Я напишу тебя гризайлью

За стеклами очков скрывался задумчиво-растерянный взгляд из-под нахмуренных бровей, прямой узкий нос, тонкие линии приоткрытых напряженных губ, острый подбородок, смягченный небольшой ямочкой, черные волосы, завязанные в небрежный хвост. Изящная шея, линии широких плеч, одна рука покоится поперек бедер, вторая держит книгу перед лицом, грудь с двумя пятнами темных сосков, узкая талия, темная полоска завитков, уходящая в джинсы. Мужчина со странным выражения лица впился взглядом в портрет. Кто бы мог подумать. Он шел на выставку молодого и талантливого художника, покорившего всю богему, а нашел... себя. Себя молодого, красивого, немного циничного, почти влюбленного и... глупого. Резкие острые штрихи гелиевой ручки кололи сердце воспоминаниями счастья, упущенного так быстро, так легко, так... Но он не жалел о своем выборе. Он лишь невыносимо страдал и безмерно винил себя. Особенно винил. За боль причиненную мальчишке, за два разбитых сердца, за потерянный шанс быть счастливым. И, тем не менее, разумом он понимал, что так лучше, так правильнее, так... — Это не оригинал. — Я помню. Ампел медленно повернулся, нехотя отрывая взгляд от такой простой и такой сложной картины. Яркие красные пряди сияли насыщенным цветом свежей крови, черты заострились и будто немного вытянулись, в уголках губ, между бровей, возле бескровных губ появились не складки, но уже намеки на них, будто небрежный эскиз, предвещающий будущий шедевр. Теперь их глаза были на одном уровне. И даже спустя столько лет, он помнил, какого это — смотреть на него сверху, и теперь, Ампела, глядящего ровно и прямо, охватило чувство неправильности и нереальности. Будто это был не Дионис, а кто-то другой. Или не тот Дионис, которого он знал. — Мне нужно вернуть тебе некоторые вещи. От голоса, такого же бесцветного и пустого, как взгляд, ощущение неправильности усилилось, сердце забилось чаще, а во рту пересохло. Дионис нетерпеливо оглянулся, кто-то уже искал его. Нервно облизнув губы, Ампел непослушными руками достал альбом и мягкий карандаш, которые всегда носил с собой, написал адрес размашистым неровным почерком и криво вырвал плотный лист. — Я буду тут. Дионис забрал бумагу, даже не глянув и, торопливо ушел, ничего больше не говоря. Смотря ему вслед, Ампел остался стоять у своего портрета. Ему хотелось накричать на этого несносного мальчишку, сказать все, что он о нем думает, прижать к себе, извиниться, ударить, поцеловать, хоть что-нибудь, только не бездействовать. Но это был уже не тот мальчишка, и мужчина остался стоять, сжимая дерево карандаша в бледных пальцах. Ампел стоял и через разделяющий их лист металла прислушивался к звукам глухого подъезда. Ему хотелось бы щелкнуть замком, распахнуть дверь и с насмешкой поинтересоваться, долго ли он там еще топтаться будет. Но не получалось. Дионис вдруг как-то снова стал избалованным и наивным подростком, в нерешительности стоящим перед черной железной дверью. Это казалось таким правильным и привычным. Какое-то странное чувство овладело им, происходит что-то очень важное, но недопустимое пониманию обычного человека. Слишком... Нет. Он покачал головой, отгоняя наваждение, и уверенно постучал. Даже эта дверь была другой. Семь лет назад душа Диониса будто впала в кому — он продолжал функционировать, существовать, но не жить. Клиническая смерть души. И войдя в комнату, он почувствовал, как к его сущности подключаются электроды, разряд, как ток проходит в сердце, заставляя чувствовать, пытаясь реанимировать душу, оживить, воскресить. На полу лежала когда-то бывшая белой простынь, покрытая яркими мазками цвета красок и любви. На столе скатертью стелилась шелковая гладь красного моря, в центре которого маяком высилась черная узкая ваза, с темно-бордовым сухим фонарем роз. Дионис замер на пороге, глядя на то, что так пытался забыть и заморозить, на то, что собиралось оттаять и затопить его. Подойдя к Дионису, Ампел приблизился к его напряженной спине настолько близко, насколько это возможно, не касаясь, и осторожно обхватил холодные пальцы. Юноша резко развернулся. Блики гладкой черной вазы и звезды их последней ночи, проведенной на крыше, блестели в его глазах. Ампел неуверенно прижался к сухим губам, невесомо, едва задевая, и тут же отстранился. Дионис опустил ресницы, и одна из звезд упала из-под них, медленно пролетела по щеке блистающим осколком. Он прерывисто вздохнул, а когда открыл глаза и посмотрел на мужчину, то Ампел увидел в них лишь пустое и холодное беззвездное небо, две черные дыры. Обхватив художника за шею, Дионис впился в губы жестким поцелуем, засасывая в себя его жизнь. Стянув друг с друга одежду, они повалились на вымазанную засохшей краской тряпку, продолжая исступленно целоваться, безумно ласкать. Ампел дрожащими пальцами медленно водил по такому знакомому и такому изменившемуся телу, трепетно вдыхая запах волос, нежно целуя рот. Дионис яростно царапал мужчине спину, впивался ногтями в плечи, кусал его губы и шею, до острой, почти запредельной боли. Он грубо развернул Ампела спиной к себе и провел по бедрам, оставляя красный след. Сотрясаясь от резких, невозможных толчков, Ампел прикрыл глаза и сжал губы в тонкую бледную линию. Как это больно... Они стали друг для друга первыми. Но когда с Дионисом был он, то делал все возможное, что бы облегчить боль юноши, а сейчас Дионис делал все возможное, чтобы эту боль причинить. Как больно... Шестнадцатилетний подросток воспринял его разумный поступок, как предательство. Он решил, что Ампел стер его, продал, использовал. Закусив руку и глядя на большое красное пятно, которое он когда-то стер этой простынею с груди мальчишки, Ампел чувствовал, как Дионис изливает свои страдания и горечь предательства в него. Юноша упал ему на спину и тут же откатился, просто ложась рядом. Ампел весь сжался, доверчиво прижимаясь к теплому боку, болезненно вдыхая грейпфрутовый запах. И не смотря на то, что юноша был изящней и тоньше его, мужчина вдруг стал казаться самому себя таким маленьким, невинно влюбленным, глупым подростком. — Ты куришь? — Да. — И... давно? — Семь лет. Не зная, что на это можно ответить, Ампел поглубже вдохнул любимый аромат запретного плода, смешанный теперь с запахом сигаретного дыма, и погрузился в сон, ощущая как неприятно слиплись холодные влажные ресницы. Он проснулся, ощущая легкость в теле и тяжесть в душе. В груди у него что-то холодное, колючие и темное сжимало сердце, заставляя задыхаться и дрожать. Повернув голову, он посмотрел перед собой. На границе памятной простыни и пола лежала груда изрисованной бумаги. Все-таки он нашел. А ведь Ампел так хорошо спрятал все свои работы, не оставив даже намека на художество. Кое-как поднявшись, и пройдя мимо портретов красноволосого парня, сломанной кучей лежащих на полу, он подошел к столу. На полированном дереве лежало только два предмета. Он поднял плотный лист бумаги и взглянул, подслеповато щурясь. По сравнению с тем, что он видел в галерее, портрет выглядел совсем крохотным, выполненным не совсем точно, более небрежно и мягко, менее резко и остро. Уголь. Дионис все-таки вернул оригинал. Ведь он ему ни к чему. Облизнув губы, Ампел положил набросок обратно и взял следующий предмет. Подрагивающими пальцами открыл черную обложку, с порванным изображением руки, из которой выпала заляпанная красным бумажка. Мелкий небрежный почерк, выведенный черной гелиевой ручкой: "Если ты не помнишь, это та самая книга, которую ты дал когда-то наивному влюбленному мальчишке. Возвращаю ее тебе. Теперь я ничего тебе не должен". Что-то тонкое, хрупкое и невесомое, находящееся где-то в душе, не выдержало и лопнуло. Ампел опустился на колени, глядя на надпись. Теперь я ничего тебе не должен. А ведь все эти годы, даже не осознавая, он бережно хранил веру и надежду. Особенно надежду. На то, что они смогут быть вместе, на то, что его мальчик простит предательство, на то, что они будут счастливы. Теперь я ничего тебе не должен. Это конец. Глупое сердце собралось заморозиться, обмотаться колючей проволокой и спокойно лежать себе в темноте. Ну, уж нет! Порывисто поднявшись, Ампел взял чистый лист и мягкий карандаш, яростно надавил. Остро заточенный грифель обломился, осыпаясь на белоснежный лист. Простонав крик раненого животного, мужчина метнулся к ящикам, судорожно ища другой карандаш или ручку или хоть что-нибудь. Тонкие пальцы нашли резак и, схватив его, мужчина принялся срезать древко. Пальцы все время соскальзывали, стержень крошился и ломался, мужчина закусил губу. Ему казалось невероятно важным нарисовать Диониса сейчас, казалось, что если он не сделает этого, то навсегда забудет как выглядит его возлюбленный, как он выглядел. Лезвие соскочило с карандаша и порхнуло по коже. Ампел неосмысленно посмотрел на руку, провел пальцем по чистоте бумаги, глядя, как вырисовывается след. Холодный резак резал душу. Лист заполнялся мазкам и линиями, вырисовывая образ юноши с красными волосами, пахнущими грейпфрутом. Когда Ампелу стало мало краски, он резко провел лезвием по запястью, еще раз, и еще, игнорируя головокружение. Прочертил пальцем по наполняющейся красным полосе, коснулся бумаги. Сердце отслаивалось лепестками темно-бордовых, почти черных роз, и опадало на шелковую бумагу. Краски стало так много. Пальцы летали над полотном, запечатывая в нем вытекающие излишки души. И страдание, и боль, и жизнь. В глазах замелькал багрянец пятен, но он должен дописать. Должен. Ведь иначе... иначе он никогда не сможет вспомнить его... красноволосого юношу, с чистыми непорочными глазами, светлыми мечтами и верой в будущее. Он должен дописать... Уже стоя на коленях, дописывается последний слой, мазок, капля. В этом рисунке моя душа... Я буду помнить тебя всегда.