Демоны Луффи

      И мы хлынули на дозор волной или даже настоящим штормом, который обрушал на берег волну за волной. Яростно, ожесточённо, готовые биться насмерть удар за ударом, взмахом меча за взмахом меча, выбивая себе право на шаг, на два, на три, туда, вглубь базы, дальше от берега, но ближе к эшафоту, к Эйсу. И противник не ожидал прилива наших сил, прилива… решимости, и дрогнул, прогнулся, стал отступать. А мы от этого только сильнее вгрызались в их ряды, зная, что иного шанса может не быть.              Звенела сталь, хлопали выстрелы, лилась кровь. Орали люди. Орали отчаянно, во всю глотку, кто с рыком атакуя, кто пытаясь командовать, а кто от ужаса и боли. Но в плотной толпе, где порой не было места даже для нормального замаха кулаком, не было места ни страху, ни боли, ничему, кроме смерти. Не сдохнешь от меча или пули — затопчет толпа.              Мясорубка.              Поначалу мы продвигались шустро, и, сыграв на внезапности, втиснулись далеко в ряды растерявшегося противника. Но грех было надеяться, что этого будет достаточно, чтоб достигнуть цели. Дозорные, конечно же опомнились, перестроились, к ним присоединились Шичибукаи и… Мы завязли. Завязли так, что стали топтаться на одном месте, так, что стали уставать. И ни прорваться дальше, ни хоть чуть-чуть получить… передышку? Сдвинуться?              Я вырвался чуть вперёд, как и многие командиры Белоуса, чтоб не мешаться ни тем, кто за спиной, ни друг другу, и быстро оказался в окружении. Оно было неопасно — я мог вырваться в любой момент, но… отступая. А мне нужно было вперёд. И я рвался вперёд. Противников было много, очень много, и на место павших вставали снова и снова те, кто в сражение ещё не вступал, и с каждым разом они были всё сильнее и сильнее. И я уставал. Уставал от нескончаемого шума, уставал от мельтешения рук, ног, мечей, тел, уставал от смазанных от скорости движений. Да и тело… Я ведь давно был на ногах. Слишком давно. И всё бегал, сражался… Так удивительно ли было то, что мои конечности с каждым движением всё больше и больше наливались свинцом? Что все органы чувств, обострённые ради выживания, с каждой минутой всё хуже и хуже различали опасность? Перед глазами быстро стало рябить, руки поднимались с неохотой, и от азарта боя очень быстро не остались и следа…. Быстро? О нет, не быстро. Ведь в этом нескончаемом бою не было времени. И минуты ощущались часами, сутками, а часы пролетали мгновениями, как пули у виска.              Я привык к боям. Привык к войнам. Я жил лишь ими с самого детства — раннего детства, которое провёл на линкорах дозора. И хотя дед меня берёг как мог, а всё же борьба очень быстро стала для меня обыденностью. Не важно, была ли это борьба за право жить так, как хотел, или же сражение за собственную жизнь — например, с врагами деды, которые не так уж и редко, когда не могли достать его, пытались поймать вечно лезшего из любопытства и потому, что не мог сидеть где-то и прятаться, на рожон меня. В маленьком королевстве Ист-Блю это не изменилось. А теперь…              Я выдохнул украдкой, морщась, но и заезжая кулаком в морду зазевавшемуся дозорному.              Правда была в том, что война и была моей жизнью. Война, с краткими передышками на развлечения. И иначе, наверное, и быть не могло.              Но… я привык к коротким боям, с одним, двумя, десятком, сотней противников. Противников, которые или и в подмётки мне не годились, или от которых можно было быстро слинять. И хотя я был вынослив, и как человек, и, особенно, как демон, но всё-таки, вынужденный сдерживать свои силу, натуру, к продолжительным войнам приспособлен я не был. Это показал ещё бой с голубятником — меня ведь сильно тогда вымотали необходимость ждать, сдерживаться и отбиваться.              В Маринфорде противников у меня была сотня тысяч.              А ведь мне снова необходимо было сдерживаться…              И среди врагов хватало тех, с кем я мог справиться, только используя силу демона.              Да, я был не один. Да, мои союзники были сильными — они могли предопределить исход сражения. Да и мне помогали. Прикрывали, отвлекали кого-то на себя…. Верная Кара тенью следовала за мной, как атакуя противников, так и страхуя спину. Северные волки с пятого уровня Импел Даун с торжеством и упоением, будто оголодавшие загнанные звери, с рыком бросались на дозорных, целя в горло, и существенно прореживали толпу вокруг меня. Белоусовцы то и дело наваливались на общих противников поблизости… Но всё равно, всё равно: я надеялся только на себя. И иное означало смерть не только дурного брата, но и меня самого.              Противников было много разных. Кого-то из них я выбивал с первого удара, а с кем-то приходилось повозиться. Кто-то нападал на меня в рукопашную, кто-то с разнообразнейшим оружием, кто-то использовал способности Дьявольских Плодов. И наваливались на меня они то по одному, то комбинируя атаки нескольких человек, то разом…              Я вымотался. Даже не так физически, как морально. И звуки, чувства, движения — всё становилось тупым и серым фоном, на который я реагировал машинально, и от которого очень хотел закрыться, уйти, начать игнорировать — а это означало верную гибель.              Меня смешно ненавязчиво опекали Джимбей и Иванков, взваливая на себя противников посерьёзнее, и тем самым позволяя быстрее продвигаться сквозь мелочь. Несколько раз меня телом, буквально, прикрывала от Пацифист Хэнкок, делая это так хитро и ловко, что никто не смел заподозрить её в том, на чьей она стороне….              Что-то она ещё и при этом мурлыкала, блестя странным плывущим взглядом в мою сторону.              Мне-то было не до того — всё это было фоном бою.              Впрочем, один раз жизнью Хэнкок, которая действительно хорошо помогла мне, я озаботился: когда она чуть не выдала себя, перехватив нёсшегося в мою сторону Смокера и навязав ему бой. Белый Охотник, судя по раскладкам сил в Маринфорде и некоторым его действиям, как я заподозрил, был чуть ли не ключевой фигурой в плане Сенгоку по моей поимке. Но ему помешала разгневанная Императрица Пиратов, растеревшая планы дозора на меня изящной ножкой буквально в пыль. Каменную. Потому что именно в камень, как выяснилось, превращали всё, что попадалось под руки, каблуки и рассерженный взгляд, способности её Дьявольского Фрукта — те самые, которые на меня почему-то не действовали.              А она, Хэнкок, своим вмешательством фактически дала мне передышку, ведь развела вокруг меня такую бурную деятельность, отбивая атаки, что я и отдышался, и более-менее пришёл в себя, даже проявляя любопытство и анализируя происходящее.              Смокер, разумеется, был удивлён, если не сказать шокирован. Говорил даже о предательстве Шичибукая, угрожал тем, что доложит начальству — всё было тщетно, потому что пробиться сквозь злую и, скажем прямо, иногда стервозную пиратку не смог.              И вот, понимая это, он остановил попытки достать меня и прямо спросил Императрицу, почему она меня защищает. А Хэнкок… взяла, покраснела, даже как будто… смутилась, и заявила, что я её жених.              Я едва не поперхнулся воздухом!              Но подумал, что это — хитрый план подруги, потому не стал брать в голову.              Хотя сомнения невольно возникли — всё же картинка её странноватого поведения, кажется, обретала ясные черты…              Но не мог же я ей и в самом деле… Понравиться? Ну то есть как… мужчина? И от того она и помогала?              Сомнительно, — думал я, отмахиваясь от дозорных-близнецов, отчего-то решивших, что если я стою с пришибленным выражением лица, то пропущу их сдвоенную атаку.              У Смокера, конечно, тоже глаза на лоб полезли. Как мне казалось, не столько от заявления Хэнкок, сколько от её поведения, то есть смущения. И он, само собой, посмотрел на меня, в поисках ответов на роившиеся вопросы. А я что? Что я мог ответить в такой ситуации? Только пожать плечами и одними губами произнести слово «женщина». Отрицая-то, подставил бы подругу вместе со всеми жительницами её маленького островка. Так что я и не ответил ничего определённого, и в то же время сообщил, что я не в курсе, что творилось у Императрицы в голове.              А Смокер внезапно как будто бы понял: хмыкнул, хохотнул даже, и отчего-то решил больше не лезть ни ко мне, ни к Хэнкок, и, весело пожелав нам, «голубкам», самим разбираться между собой, быстро скрылся в толпе снова напиравших дозорных.              Я, поймав снова странный плывущий, будто больной, взгляд Императрицы, отчего-то подумал, что, быть может, стоило от этой женщины бежать подальше, скажем, вслед за Белым Охотником, чтоб сдаться в плен добровольно…              Впрочем, я быстро забыл об этом, когда, украдкой приобняв меня, Хэнкок передала мне ключ, который, как она сама сказала, открывал наручники Эйса. И тут уж я и сам готов был обнимать и целовать её. Не потому, что она приблизила свободу моего братца — с нашими способностями, ключ был нам не нужен — а потому, сколько всего она для меня делала, между прочим, серьёзно рискуя и собой, и своей репутацией, и своими девочками.              А потом она куда-то смылась, хотя я её и чувствовал поблизости — прикрывала, но на рожон не лезла, делая вид, что увлеклась другим противником, оставив меня. Ну, чтоб не вызвать лишних подозрений у дозора.              После стычки со Смокером, я какое-то время довольно споро продвигался к эшафоту. То ли потому, что буферная зона, невольно возникшая между мной и Белым Охотником, не успела толком заполниться противниками, то ли потому, что мне наперерез серьёзные противники и не торопились. И эти минуты опять стали мне передышкой. Но расслабляться я не смел, нет, и не зря. Потому что стоило мне разобраться с очередным слабаком, как все инстинкты разом завопили об опасности. Шерсть вставала дыбом, дыхание спёрло, руки-ноги едва не немели от напряжения, созданного вынужденным движением, но… я выкрутился, сумел, успел! И от заряженных и укреплённых Волей Вооружения клинков, выбивших друг из друга искру, от которой загорелся плащ ближайшего дозорного, воздух по-настоящему трещал. И мой меч, принявший по моей воле форму ятагана, едва не пел, звонко отвечая на звякнувший очень хорошей сталью знаменитый клинок Михоука. Ударная волна хорошей силы прокатилась по площади вокруг нас, мгновенно вызывая тишину поблизости и снова образовывая буферную зону вокруг сильных противников.              Он, ловко выкрутив меч, попытался ударить снова, но я заблокировал атаку, а потом ещё одну и ещё. Но и я атаковал, воспользовавшись преимуществами своей ловкости и юркости… Также безрезультатно. Поэтому мы и отпрыгнули друг от друга быстро, когда атаки на пробу не принесли плодов.              И только тогда я понял, что тишину вызвала вовсе не ударная волна, а то, что я, именно я, почти неизвестный сопляк, совершенно точно по ошибке признанный виновником разгрома Эниес Лобби, вместо попыток уклониться от смертельных атак признанного лучшего в мире фехтовальщика, не только принял удары на свой меч, но и устоял под ними. Народ, ближайшие к нам офицеры дозора и пираты, даже про сражение забыли, неверяще и ошеломлённо глядя на меня.              Я фыркнул: как будто мало находилось безумцев, смевших бросать вызов сильнейшим, надеясь на победу.              Оказаться в центре внимания на поле брани оказалось… неприятно. Но я это чувство игнорировал, не спуская глаз с Михоука, ведь именно он был моим противников в тот момент, однако из-за того, что речь шла не о бое один на один, приходилось следить и за окружением: ну мало ли, может, кто захочет ударить в спину, пока я занят?! Это… чертовски отвлекало.              — Не ожидал, что ты владеешь мечом, Монки Д Луффи. И уж тем более что сможешь отразить мои атаки, — медленно и явно оценивающие произнёс Михоук, чуть склоняя голову к плечу, кажется, в любопытстве — наверняка анализировал мои, неожиданные для него, действия. — Они, — он мотнул головой в сторону эшафота, где сидели и адмиралы, и Сенгоку, — тебя сильно недооценивают.              — Это полезно, — хмыкнул я, тоже прищуриваясь, но не пытаясь скрыть, что его мнение о моих способностях… льстило. — Иметь козыри в рукавах — признак хорошего воспитания для воина, не находишь?              Шичибукай, известный по прозвищу Соколиный Глаз, одобрительно и согласно хмыкнул, но комментировать или отвечать не стал.              — Кто тебя учил? Шанкс? — спросил он только. Я удивился, ведь непонятно было, почему он подумал на него. И, наверное, он это понял по выражению лица, раз уточнил: — Я узнал его приём: этот поворот запястьем, — Михоук, свободной от меча рукой, как-то неловко — скорее всего, просто непривычно — показал, о чём говорил, поворачивая кисть не самым простым движением, позволявшим резко изменить направление атаки уже в замахе, но и делая её уязвимой, ведь во время поворота пальцы слабее держали меч, а значит, его проще было выбить. Ну, если успеть. — Неоправданный риск, который в его исполнении, а теперь и в твоём, всегда оправдывался…              — Для того, чтобы учиться у Шанкса, я был слишком глуп и мал, когда мы познакомились, — покачал я головой, но предположил: — Но, возможно, нам достались знания одного мастера. — Я ведь не знал, кто учил дядюшек фехтованию. Может, и сама Иренея, вроде бы неплохо знакомая с ними, раз уж один из них даже доверил ей воспитание сына — Эйса. Но, может, она учила того, кто учил Шанкса.              — Возможно, — задумчиво кивнул Михоук, эхом ответив и моему предположению, и мыслям. — Однако это любопытно: я не слышал о тебе, как о фехтовальщике, но в том, как ты держишь меч, как отражаешь им атаки и атакуешь, чувствуется мастерство — опыт, который можно получить только в настоящих, не тренировочных, боях. Но, если бы ты в них участвовал — мир о тебе, как о фехтовальщике, узнал бы.              — Мне было где набраться боевого опыта. Но я ведь и не фехтовальщик, — пожал плечами я, качая головой в отрицании и легонько усмехаясь. Михоук прищурился ещё сильнее, сомневаясь в моём утверждении, но будучи не в силах подловить на лжи.              Но ведь и в самом деле, не рассказывать же ему, тем более на поле боя, как в других мирах выживал?              — Поэтому ты пропустил своего старпома вперёд? — с пониманием, но не принятием спросил он снова. Я улыбнулся широко, обещая:              — Зоро победит тебя однажды. Не сомневайся. Но это его цель. А мне это не нужно, — снова качнул головой я.              — Жаль, — констатировал действующий лучших в мире фехтовальщик, — я бы хотел сразиться с тобой. Один на один, — невольно оглянувшись, когда мимо просвистела чья-то пуля, уточнил он, — и в полую силу, которую ты явно сдерживаешь.              Чтож, это было… Даже более лестно, чем его признание моих способностей. И это вызывало во мне азарт — я очень хотел бы сразиться с Михоуком Соколиным глазом. Но…              — Если я одолею тебя — моему старпому придётся сражаться за звание лучшего в мире фехтовальщика со мной. И тогда, чтоб его мечта исполнилась, мне придётся сдохнуть, — разочарованно выдохнул я, скривившись. У Михоука красиво взлетела бровь в насмешливом и вопросительном недоумении. Я пояснил: — Я не хочу этого. Не хочу, чтоб ему пришлось выбирать между другом-капитаном и мечтой.              Шичибукай смерил меня чуть удивлённым взглядом, а потом как-то вдруг удовлетворённо хмыкнул:              — Самоуверенный щенок, — явно оценил он, что у меня и мысли не было о возможности его победы в бою со мной, но и то, что я дружбу ценил превыше жизни. А после… «поскучнел» выражением лица. Свой меч знаменитый расслабленно забросил на плечо и, уже разворачиваясь ко мне спиной, бросил… на прощание: — Тогда сразимся, когда он станет лучшим.              В первый момент я растерялся, конечно, обомлев. Но решение-предложение и впрямь было заманчивым, так что уже спине, задорно засмеявшись, я ответил:              — С превеликим удовольствием.              И тут же услышал из толпы дозорных, в которой в считанные мгновения шичибукай скрылся, требовательный и возмущённый голос явно кого-то из высших офицеров дозора, у которых было право командовать шичибукаями — адмирал, например.              — Михоук, грёбаный пират, почему ты не… — рычал этот кто-то. И лучший в мире фехтовальщик удивительно холодно, с нескрываемым презрением, фыркнул в ответ:              — Он мне больше не интересен.              Я хохотнул невольно: этот странный тип, пират, отчего-то служивший Мировому Правительству, мне понравился, и новой встречи с ним — боя с ним — я, пожалуй, ждал с нетерпением.              А битва продолжалась. Битва казалась бесконечной. Тело ныло, но даже это становилось с каждым мгновением всё привычнее. Сознание отрешалось от происходящего, забывалось в повторяющихся взмахах, атаках, лицах противников, которые всё шли и шли, всё нападали и нападали. И в этом нескончаемом потоке я медленно, но верно переставал контролировать происходящее, словно впадал в транс, механически продолжая пробиваться к эшафоту.              Не знал, сколько человек я вырубил, сколько покалечил, сколько убил — не считал. Но успел продвинуться достаточно далеко для того, чтобы видеть, как на эшафоте деда и не пытался сдержать слёз, как Эйс испуганно и шокировано взирал на битву, как нервно закусывал губу Сенгоку, прежде чем отдать очередное распоряжение.              Да, я был близко.              Но недостаточно близко для того, чтобы докричаться, перекрывая голосом шум войны. Потому я бился снова и снова, завоёвывая право на каждый шаг к дурному брату минута за минутой, час за часом, день за днём — бесконечно. И даже не понял, когда перестал смотреть на эшафот просто потому, что там ничего не менялось, а смотреть на лицо Эйса, который мог остановить происходящее меньше чем за минуту, но который упрямо продолжал смотреть, как умирали друзья, было невыносимо.              За спиной Белоус вступил в бой и мутил что-то, какие-то тактики, стратегии, тоже частенько зычно отдавая приказы, чтоб перенаправить силы. А в какой-то момент он даже отправил часть своих людей мне на помощь — не расчищать мне дорогу, но следить, чтоб ко мне не пытались зайти с флангов или тыла. И это серьёзно ускорило моё продвижение, ведь я меньше отвлекался и мог двигаться только вперёд.              Каким-то краем сознания я даже запоминал, как старик-Йонко командовал — могло ведь пригодиться. Но, конечно, особо я не задумывался над раскладкой сил на поле боя. Самому бы не попасть под удар, да пробиться.              В какой-то момент северные волки выбили мне несколько мгновений форы, разом, всей стаей, накинувшись на противников передо мной. И я, переводя дыхание, отчего-то, словно повинуясь чувству опасности, снова взглянул на эшафот и тут же похолодел от ужаса.              Эйса собрались казнить!              Казнить Эйса!              Двое палачей уже стояли по сторонам от него, уже даже занесли клинки на длинных древках, специально предназначенный для казни, а этот идиот, дурак, тупица, ублюдок просто смиренно опустил голову!              Сдался! Несмотря на то, что вся его чёртова семья припёрлась его спасать — сдался!              ДА КАК ОН ПОСМЕЛ?!              Не гнев даже, а настоящая ярость мгновенно подкатила к горлу, и я даже не пытался её сдержать.              — ХВАТИТ! — прокатился по площади мой громоподобный рык, вместе с более ничем не сдерживаемой Королевской Воли Демона Шторма. И мир умолк, замер. Тишина воцарилась почти вакуумная — она давила на уши, закладывая их, но и вызывая облегчение.              Наконец-то тихо!              А потом люди стали падать: теряли сознание, а может, и умирали слабовольные, оседали на колени те, кто был чуть сильнее, задыхались, глядя на меня с потрясением, а кто-то и ужасом, те, кто выдержал удар. Дозорные, пираты… Я не направлял ярость, потому что боялся не удержать её под контролем, боялся воплотиться.              Хотя, может, и надо было бы — решило бы многие проблемы.              И создало новые, куда серьёзнее.              Мир, кажется, даже не дышал. И как же это… пьянило, по-настоящему пьянило чужим удивлением и ужасом, чувством, что я был куда выше и лучше всего этого сброда, пьянило ощущением… ВЛАСТИ.              Но, кажется, впервые на своей памяти, я не поддавался этим чувствам, а… контролировал их? Сознание было ясное-ясное: кровь подчинялась мне. Это было… невероятно.              Однако, радуясь, я не расслаблялся. Стоял в тишине, внемлющей мне, в окружении павших врагов, наконец, видимый и слышимый, хладнокровно понимая, что это — возможность, которую грех упускать, заговорил, обратившись… к нему:              — Ну что, Эйс, братишка, посмотрел на мир глазами отца, с высоты эшафота? — усмехнулся я, зная, что слышно меня было отовсюду — я об этом позаботился. — Расскажешь, каково это, сидеть там, на этом птичьем насесте, и смотреть, как умирают близкие из-за твоего упрямства? А каково это быть тряпкой Мирового Правительства, которую используют, пытаясь стереть дерьмо с собственных рук? — спрашивал я, чувствуя, что… злюсь. Злюсь на него, на Мировое Правительство, на ситуацию в целом. Я устал, был вымотан. И всё удивлялся, почему моя истинная сущность не реагировала на запах крови, как обычно. А ведь её было много всюду… Люди умирали. А он… — Неужели клятва стоит… этого?! Скажи же мне, брат! — вскричал я, и требуя ответа, и взывая, чтоб Эйс увидел, что он творил… бездействием.              Но… он словно совсем не слышал ни меня, ни моих слов, а с отчаянием, даже с ужасом, но и с негодованием зарычал в ответ:              — Какого хрена ты припёрся сюда, придурок? Самому сдохнуть захотелось? — вопил он, скованный по рукам за спиной, сидящий на коленях, но аж вытягиваясь вперёд, к краю эшафота, будто бы, чтоб лучше видеть происходящее. — Зачем ты лезешь в мою жизнь? Я не просил тебя меня спасать! И их не просил! — мотнул он головой в сторону флагмана Белоуса и его самого, как я теперь, в передышку, понимал, серьёзно раненого, отчего его пираты пытались прорваться к нему. — Слышишь?! Уходите! — отчаянно верещал он.              — Хочешь сказать, что всё это — зря? Хочешь сдохнуть там… так?! — не верил собственным ушам я, да и глазам — тоже.              Брат был в ужасе и, судя по тону голоса, в истерике.              Но почему не освобождался? Почему сидел там, вместо того, чтоб…              Я уж было даже подумал, что он, как и его папаша, заключил с Мировым Правительством сделку… И ведь это всё объясняло бы!              Но нет, нет, — качал я головой, глядя на труп дозорного под ногами, — Мировое Правительство после выверта Роджера, сделки, которая обернулась для них большими проблемами и началом новой Эры Пиратов, на новую сделку с пиратом, тем более сыном Роджера не пошло бы. Я был в этом уверен. Уверен, потому что иначе Белоус не притащил бы весь свой флот в Маринфорд.              — Ты не понимаешь! — кричал брат с плахи.              — Ну разумеется! Я же глупый младший брат… — едко, зло, раздражённо рычал я в ответ, понимая, что до Эйса, кажется, было просто не докричаться. Не в себе он был. Не в себе. А передышка, позволившая мне быть услышанным, подходила к концу: люди, оглушённые моей Волей, стремительно приходили в себя, и не все, но… многие из них были готовы вновь кинуться в бой. Держать их под давлением Воли? Я не был уверен, что смог бы делать это долго, да ещё и продолжая сражаться. А рисковать, конечно, не хотелось. Ведь, если я упаду, кто меня поднимет? Оттащит? Прикроет? На брата я полагаться не мог. Не тогда, когда он позволял… это всё, что происходило. — Ты прав, я не понимаю, — признал я, сжимая кулак одной руки и рукоять меча — другой. — Потому и пришёл надрать тебе зад! Дядя Роджер хоть до последней секунды оставался пиратом, и так и не позволил вытирать о себя ноги, так и остался непобеждённым. Сам сдался, сам превратил собственную казнь в триумф пиратства. А ты?.. — досадно, но со злостью заметил я, не особо задумываясь о последствиях, но…              Чуть не оглох, когда меня спешно, кажется, используя какое-то устройство, перебил Сенгоку громоподобным голосом:              — МОНКИ Д ЛУФФИ ЯВЛЯЕТСЯ ЕДИНСТВЕННЫМ РОДНЫМ СЫНОМ ГЛАВНОГО ВРАГА МИРА ЛИДЕРА РЕВОЛЮЦИОННОЙ АРМИИ МОНКИ Д ДРАГОНА И ПРЕДСТАВЛЯЕТ НЕ МЕНЬШУЮ УГРОЗУ МИРОПОРЯДКУ! УНИЧТОЖИТЬ ЕГО! НЕМЕДЛЕННО! — приказывал он тоже отчаянно, кажется, торопясь меня заткнуть.              И только тогда до меня дошло, что последними словами я бросил тень на дозор и Мировое Правительство. Стерпеть такое, конечно, не могли.              А дозорные и агенты Мирового Правительства, окружавшие меня и уже очухавшиеся, мельком посмотрев на своего командующего, тут же обернулись ко мне, направляя оружие в мою сторону с однозначным желанием.              А меня вопль Сенгоку внезапно развеселил. Ну и я, взмахом ятагана легко разрубая самого смелого, кинувшегося ко мне первым, самоубийцу, оскалился:              — Ну попробуйте…              Я даже раздвоил свой меч и согнул ноги в коленях, с пробудившимся азартом готовый вновь броситься в бой, защищаясь, но и прорываясь к идиоту-брату, как вдруг откуда-то чуть из-за спины раздался ещё один зычный вопль:              — ПИРАТЫ БЕЛОУСА! ПРИКРОЙТЕ МУГИВАРУ ЛУФФИ. МИРОВОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО НЕ ДОЛЖНО ЗАПОЛУЧИТЬ ЕГО ЖИЗНЬ! — приказывал своим людям Белоус.              И над полем битвы снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь отзвуками эха голоса великого Йонко, гулявшими меж служебных построек главного форта морского дозора.              Люди не верили собственным ушам, люди осознавали. Я осознавал.              Осознавал, что эти слова старика были не только ответом на приказ Сенгоку, внезапно назначившим меня чуть ли не врагом Мирового Правительства номер два, просто потому что я был сыном врага номер один, но и признанием. Признанием не силы, а… потенциала. И если уж война была между пиратами и дозором, а дозор решил, что меня нужно устранить «немедленно», то пиратам, чтоб не проиграть, нужно было защитить того, кого враг признал врагом.              Ничего личного.              Я усмехнулся.              Ну, почти ничего — Белоус ведь знал моих родственничков, и, насколько мне было известно, никогда с ними не враждовал, зато союзы заключал нередко, а это означало, что он знал Д и вполне мог поверить… в мальчишку, обещавшего спасти брата — его «сына».              По крайней мере, я так думал.              Минуту тишина висела над нами. А потом…              Потом пираты великого Йонко просто смели окруживших меня, но не ожидавшись такого натиска, противников. Они, белоусовцы, плакали, но подчинялись приказу своего лидера, капитана, отца, оставляя его в окружении противников с ранами, от которых любой нормальный человек давно бы отбросил копыта.              Его приказ собственному флоту помочь мне был равносилен приказу долго жить.              Я поймал тяжёлый мрачный взгляд Марко Феникса, то ли пытаясь выяснить, понимал ли он, то ли спрашивая, зачем их старик так поступал. Но командир первой дивизии, старпом и правая рука Белоуса, невесело усмехнувшись, мотнул мне в сторону эшафота, мол, чего встал.              Всё они понимали.              Я хмыкнул, выкидывая лишние мысли из головы, повернулся к врагам и, зарычав, кинулся в бой, быстро обгоняя пиратов Белоуса — не потерпел бы, чтоб меня защищали, как мальчишку.              И снова удар, удар, удар, сделать шаг, отклониться и снова ударить. Снова крики, лязг мечей, свист пуль и грохот пушек где-то сбоку.              Со всей мощью флота Йонко я продвигался, конечно, куда быстрее, ведь они и прикрывали, и оттягивали на себя часть внимания противников. Так что уже вскоре оказался почти у самого подножья эшафота. И именно тогда услышал позади особенно громкий взрыв, через пару мгновений после которого у меня в голове зазвучал… голос Белоуса.              — Послушай, Мугивара, — через переговорный амулет просил он устало и даже как-то замученно и слабо. — Если я и переживу эту войну — всё равно не протяну дольше нескольких недель. Эра, которую после смерти Роджера кто-то называл моей, подходит к концу. А следующая эра, уверен, будет принадлежать клану Д, и её запомнят надолго, — старик усмехнулся. — Я увидел тебя в бою, услышал твои слова и уверен: у тебя, достойного сына своего клана, есть все шансы возглавить новую эпоху. — Тут он сделал паузу, но, как будто не специально, а… потому что его отвлекли или… чтобы отдышаться? Но несколько мгновений спустя он продолжил, отчего-то торопясь сказать: — У меня, как у капитана твоего старшего брата, есть просьба…              Я, снова механически отбиваясь от кого-то, даже позволяя себя защищать, слушал старика мрачно и обалдевал, понимая, что не зря чуял запах смерти от него — выжить в этой войне он, кажется, и не планировал.              И, будто почувствовал это или прочитав на моём лице, когда кинул мельком взгляд, Марко кинулся было к Йонко. Только его перехватил в полёте адмирал Борсалино, раня способностями Дьявольского Фрукта — логией света — и тут же блокируя силу самого Феникса, защелкнув у него за запястье наручник из кайросеки. Тот тут же рухнул на поле боя, в толпу дозора. И вроде быстро пробился к своим, но на помощь старику всё равно прийти не смог.              Ну а я… Я понимал, что ему, больному, пожилому, с кучей свежих смертельных ран, было уже не помочь. Он держался, сражался на одной только воле, но вечно так продолжаться не могло: он собирался лишь дождаться освобождения из кандалов одного из своих непутёвых сыновей.              Я поморщился, снова вдавливая в чью-то — не видел, в чью — челюсть кулак и глядя на бледного Эйса.              К тому времени Инадзума, с помощью своего Дьявольского Плода, дававшего способность разрезать, как ткань, буквально всё, соорудил мне практически «красную дорожку» — подъём на самый верх эшафота из натянутого от земли «лоскутка»… брусчатки. Адмиралов дозора и Шичибукаев отвлекли пираты Белоуса, а потому между мною и целью оставалось всего трое: деда, Сенгоку и упрямство Эйса.              Впрочем, я готов был уже применить силу к брату, чтоб вытащить его.              И вот поднимаюсь я, глядя на деду в упор, а у него глаза закрыты и выражение не прикрытой скорби на лице. Однако стоило мне достигнуть высоты, на которой он сидел в кресле вице-адмирала, как он резко посмотрел на меня, дёрнул уголком губ в подобии одобрительной и даже гордой улыбки, а потом слегка кивнул. И снова закрыл глаза. Его щека дёрнулась нервно, но… в очень нелегко принятом решении он был уверен.              — ГАРП! — тут же негодующе завопил Сенгоку, понимая, что дед меня пропустил. И мой чуткий слух уловил достаточно тихий ответ:              — Я больше не пойду против семьи, друг. И так потерял слишком многих родных.              Путь был открыт, а значит, торопиться больше не было смысла. И я, с прищуром поглядывая на напряжённо следившего за мной и поливавшего сквозь зубы грязью клан Д адмирала флота Сенгоку, сбавил темп, плавно и даже величаво забираясь к идиоту-брату.              — Эйс, — позвал его я, спрашивая негромко, но снова так, чтоб слышали все, — скажи, тебе не надоел этот фарс? Справедливо ли, что дозорные бросили, словно мясо, стольких товарищей на бой и на смерть, только ради того, чтобы публично казнить одного пирата, пусть даже и сына их давно мёртвого Короля? — И бой как будто увял, стих, чтобы, быть может, прислушаться к моим словам... Это было отлично, потому что именно на это я и рассчитывал: хотел, чтоб задумался не только брат, ведь не только он был виновен в трагедии. — Разве правильно, что столько пиратов сражаются и умирают за спасение друга, который, несмотря на то что скован кайросеки, сам может себя спасти? — Эйс дёрнулся, как от удара.              Услышал на этот раз?              И чувствовал её. Вину. Как и раньше — всегда, когда кто-то рисковал за него, родного сына проклятого короля пиратов, его мучила ещё в детстве, когда мы с Сабо пытались его защищать. Я думал, что это, его чувство вины и моё давление на него, не пройдут бесследно, что в будущем это обязательно выльется во что-то неприятное. Но что мне было делать, если он не понимал? Или не хотел понимать?              Я видел: на этот раз, с досадой на лице, на котором отражалась и внутренняя борьба, отворачиваясь от меня, он действительно, наконец, слышал меня. Не только ушами.              — Ты чёртов эгоист, брат, — продолжал давить я, уже почти поднявшись к нему. Говорил спокойно, будто о погоде во время прогулки по лесу на нашей горе в Гоа, а не посреди поля боя: так было больше шансов, что Эйс задумается, а не начнёт сразу орать в ответ что-то протестующее, как уже орал, когда от его эшафота я был ещё далеко. — Ты подумал, что-то там для себя решил, поклялся и готов за это сдохнуть. Молодец, — и искренне, но и саркастично похвалил я, чтобы тут же практически зашипеть: — Но ты подумал о том, что твоя смерть будет означать для пиратов? Хочешь ты или нет, но ты не безымянный никому не интересный пират. Ты сын своего отца! — вызывая уже его шипение, воскликнул я, напоминая, что он, как и я, невольно тащил на себе тяжесть имени предка, и ничерта мы с этим поделать не могли — каждому из нас всё равно всегда будут припоминать родство с ними, тем более столь близкое. — Неважно ненавидели его или любили, важно, что он был фигурой значимой для всех, — качнул я головой, когда он уж было вскинулся, чтоб что-то возразить. — И смерть его сына от рук его врагов будет для одних означать великую победу, а для других — поражение. Вот сдохнешь ты тут, а дозор вдохновится твоей смертью и начнёт гоняться за другими пиратами с утроенным энтузиазмом. А пираты, начитавшись заказных статеек в газетах, решат, что раз уж дозор добрался до тебя, сына почившего короля и командира второй дивизии одного из Йонко, то он силён, как никогда, и начнут бояться, прятаться. И даже ослабленный войной, но осмелевший дозор сможет обратить их в бегство. И один за другим, загнанные, великие пираты падут, — говорил я невольно эмоционально, горячо, потому что убеждён был, что так непременно и случится, если… А старик Сенгоку, тоже слушавший, с каждой фразой всё сильнее щурился, но и как будто всё более оценивающе глядел на меня: ему явно не нравилось, что я не только понимал, на что рассчитывало Мировое Правительство, устроив казнь, но и мешал не только потому, что Эйс был мне братом. — И что тогда? Вдохновившись победой над нами, Мировое Правительство почувствуют собственное могущество, вседозволенность и безнаказанность. Они возьмутся и за революционеров, и через несколько лет в мире воцарится «правосудие», — это слово я почти выплюнул, скривившись. — То правосудие, брат, — запрыгнул я, наконец, на платформу для казни, и тут же навис над Эйсом, чтоб шипеть почти на ухо, — во имя которого знать королевства Гоа сжигала десятки людей заживо, виноватых лишь в том, что слишком бедны. Ты помнишь то пламя, в котором сгорали друзья, Эйс? Помнишь, Серый Терминал в огне? Помнишь, ради чего? — риторически, но и требовательно спрашивал я, конечно же, не сомневаясь в том, что прекрасно он всё помнил.              — Ради справедливости и очищения, ради всеобщего блага и правосудия, — всё же ответил он глухо и хрипло, и смотрел мне в глаза.              Сенгоку, тоже обладавший фруктом «мифических существ», формой золотого Будды, конечно же, не мог допустить, чтоб я увёл у него из-под носа буквально «добычу» да ещё и публично очерняя его любимое правительство, потому без лишних слов, но подозрительно неторопливо, обращался в своего «диковинного зверя». И под тяжестью раздувшегося до поистине внушавших невольное почтение размеров золотого гиганта-бога подпорки эшафота жалобно затрещали, несколько опор согнулось, лопнул металл, вниз посыпались сломанные болты…              Я был вынужден поторопиться:              — Знать уничтожала людей, которых считала мусором для того, чтобы не оскорбить Тенерьюбито видом нищих, побирающихся людей, вынужденных каждый день с раннего утра и до позднего вечера копаться на свалке в поисках хоть чего-нибудь, что можно было продать, и купить на вырученные деньги хотя бы заплесневелого хлеба. Ты помнишь это? — спросил я, глядя в чёрные глаза брата. И, наверное, чисто на эмоциях, на злости, вызванной им, на раздражении от того, что вынужден был проговаривать всё то, что оставило в наших разумах, а может, и душах неизгладимые и болезненные следы, рыкнул: — Если ты действительно хочешь сдохнуть здесь за это правосудие, доставив Мировому Правительству такую радость — я отрекусь от тебя здесь же, а потом всё равно выволоку отсюда и отдам твоим товарищам: пусть они и судят. Выбирай сейчас же, сам пойдёшь или?.. — потребовал я, почти приказывая, чувствуя, как клонится, грозясь вот-вот обрушиться, под тяжестью адмирала флота, платформа.              — Сам… — тяжело вздохнул, поморщившись, брат, тоже косившийся на Сенгоку, и тут же расплавил металл наручников, закапавший на деревянный помост и поджигая его.              Но что нам был какой-то огонь?              — Как ты им в глаза смотреть будешь, я не представляю, — глядя на то, как легко Эйс освободился сам, поднимаясь на ноги, я мотнул головой в сторону поля боя, где сражались пираты Белоуса — его товарищи. — Я бы не смог.              Но ответить брат не успел: Сенгоку, видимо, неспособный до завершения обращения в зоан-форму атаковать, а потому до сих пор не проявивший к нам враждебных действий, угрожающе скривив лицо, наконец, шагнул к нам.              — Вы думаете я вас отпущу?! — зарычал он, со свистом занося над нами наверняка тяжеленный золотой кулак.              Тянуть больше было невозможно.              Поэтому, прежде чем спрыгнуть с эшафота, я заорал во всю глотку хорошо поставленным дедом голосом, почти приказывая:              — ПИРАТЫ! УХОДИМ! ЭЙС СВОБОДЕН — НАМ НЕЗАЧЕМ БОЛЬШЕ ПРОДОЛЖАТЬ БИТВУ.              И все пираты, революционеры и те, кто прибыл со мной, замерев на мгновение, поднимая ко мне лица и убеждаясь, тут же разворачивались, чтоб ринуться к морю, к кораблям. И были в этом не бегстве, но стремительном отступлении, подобны волне во время отлива, смывавшей всё на своём пути. Потрёпанные, разочарованные освобождением Эйса, дозорные, конечно, никого уже особо остановить и не пытались.              Сенгоку сделал ещё шаг к нам. Платформа тут же заходила ходуном, раскачиваясь всё сильнее. Раздался оглушительный металлический треск, и почти тут же эшафот начал падать, вместе с нами стремительно полетев к земле…              Эйс был свободен, но выжить нам ещё только предстояло.