Proximo Deo

Где-то там, в тёплых помещениях, Где нет смерти, нет завывающего Ветра, где всё спокойно... Тихонько склонившись, плачет она, Под ветвью уныния, совершенно одна.

ГЛАВА III

      Фотография гипнотизировала, превращая её в камень, чтобы паразитировать.       Свет едва видимо мерцал, нисходя на, местами пыльные, местами заботливо протёртые поверхности из маленьких металлических клеток на потолке, в которых, за стеклом, были вкручены лампочки. Давление глубины ощущалось как никогда остро; в стенах не было окон, не было крыс, не было ничего, что могло говорить о природном происхождении этого места. Огромное, живое подземелье, со светящимися глазами окружало её. Витые коридоры были сродни желудку этого огромного монстра: узорно переплетающиеся перпендикуляры из камня, бетона и нержавеющей стали, среди которых бродят люди, люди, которые устали.       Она тоже устала. Устала сидеть здесь. Не видеть солнечного света помногу месяцев. Не слышать настоящего пения птиц. Не ощущать живой матушки-природы, которая никогда не давала слабину вокруг себя. Но больше всего она устала от того, что жизнь к ней стала резко несправедлива. Смириться с тем, что её дом на ближайшую бесконечность — на самом деле тюрьма? Пожалуйста. Прекрасно осознавать, что ты, верная ученица Селестии и хорошая подруга, навсегда покинула своих родных, близких? Как пить дать. А теперь... теперь ещё и это. Потерять самого близкого тебе человека среди этого безумного инопланетного мира.       Её бессмертие, — думала она, — было скорее даровано как проклятие, а не спасение. Мысли о мрачном будущем без своих друзей не давали покоя тёмными ночами, преследуя усталый днём разум, как призраки давно минувших дней; угрызения совести о том, чего ещё даже не случилось. Но страшнее всего чувствовать, что эти мысли были лживо-заботливыми, лицемерными, когда тебя бросает в холодную дрожь от понимания того факта, что твоё время подходит к концу. Они ничего такого не говорят, но разве можно утаить кота в мешке? Характер со временем черствеет в этих серых и угрюмых помещениях, едкая пыль криводушия стремительно оседает на стенках сердца. Мысли постепенно застывают в голове, леденеют, теряют всякие адекватные качества, превращаясь в инфернальную смесь мечт, стараний, снов и чрезвычайной злости.       Она умирает. Организм с каждым днём даёт слабину всё больше и больше. Это процесс небыстрый, но он имеет унизительный накопительный эффект, как при радиационном облучении. Совсем скоро — в рамках её жизненного цикла аликорна — лет через восемьдесят, она станет старой, иссохшейся, глупой... и никому не нужной. Первый в истории контакт с разумной расой из другого мира! Только подумать! Но почему же он вышел таким смазанным, таким жалким и грустным? Их современная архитектура, наука, искусство, культура — все отрасли перестали принимать жизненно-важные живительные соки от природы, стремясь улететь куда-то выше, выше самих облаков, в желании стать чем-то другим. Пойти против системы. Наверное, ближе всего по настроению ей были бы люди Средневековья, но... нет, это не так. Люди той эпохи просто сожгли бы её, как яркую представительницу ереси, или чего у них там было.       С другой стороны — кто, если не природа её убивает? Человек, как вид, дал ей пусть и отвратительные, но комфортные условия, и на это есть вполне адекватная, ясная причина — острая нужда в безопасности. Потребность, ради которой можно пойти на любые жертвы, пройти любые невзгоды. Они так и сделали. Пошли по самому верному пути. Будь она на их месте — сделала бы она также? Сейчас она сказала бы, что нет. И раньше ответила бы то же самое. Но только раньше ответ был бы искренним, а сейчас, к сожалению, продуманным, ненастоящим. Двуличным. Скорее всего, имеет место влияние окружения, которое заставляет тебя думать, а не чувствовать. В Эквестрии половина важных решений было принято на горячую голову, здесь так не то, что не принято, здесь так просто нельзя. Неужели она становится человеком?       Главным предметом интерьера, в основном, служили книги. Также по мелочам были расставлены кружки, листы бумаги и канцелярские принадлежности, на стене напротив мягкой и белой кровати висела белая доска с маркером, на которой она, обычно, чертила различные схемы, пытаясь помочь своим «коллегам» по разуму найти обратный портал назад, настольные лампы; на прикроватной тумбочке, очищенной от всего, что только там могло бы быть, стояла лишь одна фоторамка, на запечатленном моменте из жизни — счастливые лица двух существ: Роберта Тау, человека, и Твайлайт Спаркл, пони. С каждым случайным взглядом на неё, в памяти сразу же возникали ассоциативные ряды, месяцы запросов и попыток получить разрешение, бессонные ночи в попытках закрыть все рапорты и доклады, чтобы перевыполнить норму. Стоило ли оно того? Безусловно.       Сейчас, когда уже всё самое ужасное было сказано, когда время начало тикать вперёд после шока, оставляя отвратительный привкус горечи, она лежала на холодном полу, в таком же холодном поту, не останавливая свой плачь уже несколько часов, а до этого (не считая небольшого перерыва в виде кошмарного сна на пятнадцать минут) — ещё половину суток. Что-то щёлкнуло в сердце, щёлкнуло сильнее, чем обычно; силы стали постепенно покидать её тело, оставляя безжизненную, чёрную оболочку. Начиналось помутнение рассудка.       Она не знала, куда деваться, на какую поверхность залезть, в какой мир сгинуть, в каком болоте пропасть навсегда, чтобы забыть этот кошмар, или попытаться всё исправить, ценой собственной жизни, разумеется. Холодный бетон всё больше и больше засасывал её, как трясина, укрывая в свои неприветливые объятия, чтобы отвлечь мозг на некоторое время дешёвым аттракционом в лице сновидений. Это происходило до боли медленно, оттого ещё более мучительно, ведь всё, чего ты хочешь в таком состоянии — просто не рождаться на этот свет, не появляться и заранее не чувствовать ничего, из тобой пережитого. Мысли о покойном возникают спонтанно, но часто, они недлинные, максимум занимают две-три секунды — смутные очертания и обрывки давно минувших дней, но этого хватает, хватает, чтобы взяться за голову и начать биться ей об стену, в надежде избавиться от такого тяжёлого груза, как жизнь.       Дверь с лязгом открылась, и в помещение зашёл один сотрудник службы охраны. В его руках — поднос, на котором еда, правда, совсем чуть-чуть. Чтобы её не вырвало на почве стресса. Зато много воды и «эликсира жизни», который она впервые попросила у... Тау. Вновь. В лице, скрытом за забралом шлема, она видела едва различимый, мгновенно узнаваемый голубоватый оттенок глаз, размах ресниц, разрез. Взгляд, полный ума, ясности и трезвости, но что гораздо важнее — взгляд, полной любви и заботы, почти материнский. Прошло ещё десять секунд. Поднос поставили на грязный стол, его материал, пластик, с узнаваемым цоканьем коснулся о холодный металл поверхности, но сейчас этот звук служил невыносимой пыткой, испытанием. Рядом с ним расположился оставленный несколько дней назад экземпляр книги — «Мир Z: Мифическое Поколение», которое принёс ей... Тау. Горький ком подкатил к горлу. Слёзы накатили вновь, и она совсем перестала что-либо замечать вокруг. Она осталась одна и даже не помнила, как именно ушёл охранник: не проявив эмоций, или всё же посочувствовав вслух. Ответила ли что-нибудь она? Или просто продолжила свой невыносимый рёв?       Каждая травинка, которая блестела в отвратительном свете ламп, напоминала о том, чего уже нельзя вернуть — о Родине, о Первом Контакте. О человеке, который заботился о ней, как никто другой. Ведь это кто-то вырастил, довёз, приготовил... и это был не он. Теперь это точно был не он. Веки медленно опали, и вокруг потемнело, будто кто-то выключил свет. Крик. Ещё один крик. Много криков. Это её душа? Или крики умерших? А быть может...       Так шёл пятнадцатый час с мгновения наступления Истины. В таком состоянии всё это время и прошло.

ИСТОРИЯ О ЛЮБВИ, И СМЕРТЕЛЬНЫХ ПАРИ, ИСТОРИЯ О СЛУЖБЕ, ИСТОРИЯ О Д.Р.У.Ж.Б.Е.

      — Спасибо, что посидел со мной, — мягкий? голос раздался.       — Не стоит, — мягкий (!) голос раздался, — я же знаю, как для тебя это важно.       Твайлайт стояла, пытаясь понять, стоит ли верить или нет. Этот вопрос преследовал её нечасто, но в последнее время он терроризировал её сознание, выедая внутренности, как червь. Но возможно и так, что эта кольцеватая личинка выедала лишь мёртвые участки тела, оставляя живые нетронутыми. В таком случае, ей действительно стоит поверить? Но какой толк? Это всё — реальность сурового Бетона, Бетоноворот, в который её наконец-то засосало. Тот мир остался вверху, теперь она в совершенно новом, но уже давно знакомом. Главное отличие этого мира от того, полного боли и страдания в том, что здесь этого нет. Здесь остаётся память, ум и интеллект, но чувства притуплены настолько, что агония наконец стихает. Но здесь есть и свои правила, жестокие, которые не дают находиться в этом обиталище больше часа. Иначе... но впрочем, об этом не стоит даже и упоминать.       Она левитировала чуть выше Твайлайт-из-прошлого, которая, если быть точнее, была два дня назад, но затем перестала быть, за это не хочется переживать больше, но всё ещё хочется по-собачьи выть; разговор выглядел как будто в облачках из комиксов, да и сама картинка была настолько смазанной, что воображению приходилось работать над окружением вручную, местами приукрашивая, местами прибедняясь. Мёртвое тело, испещрённое кровавыми дырками (по-крайней мере, так она себе представляла труп своего возлюбленного), попрощалось, как если бы действительно прощалось навсегда, а не на одну ночь, и самозабвенно побрело по пути, выложенному красными гвоздиками, побрело свободно, не встречая никаких преград, куда-то в бесконечную мглу, за которой больше не прятались охранники, не пряталась собака, за которой не было ничего.       Он попрощался. Действительно попрощался, зная абсолютно всё, но не говоря ей. Это выглядело максимально гнусно, во рту сразу стал пакостный вкус от миллиарда бактерий и сотен тонн сгнившего сена. Настолько гадкого поступка нельзя было ожидать от того, кого ты считаешь самым близким за последние годы своей никчёмной жизни. Страшнее всего осознавать не, что это было сделано намерено, а как это было сделано намерено. Как он опустился на такой низкий уровень? Какие мысли были в тот момент в его голове? А он вообще думать-то умеет? Она вот научилась, за последние года.       Ей пришлось научиться думать. Думать не как аликорн, не как принцесса, не как пони, не как подруга. Ей пришлось научиться думать как никто. Как серая слизь, серое вещество, чёрное на фоне чёрного, но не белое на фоне чёрного, даже такая клякса была бы для неё непозволительным уровнем роскоши. Когда ты находишься в толпе, тебе проще быть частью этой толпы, идти по течению, а не против него. Потому что так требует мир, в котором она сейчас гниёт заживо, растворяясь в унылой кислоте едких серебристых будней бытовухи. Серебро — хороший металл, благородный, но после золота — это просто ничто, а после платины — совсем блекнет, как красная одежда, пересохшая на солнцепёке несколько дней.       Её ярости нет предела, и она крушит несуществующие стены, разрывает на части немногочисленные книги, и наконец, раззадорив себя, с упоительным наслаждением принялась пиршествовать собственным телом — острыми клыками прогрызая конечности насквозь, отрывая их, оставляя кровавый фонтан из артерий; больше всего она хочет добраться до сердца, червивого органа кровоснабжения и летающих бабочек, протухшего сервелата, сгнившего куска реальности в эхе золотистого ничего. Дыра, которую она проделала через мягкую и податливую кожу с шёрсткой, разрасталась всё сильнее и сильнее, пока кости не лопнули под невыносимым давлением, пока остатки крови не начали хлестать прямо на лицо, пока она наконец не почувствовала собственную смерть.       Но Твайлайт лежала мирно в постели, сладко посапывая. Порой, из неё что-то вытекало, но не было понятно, что именно — слёзы или соки? А что ей снилось она вообще помнит? Был ли вообще сон? Неизвестно, — ответил умиротворённый храп. Хотелось кричать, но рот не был предусмотрен, в виду его излишней надобности, ведь аликорн мило спала на своей кровати. А всё, что оставалось копии из будущего — лишь разорвать собственное лицо в клочья, дабы произнести только одну фразу:       — Плоть падших ангелов!       Это было ключом к главному событию. Отвратительному, шокирующему, как и любое другое бурное проявление жизни (и смерти, ведь смерть — только частное от существования). Фраза прозвучала не слишком быстро, но и не слишком медленно, на скорости, чтобы любой, кто мог слышать, имел право уловить эти ноты отчаяния, серенады ненависти к одному человеку, голос был спокоен, но взволнован, как в бакелитовой телефонной трубке с набранным номером «112». После этой фразы не хотелось жить ещё сильнее, чем раньше. На секунду показалось, что сердце остановилось — и это стало приятным ощущением.       Едкий туман пеленой накрыл тело ледяной дрожью, когда Тау не появился на следующий день, его как будто совсем не стало, что самое страшное — никто не собирался давать ответы, или хоть какие-нибудь заметки по этому поводу, никто не обмолвился, словом, все про него будто забыли. Или им сказали, чтобы они сделали вид, словно забыли. Лишь только иногда, за бронью массивной двери, появлялся пёс, ничего не говорящий, но вечно следящий, она потом так его и назовёт — Тот, Что Следит.       Но на третьи сутки случилось то, что должно было случиться в реальности, которую она ненавидит. Тот, Что Следит неспеша зашёл, выкинул всего лишь несколько слов, косвенно касавшихся о произошедшем, а затем его поводырь выдал ей листок, в которой была более подробная информация — его позже она разорвёт в клочья. Как и саму себя.       Теперь её дух медленно планировал между озерами лавы, в мире без солнца и луны, где под подошвой редких и неприветливых островов мягко хлюпала плоть ныне сгнивших, но каким-то чудом оживших. Это место называлось «душой», «внутренним миром», тут уж кто как предпочтёт. Когда здесь были длинные, ровные, зелёные луга, своим цветом режущие глаз, отливающие блаженным цветом, источая утончённый и каноничный запах пыльцы, здесь был ворох пчёл, оседавших на цветах. Здесь было прекрасное озеро, похожее на Байкал. Но потом наступила зима, вечная зима, и всё пожухло, а потом отмерло, покрывшись белоснежной пеленой угрюмых свинцовых небес, а вода застыла, промёрзнув до самого дна, таким образом ставши абсолютно безжизненным. Но деревья всё ещё остались, и в редких лучах светила поле не выглядело унылым.       Но потом пришёл человек, невзрачного вида, в руках он держал бесконечную банку нефти и горящий факел. Его длинные щупальца мгновенно завладели мозгом, пустив туда корни, а когда он добрался до Поля — главного места умиротворения и Святилища Разума, снег быстро почернел, оставшись навсегда чёрствым и чёрным, как и масляная жидкость, которой он обливал каждое редкое деревцо. Тучи, цвета бездны без света, стали всё чаще и чаще вместо снега низвергать на голову Поникшей не замороженную воду — но ужасную, рубиновую кровь. Это гнусное существо-паразит что-то намеревалось построить, оставив тухнущий деревянный каркас, с налётами гноя и времени, в форме какой-то не то башни, не то пирамиды — с момента появления и пропажи человека прошло некоторое время, но теперь, она вновь в гордом одиночестве, чего так яростно желала ранее. Факел, бывший в руках у двуного, теперь у неё, вокруг всё облито вонючей жидкостью, а с неба капал бензин. Ничего не хотелось, кроме как...       Быстрым движением магической руки, она бросила огненный флокс прямо в самую гущу бытия, ознаменовав Конец. Было очень холодно, ледяной ветер дул сквозь шерсть прямо в кости, но также он и разносил благородное пламя ввысь и вширь по всюду промасленным поверхностям, горело буквально всё: снег, капли, небеса, уставшие деревья, пожелтевшие волосы почвы, лысина застывшего болотного торфа, перегной и удобрения, даже вода, отстаивавшаяся годами в жутком безмолвии в форме льда, потеряла все свои свойства, превратившись в очень хорошо горящее, студёнистое желе. Она стояла в стороне, и смотрела на планомерное, быстрое, яростное уничтожение всего того, что она так долго строила. Хотелось пуститься в дикий вудуистский пляс, принести себя в жертву этой кричащей красоте деструкта — пусть всё сгорит к чертям собачьим!       Золотой ореол, разгоревшейся от одной искры, отдавал теперь уже не ледяным завыванием, а слезящимися глазами, из-за тёплого и приятного жара, какой обычно идёт из уличной будочки с мясом. Длинная тень, остававшаяся за спиной, металась из стороны в сторону, в попытках сбежать из этого Ада, но двигаться было некуда — а потому, безысходность скоро поглотила и её, оставив навеки-вечные бывшее всё в нынешнем состоянии-ничего. На самом деле, её приструнили уже давно, но по-настоящему пристрелили, приставив к виску длинный ствол ледяного пистолета и, спустив пулю, оставив финальный очерк крови на траве, только сейчас. Твайлайт смотрела на то, как под давлением исполинского огня плавились и растекались, оставляя отпечаток нового, составного, как пазл, неотвратимого будущего, уникальной реальности. Так рождался новый мир.       Тогда поднялся чёрный столб дыма, создав Новое Небо, на замен сгоревшего, выстроив своим туманным естеством новый каркас, когда стих огонь и пролился первый дождь — чёрный дождь, он затушил останки сгоревшего тела земли, оставив лишь оголённую ячейку метки Ада, которая всё время скрывалась за красивой ширмой Поля и не было ничего, что могло бы скрыть её назад, под землю, не было ни капли воды, ведь озеро расплавилось до состояния лавы, которая медленно растекалась, создавая новые реки и багряные острова, новую карту мегаполиса. Редкие очаги пожара всё ещё бушевали в некоторых частях, например, в воспоминаниях. До конца так и не было ясно — есть ли здесь вообще жизнь.       Отвратительным тиканием времени, она вылетела из этого подпространства, запечатанного для посторонних. Этот назойливый «тик-так!» не сулил ничего хорошего, вероятно, он означал, что минуты уже сочтены, и что пора возвращаться в сон. Настоящий сон. Который она должна была видеть, но предпочла попытаться изничтожить себя, к сожалению, неудачно.       Её захлестнули хорошие воспоминания — так уж строены сновидения пони, в особенности, в экстремальных ситуациях. Мозг старается транслировать только хорошее, чтобы поддерживать дышащий на ладан организм, чтобы можно было влачить своё жалкое существование ещё немножко. Сейчас, в последние секунды, проигрывался один и тот же момент, помногу раз, чтобы настроить тело на воинственный лад, будто готовится что-то ужасающее, там, за Бетоноворотом.       Это был день, или ночь, когда всё пошло не по плану, и в стенах двенадцатого участка появился бессмертный, ходящий под шестьсот восемьдесят вторым номером, аккурат шифра Зверя. Это была ночь, когда...       На улице, под лунным светом, и гулом пальбы, её нашли еле живой под завалом камня и золы, эхом раздавались крики и мольбы о пощаде, а Тау поцеловал её в губы, делая искусственное дыхание, а она это почувствовала, почувствовала всем сердцем, ведь это был день или ночь, когда всё пошло не по плану, сейчас всё идёт по тому же сценарию, крики и мольбы о пощаде, шестьсот восемьдесят второй номер, шифр Зверя, он уже тут, открывай глаза, он уже тут, уже тут, уже тут...

***

      Привычный мертвенно-бледный свет ртутных ламп сменился быстрым, ритмичным и поражающим воображение киноварным призывом к действию, окрасив всё вокруг в тоны чёрного и красного, создавая причудливую и уродливую игру теней. Последний раз она видела этот знак ужаса тогда, почти под завалами. Тогда, когда её поцеловал...       Внезапно раздался страшный гул. Всё вокруг затряслось и пошло ходуном: с полок начали падать книги, пыль посыпалась со всех поверхностей, горе стекалось ручьём: пронзительные вопли боли разносились с каждой секундой всё сильнее и сильнее, чаще и чаще, и, что самое главное — всё ближе и ближе к ней. Громкий рёв последовал за ещё одним мощным толчком, который не дал встать Твайлайт — та снова свалилась на пол.Она уже его слышала. Это он. Он пришёл по её душу. Скорей, к двери!       За стеклом бронированного проёма пролилась кровь. Рёв повторился с ещё большей силой, она бежала на всех парах к двери, но в то же мгновение ту, как пушинку, выдрало за собой в коридор нечто отвратительной формы, щупальце из иных миров, преисполненное яростью и ненавистью ко всему живому. Не прошло и секунды, как показался омерзительный лик этой твари из глубин самой Бездны — полное острейших зубов, выставленных в несколько рядов, оплавленное кислотой, залитое кровью.       Происходившее далее звучало как фантастика и, по воспоминаниям, длилось несколько часов, но в реальности же произошло в жалкие минуты, решившие жизнь Твайлайт навсегда. Агрессивная рептилия, влетев в камеру, тут же пустила в ход свои когтистые конечности в ход, стараясь задеть мелкую (по сравнению с ней) тушку аликорна, но всё время промахивалась — спасали крылья. Ударить удалось лишь один раз — когда массивная лапа смела пони в сторону стены, и коготь, с характерным «Дзинь!» задел кольцо, блокирующее магию, надетое на рог.       В этот момент она ощутила полный прилив всех своих сил, глаза налились кровью гнева, и она полноценно вступила в схватку, начав быстро выстраивать магические щиты против атак различного рода своего оппонента, при этом поняв, что каждая её атака становится бесполезной после первого же удара, успела наложить заклинание на рептилию, останавливавшее это свойство. Это значило, что иммунитету гнусного существа пришёл наконец-то конец — и появился призрачный шанс его убить. Но чего нельзя было отнять — это бесконечной злости на всех. Это и двигало монстром.       Резко сменив тактику, он сначала ушёл в глухую защиту, и после нескольких пропущенных ударов, создав иллюзию поражения, резко вскочил и понёсся прямо на пони, которая явно не была готова к такому ходу — силой чудовища стены камеры сложились, как лист бумаги, а потом ещё одна стена, и ещё, и ещё, и ещё... пока Твайлайт не начала терять сознание. Но в какой-то момент, буквально на грани потери полного контроля, атака резко остановилась. Она кое-как, приложив усилия, разлепила глаза, чтобы увидеть, как рептилия корчится в агонии боли на полу, медленно исчезая в белом свете, ничего не говоря, лишь не переставая смотреть в глаза.       Аликорн также начала пропадать — сначала копыта, а потом и тело начало исчезать в бледной дымке, это не приносило боли, как ни парадоксально, но она чувствовала, что с каждой секундой туман накрывает голову, что она вот-вот заснёт. Зрачки закатились, а веки в бессилии закрылись.       В первый раз они встретились, когда шестьсот восемьдесят второго и девятьсот тридцать девятого перевели на временное содержание на двенадцатый участок. Как-то так совпало, что в тот день ей должны были делать процедуру Эурос — и, в тот самый момент, когда она шла по коридору, взгляды пересеклись. До сих пор неясно, что же именно так возненавидел в Твайлайт монстр. Тогда случилась ужасная трагедия, под завалами которой погибло больше ста человек, а в числе погибших чуть не оказалась и сама аликорн.       Повсюду были трупы. Ужасные, изуродованные, тела лежали без разбора почти что везде, длинные дорожки из крови уходили из коридора в коридор, всё не прекращаясь и не прекращаясь... Она искала выход больше пяти часов то во тьме безмолвной тишины мертвецов, то при свете аварийных ламп, освещавших всё настолько скудно, что лучше бы их и вовсе не было. Были серьёзные ранения — правое заднее копыто было стёрто в кровь, а живот был разодран, отчего на нём до сих пор остались небольшие шрамы. Сил не было буквально ни на что, и когда она оказалась тет-а-тет с девятьсот тридцать девятым, ей было суждено умереть, остаться под завалами.       Но её нашёл Тау. По-сути, спасший ей жизнь, от радости поцеловавший её в губы. Поцеловавший в губы. По-це-ло-вав-ший в гу-бы...       

Он меня любил?