.       Я слышу крик. Зачем люди кричат? Кажется, знаю зачем. За то время, что мои холодные кулаки окунались в тёплое мясо, Я кое-что понял, кое-что увидел: люди имеют настолько тонкую душевную организацию, что тоненькие, прозрачные нити можно легко оборвать, просто плавно проведя ладонью в знак приветствия. За Вас это могут сделать слова, как собственные, так и чужие. Чтобы убить, достаточно лишь языка. Только лишь чудом живёт один человек. Двое — чудом двойным.       Тёплый комок рвоты вырвался на холодный и грязный кафельный пол, как только я встал, опёршись рукой об стену. Во рту стоял металлический привкус. Стало чутка полегче. Моё тело пробили дрожь и ледяной пот, в то время как голова, по ощущениям, была зажата в тиски. Неуверенный шаг, как будто на поверхности Марса, последовал за таким же неуверенным шагом. Дело за делом. Будто учась заново ходить, я медленно шёл прочь и тёмного коридора, поближе к ненавистному свету. Здесь могло скрываться чёрт знает что. Также, моей целью являлась и небольшая аптечка, что обычно висела на стенах в коридорах. На собственную удачу, одна такая мне попалась сразу же.       Пальцы не слушались. Руки тоже. Мелкая моторика была убита в хлам. Ударив кулаком по тоненькой алюминиевой дверце, ящичек открылся. Я же в это время с раскрытой челюстью прижимал болевшую конечность к животу другой рукой. Чёрт, как же это было больно. Я приглянулся: внутри лежали бесконечные блистеры с таблетками. Выбрав парочку нужных, я на сухую проглотил пару таблеток. На подготовительных курсах нас учили, что во время экстренных ситуаций, когда тело разорвано в клочья, надо хвататься обеими руками за любой шанс выжить. В частности, не гнушаться принимать и откровенно наркотические вещества, как аномального, так и обычного толка, что были частью богатого выбора аптечки. Это лучший способ стимулировать мозг. Другой такой возможности может просто и не быть. За дверью, ведущей меня в следующий коридор, таилось забвенное, тёмное нечто. Мне предстояло с ним сразиться.       Где-то наверху чьё-то тело впечатывалось в стену чьей-то неестественно большой рукой, оставляя после себя длинный кровавый след. Высасывались души из персонала. Гибли десятки, а выживали лишь единицы. Начала вестись плачевная статистика. Кто-то стрелял. Наверное, Брайт думает, что я уже мёртв. И правильно думает — до Поверхности мне предстоит пройти ещё два уровня, не считая этого. Я оказался на самом «дне» Зоны 19 — в Лёгкой Зоне Содержания.       Эти узкие помещения натолкнули меня на то славное воспоминание из детства, когда я, вместе с отцом, беспрепятственно бегал по заполненному созревшей культурой полю. Тогда мне казалась, что это и есть самая настоящая свобода. Я бы отдал всё то немногое, что у меня есть сейчас, чтобы на секунду оказаться там. Между голубым небом и золотым грунтом, усыпанным вкусными злаками. Возле зелёного глухого насаждения, где люди ищут всё, что угодно, которое казалось тебе чем-то невообразимо страшным, а лишь сейчас ты понимаешь — что то был страх-наилучший-из-всех-чувств. Он был детским, наивным, необязательным. Вспомнить тот вкус орехов, которые я тогда впервые попробовал. Наслаждаться полётом птицы. Упиваться всем, что есть вокруг тебя и вокруг мира.       Но сейчас лишь тикают часы. «От любящего отца любящему сыну». Только ни отца, ни сына уже на свете нет.