Демоны Луффи

      — Ся-ядь! — насмешливо протянул я, прищурив один глаз, и даже не соизволил убрать ноги со столика — всем своим видом показывал, что скучал, и явление очередных дозорных ублюдков по мою тушу меня «нисколечко не радовало» и не разбавляло эту самую скуку.              — Не приказывай мне! — рыкнул в ответ контр-адмирал.              Я хмыкнул, лениво всё-таки опуская одну из ног только для того, чтоб подцепить ею спинку ближайшего стула, а потом с силой мотнуть его в сторону дозора. Стул, быстро «протанцевав», почти пролетев, на ножках через весь зал харчевни, ударил офицера аккурат по икрам с боку так, что тот, не удержавшись на ногах, красиво рухнул на сидение. Я растянул губы в насмешливой ухмылке.              — Вот ты и послушался приказа Короля Пиратов. Какой ужас! — наигранно возмутился я. — Грязный предатель! Немедленно казнить ублюдка! — требовал я, обращаясь к злившемуся отряду подчинённых контр-адмирала. И даже за голову схватился от «ужаса» так, что моя новая шляпа, до того низко надвинутая на глаза, чтоб прикрывать от света свечей и ламп, слетела за спину.              И засмеялся, конечно, низким ленивым смехом, а мне вторили задушенные смешки местных жителей, которые пришли поглазеть на необычного гостя — меня — когда поняли, что я не опасен, если меня не злить, но и что коротать время в моём присутствии куда веселей, чем дома.              — Не смешно, — буркнул контр-адмирал.              В этот момент Малыш, с силой двинув стулом по ногам, усадил рядом и капитана дозора, видимо, являвшегося заместителем контр-адмирала. Усадил и с совершенно невозмутимым видом прошёл ко мне, чтоб плюхнуться рядом.              — А как по мне — очень смешно, — хохотнул я, салютуя своему пацану кружкой с прекрасным местным элем, который бодяжил владелец таверны в её подвалах.              Малыш, нахватавшийся у меня за путешествие чересчур многого, безуспешно пытался подавить лыбу, я — гордился им, дозорные недовольно пыхтели.              Хорошо было.              Как мы к этому пришли? А всё случилось как обычно. С долгой предысторией, конечно же.              …После прощания с Тощим, на меня напала хандра…              И… в принципе, уже этого хватало, на мой взгляд, для того, чтоб объяснить всё. В конце концов, с дозорными я вот так скучно-весело проводил время очень часто. Но обычно эти встречи проходили случайно, спонтанно. А на этот раз на рандеву, тоже не запланированное, мы добирались долго.              А началось всё… Да, с того, что я хандрил. Из-за этого по прибытии на первый из указанных Башкой островов, я остался к нему почти равнодушен. Ну болота острова, который, как архипелаг Сабаоди, по сути, был мангровым лесом с редкими островками, которые вода во время приливов, не заливала. Ну на островках был на сваях построен немалый город… Точнее на сваях были построены большие платформы, размерами сопоставимые с площадями, а на них — маленькие одно или двухэтажные и совершенно нарошечные дома: состояли они из тонких досок, плотной бумаги, сена, сплетённых пальмовых листьев и, в целом, из лёгких дешёвых материалов, которые можно было и самостоятельно раздобыть.              Я так понял, штормов у них не было, потому что снести эти домики можно было лёгким ветерком или небольшой волной.              Жили местные рыбалкой и торговлей, но и то, и другое сильно зависело от приливов и отливов. Так в прилив все местные сидели дома, а в отлив — отправлялись в море за рыбой либо за товарами или спускались к топкой обмелевшей почве, чтоб наловить крабов и насобирать моллюсков.              В общем, самый обычный для тропиков, смердящий рыбой и болотом, скрипящий половицами рассохшегося или гнилого дерева платформ, настилов и шатавшихся мостков, рыбацкий городок.              Однако сильно отличавшийся от того, к чему привык Малыш. А мы ещё и прибыли, когда в городке проходил какой-то якобы известный на весь Саут-Блю фестиваль. Поэтому народу было много, торгашей с разнообразнейшими диковинками было много, шуму и развлечений было много, и вместе это создавало атмосферу праздника. Ну и пацан, конечно, отрывался.              А я… Совершенно не разделял его энтузиазма, к собственному и удивлению, и огорчению.              Нет, весело было…. Просто местные фейерверки не шли ни в какое сравнение с теми, которые изготовлялись на острове фейерверков, куда мы с накама однажды заходили, или с салютами Вано. Диковинки из предложенных я все и даже покруче уже видел на базаре Башки… И…              В общем, хандрил я, развлекая себя только наблюдениями за поведением мальчишки, чуть не с визгом отдававшегося празднествам. Ну и баловал его немного и необычной для него едой, и побрякушками — ему это было нужно, а мне несложно.              Купил ему, кстати, у какого-то лавочника с хитрым прищуром и морщинками человека, повидавшего жизнь, первый клинок.              Он кузнецом был. Лавочник. Хотя врал о том, что у кого-то клинки приобретал. Но руки, сплошь покрытые рубцами от ожогов, его выдавали — он сам их ковал и мастерил. И его клинки были странными штуками — на вид небольшие обоюдоострые ножи, разве что больно уж толстые, но стоило ими махнуть особым образом, как срабатывал механизм, вытряхивавший из каких пустот внутри ножа стальные пластины, образовывавшие полноценный меч. Лёгкий, как раз под не самую сильную руку, достаточно гибкий, с хорошим балансом, и… крепкий, куда крепче тех же стандартных мечей, саблей и катан морского дозора. Как такое было возможно? Видимо, какими-то особыми материалами, хитрыми техниками ковки и механизмами. Но я игрушку — а иначе в собранном состоянии «нож» назвать было сложно — оценил, подумав, что и Малышу будет на таком хорошо учиться, да ещё и преимущество в виде эффекта неожиданности иметь, и вообще владеть такими сюрпризами в арсенале было полезно. Купил у лавочника всё, что у него было — три штуки. Лавочник довольно потёр руками, забрал деньги, быстро собрал свои пожитки и мигом затерялся в толпе.              Ага, и оставил меня думать о том, что выскочил торгаш аккурат перед нами, будто специально меня искал или… просто покупателя, то ли которого счёл достойным, то ли который оценил бы его изделия.              А больше ничего интересного на мангровом острове не случилось. Поэтому, когда фестиваль закончился, мы отправились дальше.              Следующим, точнее ближайшим островом была очередная пустыня. Правда, на этот раз странная. Ну то есть я заметил её необычность ещё задолго до того, как мы увидели глазами барханы.              Во-первых, пески не рассекали реки, да и водоёмов в ней не было. То есть вообще не было. Вообще. Ни одной реки или даже затхлых ручейка или лужи, создавших бы хоть какой-то мини-оазис — я не чувствовал в ней воду на поверхности совсем. А такого прежде нигде не бывало. Во-вторых, пустыня была ровной… Нет, не с точки зрения отсутствия барханов, а климатически — помимо воды в ней не было и больших перепадов высот, а потому погода над всем островом стояла одна — жарко и сухо было везде одинаково. В-третьих, хотя можно было ожидать, что на таком острове люди если и жили, то, конечно, у воды, то есть на берегу моря, на самом деле местные обитали в самом центре пустыни в… Издали я не понял, что такое высоченное лихо обдували ветра, но, предполагал, это были, не ниже странных гор Барабанного Острова — родины Чоппера — башни. Этих… строений, скорее всего, рукотворных, были сотни, а в них, судя по моим ощущением Волей и не только ею, жили десятки тысяч… горожан. Да. Это был город. Огромный город посреди пустыни! В месте, где нет воды… (Хотя в башнях, вроде, она была, но как… в колонках?) А на берегах было построено всего два некрупных порта, причём, скорее грузовых, чем пассажирских — видимо, они использовались для товарооборота.              Как? Зачем? Почему? — вопросы, которыми я задавался, пока Сурумэ тащил нас к острову. И вот они-то, эти вопросы, взбодрили меня куда лучше веселья фестиваля на мангровом острове.              В порту мы выяснили, что там никто не жил, кроме рабочих, которые «приезжали» посменно из «города» на гигантской канатной дороге, построенной над песками — мол, так перемещаться было дешевле, чем очищать дороги от постоянно передвигаемых ветрами барханов. А мы, конечно, «высадились не в том порту», потому что «канатка для туристов» была протянута из порта на другой стороне острова.              Я, слушая уверения крепкого старичка, то ли начальника смены, то ли ещё какого мастера, который командовал рабочими, думал, что вышли-то к людям мы как раз там, где надо — места для туристов были слишком вылощены, а потому не показывали и десятой доли местного быта, который и был интересен куда больше любых достопримечательностей. Да и вообще не хотелось мне, Королю Пиратов, мелькать на людях в местах, где они были наиболее подозрительны.              А тут такая возможность… Я, ссылаясь на то, что остров обходить долго, а в город попасть хочется, попросился на грузовую канатку, в нескольких вагончиках которой как раз одна из смен рабочих собиралась вернуться домой.              В принципе, я мог бы нас с Малышом просто перенести в город, ну или попробовать взять пустыню пешочком (что было даже интересно, ведь в тот единственный раз, когда я пересекал пустыню раньше, мне быть собой и развлекаться мешали… накама, тогда ещё не знавшие о моей сущности), но решил, что на канатной дороге, на которой не подворачивался случай покататься, попасть к загадочным башням, в которых жили, увлекательнее.              Малыш так вообще чуть не подпрыгивал от предвкушения.              Сопроводить нас вызвался сам старикан. Уж не знал его мотивы, но мы были ему интересны куда больше, чем он нам — не знаю, может, подозрительными ему показались, ведь что-то же забыли в грузовом порту «популярного и прогрессивного» пустынного острова, а может, он решил, что мы с Малышом слишком молоды, чтоб оставлять нас без присмотра, или что наш интерес нужно поощрять. Но отправился он с нами.              Лететь в большой и просторной стеклянной кабине по канатке над песками было… Я вдруг вспомнил, как летел точно так же, только у скалы, поднимаясь на лифте для королевских персон в Мариджои. Вспомнил, как восторгался этим Стелли, и как самого меня коробило от того, что я знал — лифт поднимала живая сила рабов. И… настроение снова испортилось, несмотря на то что на этот раз канатку совершенно точно двигали механизмы. Ну а вид из неё… Барханы, барханы, барханы — песок и жара, и ничего больше. Я смотрел на восторги Малыша, прилипшего к окну, а сам чувствовал себя всё тем же Стелли, который забравшись на марс линкора дозора посмотрел на море во все стороны и заявил, что это очень скучно. А это так… бесило, что я лишь усилием воли — немалым усилием — удерживал себя на достаточно простой лавке, чтоб не вскочить и не начать… Да хотя бы и разносить к чертям всё вокруг.              Что на меня нашло? Да я и сам не понимал.              С другой стороны, «колбасило» меня периодически с самого выхода в море… Да и до него, если подумать. Всегда таким был.              А вселенная моё раздражение, конечно, слышала и обычно отвечала. Ответила и на этот раз.              В какой-то момент после «спуска» с особо высокого бархана, воздушная «вагонетка» с нами дёрнулась и замерла без движения. Я почти тут же спросил у рабочих, мол, и часто такое бывает? А они мне — бывает, но достаточно редко. А старик попросил не волноваться, мол, несколько часов повисим — всё починят. Ну и запас воды и еды на такие случаи в каждой кабине, как меня заверили, имелся.              Только мне до этого, конечно же, не было дела. Я решил, что это — судьба, знак, чтоб взбодриться. Ну и, под протестующие вопли открывая дверцу кабины на приличной высоте, я обернулся к Малышу и весело предложил:              — Прогуляемся здесь пешком? — Пацан посмотрел на меня со смесью интереса и скепсиса. — Там, конечно, жарко, да и по песку идти не так легко. Но хоть развеем тоску, м?              У Малыша на лице мелькнуло на миг что-то вроде понимания, и он тут же подскочил с готовностью идти за мной как будто бы куда угодно.              — Ты с ума сошёл, малец! — возопил старик, когда понял, что я очень даже серьёзно. — До города больше суток пешего хода и это по раскалённому песку, в котором нет воды! Вы погибнете!              — Вы разобьётесь! — поддакнул ему ещё один из рабочих.              Я усмехнулся, скидывая шляпу за спину, чтоб не слетела во время прыжка, и тем самым открывая лицо, до того момента скрытое тенями.              — Не волнуйтесь за нас, — мягко улыбнулся я мужикам, мгновенно осознавшим С КЕМ провели несколько часов жизни в одной небольшой кабине. Ну и тут же приобнял мальчишку, уже привычно вцепившегося в меня, чтоб спиной вниз «выпасть» из кабины, а потом, придерживая не столь уж лёгкий груз, достаточно легко «приземлиться».              Барханы встретили нас пылающим жаром, однако даже совсем не схожим с тем, который ощущали, например, узники четвёртого уровня «Пылающего Ада» тюрьмы Импел Даун. Нет, я бы мгновенно обжёгся до волдырей, но предусмотрительно успел проявить чешую, которая защитила и без того привыкшие к очень многому босые ноги (у Малыша-то были крепкие высокие лично мною подобранные ботинки, ему ожоги не грозили).              Мы, разумеется, задрали головы к кабине, чтоб весело махнуть руками дружно высунувшимся из двери и окон мужикам. А я так даже и крыльями хлопнул, чтоб не сомневались в однозначности моей личности. Ну а после мы неторопливо начали спускаться. А потом подниматься. А потом снова спускаться.              Было жарко, душно. Горячий ветер, непонятно что забывший средь пустыни, в которой не было условий для его возникновения, мгновенно иссушивал открытые участки кожи и, особенно, губы, но и носоглотку, конечно же, мешая свободно дышать полной грудью. Песок вяз под ногами, обманчиво неторопливо обтекая тело, будто застывшие капли воды. А барханы, и правда, были как море, настоящее каменное море, состоявшее из неисчислимого и немыслимого числа песчинок-брызг — они иллюзорно двигались перед глазами в сумасшедшем мареве перегретого воздуха. И солнце… О, солнце! Каким же беспощадным оно могло быть, как же сжирало своим жаром, сжигало, будто возненавидев всё то, что могло в этом проклятом кем-то краю отбрасывать тени…              Но я шёл уверенно и бодро. Хотел пить, но знал, что это желание вызвано сухостью во рту, а потому оно обманчиво. Хотел тенька и прохлады, но знал, что их не будет, а если и будет — от них стоило держаться так далеко, как только можно, потому что в таких пустынях они были куда коварнее самого зноя. Хотел… Да много чего на самом деле. Но всё равно почти чеканил шаг, потому что это успокаивало. И жара я не замечал, и усталости, шёл и шёл, и шёл под тихое шуршание песка.              А Малыш тащился за мной. Нет, по началу ему было интересно и даже весело. Но пустыня быстро сделало своё: он устал и из-за раскалённого воздуха, и из-за сухости во рту, и из-за слабых, не очень привычных к долгим забегам, да ещё по пересечённой по-своему топкой местности, ног. И тоже всё равно молча шёл за мной на одном упрямстве, будто даже опасаясь показать мне усталость — слабость. Он тяжело дышал, не поспевая за мной, бывало и падал, обжигая нежную детскую кожу, но неизменно поднимался и пытался догнать.              А я… То не замечал этого, будучи погружен даже не в мысли, а в монотонный мерный собственный шаг, позволявший впасть в некое подобие транса, нужного мне после… всего. А то и замечал, но думал, что пацану полезно будет и закалиться, и повысить таким безжалостным образом выносливость, да и вообще осознать, насколько он, далеко не слабый мальчишка, вроде бы привычный к тяжёлому труду, на самом деле слаб для того, чтобы… Нет, не соответствовать мне. А чтобы быть самостоятельным. И снова «нет» — он смог бы, останься один, выжить, я, наблюдая за ним, был в этом уверен. Но ему было бы очень тяжело. А я пообещал его матери это изменить, вот и…              Впрочем, мучить его долго я просто не смог. А потому, забравшись на очередной высоченный бархан, я уселся на его вершине, дожидаясь пацана. Ну а когда и он залез — быстро намазал его, почти не сопротивлявшегося, мазями Чоппера от ожогов и воздействия солнца, дал вдоволь напиться воды, нахлобучил ему на голову свою треугольную шляпу от солнца, да ещё и замотал шею и плечи собственной рубашкой.              А у него такой взгляд был затуманенный, будто не осознающий реальность… Ну перегрелся малец с непривычки явно. И… меня это так проняло, что я даже пожалел о собственной эгоистичной беспощадности: ребёнок же, совсем жизни не знает, не приспособлен терпеть, а я с ним так…              В общем, у меня, как говорили девчонки, что-то защемило где-то то ли в мозгу, то ли в нутре, и…              Дальше пацан ехал уже у меня на спине, чтоб и темпа не сбавлять, и пустыню пересечь пешком, и как можно быстрее попасть в город. И вонял чистым неподдельным детским счастьем он так, что напомнил мне, как деда таскал точно так же на спине меня.              Воспоминания о каких-то моментах моей жизни вообще в последнее время преследовали.              — Прости, — фыркнув мыслям, всё-таки выдохнул я спустя пару барханов — веса мальчишки почти не замечал, хотя возросшую нагрузку чувствовал.              — Я стану сильнее, — в ответ пообещал пацан.              Я счёл, что мы друг друга поняли.              Когда солнце склонилось к закату, а потом и дошло почти до самой линии горизонта, я не стал останавливаться: не чувствовал, что нуждался в отдыхе, а Малыш у меня на спине умудрился уснуть. Зато ночью он проснулся от холода и, бодрый до невозможности, заявил, что готов идти снова сам. Ну и доказал это быстро, несмотря на то что мышцы ног у него болели нещадно. Мы перекусили быстро запасами фруктов и сушёного мяса и снова зашагали.              И ведь очень вовремя подошли к городу на заре, чтобы в свете восходящего солнца увидеть, как он по-настоящему горел яркой звездой, алмазом пустыни — лучи света отражались в десятках, а может, сотнях высоченных стеклянных жилых башен, радужно бликуя на ближайшие золотые барханы, ослепляя, восхищая до онемения, до спёртого дыхания. Невероятное зрелище, непередаваемое! Будто гигантский бриллиант застрял в золотом море и теперь, отражая свет светила всеми гранями, пустынным маяком показывал путь заблудшим путникам. Или нет, или звезда решила окунуться в золотые пески, и сияла счастьем?              Но так город выглядел лишь издалека — когда мы с Малышом взобрались на последний бархан и рухнули, как подкошенные, до выступивших на глазах слёз сражённые открывшимся зрелищем.              А в близи… В близи это было больше похоже то ли на горный лабиринт, то ли на джунгли.              Действительно жилые дома, а скорее башни, состоявшие из десятков этажей маленьких помещений с большими полностью стеклянными стенами, устремлялись ввысь так часто и плотно, что заслоняли собой небо. Вокруг них — грязные дороги, по которым носились тарахтящие повозки, и сами испускавшие непонятный дым, и поднимавшие в воздух целые тучи песочной пыли, от которой нижние этажи всех зданий имели серо-жёлтый цвет. На окраинах какие-то то ли заводы, то ли производства, выбрасывавшие в воздух через огромные трубы жёлтый едкий пар. И люди, много людей, с угрюмыми выражениями лиц, явно не слишком довольные жизнью, нагруженные проблемами, спешили куда-то суетливо, как муравьи по муравьиной куче, и отличались от оных лишь тем, что не замечали ничего вокруг.              Насколько зрелище потрясало и восхищало со стороны, настолько же и удручало внутри.              Однако мне было интересно: стекло стоило очень недёшево, а раз так, то на какие деньги были построены эти гигантские башни, практически состоявшие из стекла?              У кого спросить это мы не нашли, а потому отправились просто побродить по странному, но всё равно впечатлявшему городу. Заодно и поискать, где можно было остановиться, чтоб и поспать, и пожрать, и удовлетворить любопытство, порасспросив местных о городе.              Шатались несколько часов, в основном, без толку: достопримечательностей в городе было мало, разве что несколько малюсеньких скверов с парой лавок у пустынных кустов с пожухлой листвой, пара интересных архитектурно зданий, точнее, входов в здания. Ничего особенного. Нас только заинтересовала необычная подсветка вывесок местных магазинчиков и лавок, видимо, сделанная, чтоб в местной пыли их вообще можно было разглядеть — это были не лампы, не прожекторы, это были трубки или даже скорее провода, горевшие яркими кислотными цветами: жёлтым, зелёным, красным, розовым, но в основном — синим. Но… о них тоже не у кого было выяснить.              Мы не скрывались, ходили открыто, и вскоре я заметил, что за нами следят… дозорные. То ли нас на улицах уже кто-то узнал, то ли рабочие из порта доложились, но факт слежки присутствовал.              Я игнорировал их, пока они не лезли к нам.              После полудня нам повезло: мы наткнулись на… Скорее всего, туристический квартал, а в нём на большое казино, с гостиницей и рестораном для клиентов. Это было, в общем-то, то, что нужно: и сыграть можно было — всё развлечение.              Местные заправилы приняли меня… Ну не с подозрительным заискиванием, но достаточно радушно, тоже явно понимая, с кем имеют дело. И хотя я знал, что такие заведения чаще всего сотрудничали и с дозором, и с правительством, решил, что ничем не рискую, а потому, убедившись, что Малыш накормлен и ему есть, куда бросить кости спать, отдался привычному мне, как пирату, развлечению — азартным играм и выпивке. Сделал пару ставок в рулетке — выиграл, покидался картишками — выиграл, но, конечно же, не столько благодаря удаче, сколько потому, что казино сначала давало богатеньким клиентам победить, чтоб те вошли в раж и потом оставили в казино крупную сумму денег. Я знал систему куда лучше большинства клиентов заведения, но всё равно ставил снова и снова, действительно поддаваясь азарту, но не за выигрыш, а за то, сможет ли моя удача перебить их технологии. Ну и закидывался, конечно, разных напитков и коктейлей, стопку за стопкой, щедро подсовываемых мне безупречно услужливыми барменами (кстати, после моего появления значительно охладевшими к другим гостям).              Где-то по ходу я выяснил, что в городе было производство стекла, которое и изготовляли из местного песка, потому для строительства башен его даже не нужно было закупать и везти. А воду добывали из каких-то очень глубоких скважин, доставляя по трубам прямо в дома с помощью насосов. А подсветку вывескам давал «неонный червяк», обитавший тут же, на острове, под песками — он питался солями, а жил столетиями, причём, без воздуха, который воспроизводил для себя сам, потому его достаточно было затолкать в трубку, да кормить раз в месяц, и он светился, прям как грибы в одном из моих замков.              Среди посетителей казино во время игры я заметил шпионов дозора, которые явно ошивались, чтоб контролировать происходящее — они бросали иногда на меня внимательные взгляды, не такие, как другие гости.              Вообще хорошо было. В желудке была приятная тяжесть от мяса, в голове — легко от алкоголя, перед глазами мир плыл и качался, как в столь любимом мною море, и огонёчки червяка-неона так весело блестели. И я всё выигрывал и выигрывал, вызывая удивление крупье — мои выигрыши явно не были запланированы ни в рулетках, ни в покере, где, как ни пытались, а моих шулерских махинаций с картами местным выявить не удалось.              Ха! Это они с моей Нами на желание не играли!              И вообще, Король Пиратов я или не король?              В общем, я расслаблялся.              А Малыш где-то обеспокоенно суетился поблизости.              В какой-то момент, когда я снова выиграл уже очень и очень приличную сумму, почти угрожая обанкротить казино, мне снова подсунули стопку с чем-то крепким. Ну я и бахнул её, очередную, не глядя. И «вдруг» мне… поплохело. Пяти минут не прошло, как что-то затошнило-затошнило, а перед глазами потемнело подозрительно. Я без задней мысли подумал, что перепил чутарик…              Ага, так, что даже организм демона не справился с отравой.              Но решил, что надо немножко провериться.              И выхожу я такой красивый, едва сдерживавший рвотные позывы, на улицу, а там… сотни и сотни дозорных при полном вооружении. Ну я посмотрел на них, посмотрел, почесал макушку, чем скинул шляпу за спину, и, несмотря на откровенно не соображавший разум, понял:              — А-а-а, вы меня усыпить или травануть… и-ик… хотели, — икнул я, протянув, хотя едва выговаривал слова внятно с заплетавшимся-то языком, — а потом взять неадекватного, да? — Тут я расплылся в широченной ухмылке — что помнил чётко — и позвал: — Ну давайте, возьмите, а я посмеюсь, — и действительно рассмеялся. Но, хохотнув особенно громко, внезапно захлебнулся, перед глазами вроде бы всего на миг снова потемнело и… Дальше всё, как в тумане.              Очнулся я с чётким ощущением, что лежу на чём-то холодном, но ровном и твёрдом. Осознание того, кто я и что я, возвращаться не торопилось, но пришло: сначала понимание, что живой и вроде невредимый, потом перед внутренним взором пронеслись воспоминания пустыни, города и казино, и только тогда о том, кем я был. А потом… Туман, да. Но последний эпизод, тот, в котором я стоял перед дозорными, шатаясь, я помнил. А руки, по ощущениям, как и ноги у меня были свободны. Мозги шевелиться упорно отказывались, но то, что накануне, не знал когда именно, я был в опасности, было чётко понятно. И именно это понимание заставило меня рывком сесть…              О чём я, конечно же, мгновенно пожалел, потому что перед глазами мгновенно помутилось от яркости окружающего мира, в свою очередь от вида которого, по ощущениям, голова треснула. От боли, разумеется.              — Ну наконец-то! Ты!.. Чёртов!.. — мгновенно раздался поблизости мальчишечий голос, которому вторил чаячий. И оба голоса ругались.              — Помолчите! — рыкнул я тихонько, едва сумев отлепить язык от нёба, но понимая, что и Малыш рядом, вроде бы, в безопасности, и что его ломающийся голос очень неприятно ввинчивался в пропитый мозг. Да и визги Кары — которую я, видимо, успел отпустить, прежде чем вырубиться — приятными отнюдь не были.              — Рассол из какой-то дряни, кажется, капусты, у тебя под рукой. Ничего больше не нашёл, — пробурчал пацан в ответ и… мгновенно стал лучшим человеком в мире, спасшим меня от очередного и явно не последнего похмелья.              Бутылка с искомым, осторожно, чтоб не уронить, нашаренная руками, была мною тут же ополовинена. И это действительно был рассол, хотя и не ясно из какой… дряни, да. От головной боли он, разумеется, не помог, но языком стало ворочать легче, глотку больше не драло сухостью, да и мозги вроде заработали шибче. И я, наконец, ощущая всеми чувствами, что город мы не покидали, рискнул… поднять веки.              Ещё, пожалуй, вчера пыльное поселение, подозрительно слепило, вызывая болезненную рябь перед глазами даже несмотря на то, что валялся я в какой-то тёмной подворотне — от того и казалось, что лежал на холодном. Да и в воздухе подозрительно пахло сыростью и свежестью. И это в пустыне.              Малыш сидел напротив мрачный, весь нахохлившийся, старавшийся не смотреть на меня.              И, похоже, именно он меня в подворотню и затащил.              Нет, мне было хреново. Голова и желудок протестовали против какого бы то ни было движения, да и в теле в целом была слабость, но то ли от рассола, то ли по другим причинам, а во мне умудрилось проснуться любопытство. Поэтому я собрал все силы в кулак и волевым напряжением поднялся на ноги даже без звона в ушах, чтоб понять, что не так, почему пацан мрачен, и что вообще накануне произошло.              Первое, что я понял, это то, что в городе отсутствовали звуки непонятных механических повозок, а чуть подумав, заметил, что и дыма, газа, пыли тоже не было. Потом я осознал, что стёкла нижних этажей домов, ранее загрязнённые, были сверкающе чистыми, а под ногами были гигантские лужи, которые я, как-то машинально, обходил и не замечал.              Я плёлся по стеночке в сторону выхода из подворотни на главные улицы, а Малыш тащился за мною. На него-то я и покосился вопросительно:              — Почему окна у домов чистые, а под ногами лужи? — спросил я без единой задней мысли.              Но у парня о-о-очень выразительно дёрнулся глаз.              — Ты издеваешься? — едко поинтересовался он.              И у меня возникли подозрения, что ответ на мой вопрос был делом моих же когтистых лапок.              — Нихрена не помню, — признался я.              Малыш передёрнул плечами, снова мрачно зыркнув на меня. Я смотрел на него. Он закатил глаза демонстративно, чему-то усмехнувшись, а потом очень нехотя пояснил:              — Ты сказал, что город тебе не нравится, что он грязный и «тут пора провести генеральную уборку». Махнул рукой, — тоже махнул рукой Малыш театрально, видимо, парадируя меня, а потом как-то безумно улыбнулся, — и с чистого неба хлынула вода. Ты научил меня плавать, но на этот раз я был уверен, что утону.              — Почему не утоп? — осторожно спросил я, пытаясь переварить то, что фактически впервые в жизни упился до такого состояния, что совершенно забыл, что творил.              Впрочем, возможно виновата была та дрянь, которую мне подсунули в последней стопке в казино.              Я надеялся.              Парень вздохнул.              — А ты лично водой держал всех, — флегматично отозвался Малыш.              — Всех?              — Всех, — важно кивнул, подтверждая, он, не меняясь в лице. — Особенно дозорных, которыми мыл стёкла.              Я поперхнулся воздухом, на миг вообразив какого это было, и заржал, не выдержав. Перед глазами от смеха, конечно, потемнело снова, а голова попыталась взорваться от боли. Но… я не обращал на это внимания, откровенно задыхаясь и искренне сожалея о том, что прямо сейчас не мог этого вспомнить.              Чтож, стоило признать, меня не радовало то, что я мыл окна дозорными — не любил так унижать людей, но… Хотел бы это видеть, очень хотел бы. К тому же я уже давно даже неосознанно не творил с людьми то, чего они не заслуживали — по моему мнению. А это означало, что я просто хотел их проучить. Наверное.              Именно в тот момент, когда я об этом подумал, мы, наконец, вырулили из подворотни на улицу, а там… Лужи, лужи, лужи, а в них стонущие, кряхтящие, храпящие, сопящие, ворчащие, матерящиеся дозорные. Сотни и сотни, а судя по Воле Наблюдения — несколько тысяч. И вокруг очень редкие горожане, явно выскочившие из дома лишь по очень острой необходимости… Нет, они не помогали дозору, но просто ошеломлённые, изумлённые, будто даже невменяемые, перешагивали дозорных, обходили лужи и… странными перебежками двигались по своим делам.              Я уже не сомневался, что в городе меня запомнят.              Но, кстати, многие из дозорных, хотя, судя по грязным плащам, их тоже потрепало, не только стояли на ногах, но и пытались собрать раненых и унести на носилках, увезти на тележках, то ли в штаб, то ли в госпиталь.              Я, привалившись спиной к стене башни, смотрел на это, смотрел, попивая остатки рассола, и не выдержал.              — Смотрю, работаете в поте лица, — подал я голос и усмехнулся.              Ближайший ко мне офицер дозора сначала вздрогнул, кажется, от звука именно моего голоса, а не от неожиданности, потом резко обернулся, покосившись на кружившую вокруг нас с пацаном Кару, и почти прошипел:              — Заткнись, ублюдок.              Как же он был банален! Даже ругаться нормально, похоже, не умел. Я даже закатил глаза.              — Зато вы теперь на собственной шкуре знаете, как вредно для здоровья пытаться отравить Короля Пиратов… Или усыпить. Или… что вы там мне подсунули? — риторически спросил я, ехидно комментируя реакцию. Но, снова оценив масштабы… Ну не разрушений — их-то как раз не было — но выведенных из строя войск, почти обеспокоено поинтересовался: — Много погибших?              У офицера дёрнулся глаз почти как у Малыша немногим ранее, но он всё-таки сквозь зубы прошипел:              — Ни одного.              — О-о-о, — почти удивлённо, но и с облегчением протянул я, — и чему ты недоволен? Это же прекрасно! — воскликнул я, действительно так думая. — Значит, каждый из вас теперь должен жизнь худшему врагу! Аха-ха-ха-ха, — издевательски добавил я и заржал снова.              — Я ничего тебе не должен! — воскликнул дозорный. Я перестал смеяться.              — Ну как же? За то, что я сохранил вам жизни — очень даже должны. А ведь даже по Пиратскому Кодексу за покушение на жизнь Короля Пиратов полагается смерть. Понимаешь?              — Ты вообще представляешь, сколько ты здесь здоровых мужиков покалечил?! — не выдержав издёвки, возопил офицер, аж багровея. А он и так был невысокого роста, но крепкий, широкоплечий, а потому его вопли такие, что аж изо рта летели слюни, выглядели комично.              Я прищурился, посерьёзнел, хотя тем же ехидным тоном заметил:              — А представляешь, очнулся вот ты ночью, а вокруг, вместо стонущих от переломов рук, ног и рёбер — тысячи трупов людей, чьи жизни были вверены в твои руки, и кого ты самолично отправил на верную смерть. Как бы тебе жилось с этим, а? — спросил я, скалясь.              — На твоих руках кровь десятков тысяч дозорных! — рявкнул он в ответ, кажется, просто пытаясь не думать о том, что могло бы выйти из его затеи. Даже смотрел… ни на меня, ни на Малыша, и уж тем более ни на собственных подопечных, а на мою чайку, то ли делая вид, что опасался, от того и следил, то ли действительно пытаясь увлечься её хаотичными движениями (судя по всему, она оценивала, можно ли было выклевать лежавшим дозорным глаза, как делала когда-то на Чёрном Острове, но, понимая, что я не позволю, только жадно на них смотрела, не решаясь подсесть к какому-нибудь бессознательному телу поближе).              — Верно. И с этим жить мне, — не стал спорить я с тем, что и так было хорошо известно всем, а потому спокойно это признавая. — И да, я пират, да, я твой враг, с которым ты обязан бороться, — кивнул я, подтверждая, что понимал, чем местные дозорные руководствовались. Но… — Но хороший командир обязан правильно оценивать силы и способности своих людей, чтобы не отправлять их на верную гибель. А ты, зная то, что на моих руках кровь десятков тысяч таких, как твои, людей, тем не менее решил, что сможешь совладать с пьяным Королём Пиратов, — заметил я насмешливо, но и выражением лица, и тоном голоса показывал, что он, этот офицер дозора, настоящий безумец. И воскликнул: — Да вы же остались живы исключительно по той причине, что я не пожелал вас убивать! Не потому, что вы выжили в битве с превосходящим силой противником, а потому что я пожелал сохранить вам жизнь, — повторил, особенно подчёркивая эту мысль, я. — Иначе из-за твоей самонадеянности и глупых приказов на твоей совести были бы все те, чьи переломы ты вменяешь мне в вину сейчас. Да и сами переломы… Да, сделал их я, но послал дозорных ко мне ты. И будь я на месте твоих подчинённых — доверие к тебе потерял бы раз и навсегда, — ухмыльнулся я, особенно по той причине, что многие дозорные слышали, что я говорил.              — Ублюдок… — опять рычал тот, от бессилия что-либо сделать со мной сжимая кулаки.              Ну а я покосился на Малыша, кивая ему на офицера:              — Вот так, Малыш, запомни: дозорные — твари неблагодарные. Мало кто из них отплатит тебе за то, что ты их пощадил, или хотя бы спасибо скажет. Большинство их них будут сетовать на твою жестокость, ныть о несправедливости и ворчать от того, что ты не сдался им добровольно без боя, — усмехнулся я невесело, но и с некой мстительностью: стоило признать, мне нравилось, как моих неприятелей корёжило от той правды, в которой не такими уж они были честными и благородными.              — Но ведь не все такие?.. — не так спросил, как неуверенно констатировал мой пацан.              — Ну разумеется, — фыркнул я, отделяясь от стены и направляясь в сторону злополучного казино. Малыш быстро меня нагнал и поравнялся. — В дозоре немало действительно хороших мужиков. Но их проблема в том, что они обязаны слушаться приказов, нередко преступных. Понятно, что эта обязанность нужна для дисциплины, чтоб был порядок, — почти рассуждал уже я, привычно то ли дискутируя сам с собой, то ли объясняя парню жизнь или свой на неё взгляд. — Но, согласись, когда дисциплина и послушание делают тебя заложником, а то и рабом чужих воли и амбиций вместо того, чтоб гарантировать исполнения долга, которому каждый из них присягал — это, мягко говоря, нехорошо.              — Получается, что в конечном итоге всё зависит от человека, верно? — задумчиво протянув, сделал верный выбор Малыш. — Будет ли он подчиняться преступному приказу или сам этот преступный приказ отдаст, или будет верным себе, присяге, идее…              — И совершенно не важно, кто этот человек, дозорный или пират. Он либо достойный человек, либо нет. Вот и всё, — кивнул ему я.              — Но у пиратов больше свободы, — тоже кивнул мне пацан. А ему очень нравились мои идеи о пиратстве, хотя я честно предлагал ему выбор, в котором обещал поддержать, даже если он захочет стать дозорным.              Но нет, нет. Он был пиратом в душе, от чего и призвал меня на свой остров, от чего и рвался за мной, от чего и терпел мои выходки.              — Ты больше не ворчишь… — насмешливо заметил я. Он цыкнул, фыркнул, сплюнул, нервно передёргивая плечами, а потом, зыркнув на меня снизу вверх, обвинительно разворчался, жалуясь на моё пьянство, на то, что я тяжёлый, на то, что он не знал, что, чёрт меня возьми, со мной делать, если вдруг меня действительно траванули или если нас нашли бы ещё дозорные. И вообще, по словам Малыша, я был легкомысленным, беспечным, невыносимым пьянчугой.              Я смотрел на него и чуть ли не умилялся, вспоминая себя и… Шанкса. Ну и решил, что с дядюшкой парня познакомить нужно было обязательно. И выпить за это.              А в казино нас уже ждали. Денюжки ждали — перепуганный тем безобразием, что я творил, хозяин решил откупиться от собственной вины в том, что споили какую-то дрянь мне в его заведении, а потому приготовил не только выигранную мною накануне сумму, но и утроил её… в качестве моральной компенсации. Ну и тем самым наверняка был в близком к банкротству состоянии.              Ну а я что? Я, конечно, разъяснительную беседу провёл. Но и денежки забрал, не скрывая удовлетворения.              Хотя моя Нами потребовала бы сумму выигрыша увеличить вдесятеро и, возможно, была бы права. А я… я был и щедрее, и вообще таким образом деньгами разживаться не планировал. Так что и мучить идиота не стал.              А вообще в городе мы решили больше не задерживаться. Только переночевали пару раз — на верхнем, лучшем этаже самой высокой башни в квартирке с окнами во всю стену и обзором на, казавшуюся оттуда бескрайней, пустыню. Да, наконец, потусовались в туристическом квартале (все увеселения которого, как выяснилось, находились внутри башен и включали и игорные дома, и публичные, и парки аттракционов, и аквапарки, и многочисленные магазины всевозможного стекла, выделки местных мастеров, а также с другими сокровищами, таившимися в песках).              Я купил целую мини-ферму со светившимися неон-червями!              Подумал, что Санни ими украсим.              Ну и Малыша, конечно, не обделил, купив ему всего, чего ему захотелось, но и накатав на аттракционах и дорогущих в пустыне-то водных горках.              Была ещё мысль хоть напоследок прокатиться на канатке до порта, но… я решил, что так только время потеряем, и просто перенёс нас на берег, чтоб оттуда уже с Сурумэ отправиться дальше.              Потом были ещё острова, то болотистые, то скалистые — и скалы, кстати, в основном были красными. Где-то было что-то интересное, где-то не особо. Но как-то вот так вышло, что после этого стеклянного города в пустыне, мы с Малышом не ночевали в комфортных условиях, да и до него кроватей нам попадалось немного. Всё то на сырых кочках или в гамаках над болотами, то среди камней или песков, то вот на самом Сурумэ, на которого ни палатки поставить, ни матрасика положить. А парень привык к кроватям. Да и я отвык жить без них — у меня ведь и на Санни была очень комфортная! Ну и в какой-то момент мы оба решили, что хотим по-человечески выспаться. В простой, но добротной койке.              Это-то желание и привело нас на остров с высоченными глинистыми, но со скальными выступами, берегами, сырой и болотистый, а потому туманный, но с сухими зонами, хорошими для проживания.              На острове был всего один большой город с прилегающей к нему военно-морской базой дозора, но, как и на почти родном мне Гоа, вокруг города на некотором незначительном удалении были и то ли пригороды, то ли просто поселения-деревеньки. В одной из таких, наиболее удалённой от базы дозора, при этом близкой к городу, но отделённой от него скалой, поросшей лесом и прикрытой туманами, мы и остановились в маленькой таверне, предназначенной больше для посиделок местных жителей, чем для гостей — хотя несколько гостевых комнат в ней имелось. Выбор пал на неё исключительно из-за месторасположения — прямо на высоком берегу, откуда открывался восхитительный вид на море.              Я решил не скрываться, сразу давая знать среднего возраста хозяину и бармену в одном лице, кто я. Он, разумеется, был ошеломлён, но, к его чести, за шкуру свою и близких не испугался, только предупредил, что шёлковые простыни, золотые тарелки и хрустальные бокалы, а также изыски кухни королей, к которым я, видимо, привык, от него требовать бесполезно — чего нет, того нет. Также он сообщил, что грабить его тоже бесперспективно, так как жила его таверна, в основном, на его же эле, который любили попивать местные фермеры и рыбаки. Я, усмехнувшись, уверил, что мы с Малышом просто хотели отдохнуть немного по-человечески. Хозяин хмыкнул скептично, но, видимо, решив, что выбора у него не было, повёл нас на второй этаж, чтоб показать комнаты.              Одну из них мы и выбрали.              А прежде чем он отправился сообщать супруге, что у них гости, и что нужно что-то приготовить повкуснее, я посоветовал, что, если в деревне был кто-то, кто недолюбливал семейство хозяина или лично его и мог сдать их властям, то лучше, чтоб он сам и сообщил дозору, что под угрозой расправы приютил Короля — это отвело бы от него подозрения в сотрудничестве со мной. Хозяин глянул на меня с неподдельным удивлением, но ушёл молча.              А я что? Я не хотел просто желанием выспаться в кровати навлечь на кого-то тяжесть правосудия ублюдков-Горосэи. Что мне дозорные? Я-то с ними справлюсь. А вот хозяин таверны — вряд ли.              Так мы и оказались в… окружении.              Ну, то есть в компании моих любимых противников.              Нет, сначала мы, конечно, объелись пирогом хозяйки, потом отмылись «от дорог» в имевшемся душе, а потом рухнули в кровати — в комнатке их было две — и проспали практически с обеда до позднего утра. И ещё целый день тусовались за столиком в харчевне таверны, наблюдая за тем, как туда прибывали любопытные мужики, видимо, прознавшие о необычном госте от кого-то из завсегдатаев, которые присутствовали в заведении в момент, когда мы с Малышом припёрлись.              Хозяин, кстати, кажется, судя по лицу, ещё никогда не собирал у себя такого аншлага.              Ну а я, хоть и привык, всё равно чувствовал себя диковинной зверушкой в каком-нибудь зоопарке. Благо, это больше веселило или умиляло, чем раздражало.              И только на утро третьего дня нашего заселения в таверне изволили нарисоваться дозорные.              А я их ждал. Честно. В таверне было скучновато — меня, конечно, развлекали местные жители, по началу робко, но с каждым часом всё смелее задавая вопросы… Однако они поднадоедали. А что ещё оставалось? Пить, жрать, спать? Ну да, но я ведь бы деятельным, потому и это мне быстро приедалось. Тем более что и Малыш, кажется, уже считал меня не просыхавшим пьяницей.              Короче, объявившемуся дозору я был рад искренне.              Да! Хотя и был удивлён, что они отправили всего лишь отряд во главе с не столь высокого звания офицером, чтоб даже просто переговоры вести со мной — не из-за недостатка силы, а просто из-за малой осведомлённости и весьма ограниченных полномочий.              Впрочем, это могло быть личной инициативой или попыткой тянуть время.              — Да ладно, не пыхти, — то ли милостиво, то ли миролюбиво посоветовал я, глядя на красневшего от негодования контр-адмирала. — Когда ты пыхтишь, с тобой сложно беседу вести так, чтоб не ржать.              — Мы не говорить с тобой пришли! — тут же отреагировал капитан. Я рассмеялся, но закатывая глаза: ну как мальчишки. В этом я их понимал, потому что и сам порой вёл себя так же, и пираты в целом не слишком умнее поступали.              — Не говорить? — наигранно удивился я, склоняя голову к плечу. — А что тогда? Арестовать меня? Ну, можешь попробовать, — кивнул я, любуясь растерянностью на лицах дозорных, потому что именно это они и должны были сделать, по идее, но, конечно, не могли по очевидным причинам. И это было так забавно, что я не мог не пошутить, словив ощущение дежавю и вспомнив, что уже говорил именно это совсем недавно: — А мы посмеёмся над вашими попытками. Тут на одном пустынном острове твои товарищи уже пытались, но как видишь, я здесь.              — Угрожаешь? — не спросил, прошипел капитан дозора, не выдержав смешков местных мужиков, которые наслаждались шоу.              — Ни в одном глазу! — наигранно оскорбившись, тут же возмущённо запротестовал я. Но и сразу же расплылся в блаженной ухмылке: — Просто напоминаю, раз уж вы сюда припёрлись, что ты можешь сделать со мной только три вещи: доложить обо мне начальству, не бесить меня и развлечь.              — Я тебе не клоун! — предсказуемо и как-то поднадоевше-глупо тут же отреагировал капитан.              — Тогда не веди себя как клоун. И, поверь мне, — голосом умудрённого жизнью старика, обращаясь, как к юному внучку, я заметил, — сидя следить за мной, контролировать меня и вести со мной переговоры куда проще, чем стоя. Знаешь чем? — спросил я риторически, чтоб сразу пояснить: — Ножки не устанут. — И тут же рассмеялся.              Дозорные такой издёвки, конечно, не выдержали, всё их самообладание слетело, будто его и не было…              А хотя его и не было.              В общем, ругались они, материли меня так, что от их эпитетов, которые дозорные приписывали и мне, и моей родне, и моему характеру, и вообще миру, который смел носить такую сволочь, как я, у Малыша щёки розовели. А ведь, казалось бы, в рыбацком городе родился и жил, более того, работал с рыбаками, и уж наверняка крепкое словцо мужика, привыкшего к тяжёлой работе, а потому не гнушавшегося выражать эмоции и мысли наиболее прямо, слышал постоянно.              Но стоило признать: даже я заслушался, а уж я-то в этом всю жизнь жил.              И, видимо, моё с восхищением и с умилением внимающее лицо и заставило дозорных сначала истощиться, а потом и непонимающе и даже растеряно смолкнуть: не аплодисментов в свой адрес ждали, а я именно, что аплодировал. И даже встал, чтоб делать это стоя.              — Браво. Какая пылкая речь… Сколь многогранная и многоэтажная… По-пиратски уважаю… — покивал я и даже шляпу театрально снял в почтении. Местные мужики душили в себе смех, как могли, да и хозяин таверны за стойкой то и дело шумно вдыхал носом, явно, чтоб «сохранить лицо».              Дозорные шипели…              — Слушайте, давайте без истерик, да? Дышите поглубже, ровнее… — продолжал я издеваться, но то ли им надоело, то ли они, наконец, начали брать эмоции под контроль, однако действительно задышали шумно. — Я, конечно, понимаю, что вы перенервничали, ведь никак не ожидали, что на ваши судьбинушки офицеров дозора, тихо служивших в небольшом подразделении вдали от боевых действий, свалится такое несчастье, как самый главный монстр всех монстров собственной монструозной персоной и предложит сесть и разговоры разговаривать вместо того, чтоб сразу вас кокнуть, избавив от страданий бренного и скучного бытия. Но жизнь штука непредсказуемая и не слишком справедливая, что поделать?! — развёл я руками, снова усаживаясь на стул и обратно на стол закидывая ноги. — Зато будет чем внукам хвастаться.              — Много о себе возомнил, — фыркнул осипло контр-адмирал, делая длинный выдох. У него отчётливо дёргался в нервном тике глаз… Прямо как у меня, когда мои пираты, революционеры и прочие ублюдки, доводили. Я даже как-то… сразу проникся к нему. Не симпатией, но сочувствием, что ли? Только жалеть всё равно не намеревался.              — Вот именно! — покладисто согласился я. — Я всего лишь очередной пират — незачем вам, болезным, так нервничать. А то, того и гляди, совсем свою репутацию похороните.              Дозорные мрачно зыркали на меня из-под форменных фуражек с откровенной ненавистью, но, похоже, уже поняли, что проще мои шуточки игнорировать, чем со мной спорить. Контр-адмирал сделал ещё пару-тройку шумных вдохов-выдохов и, наконец, расслабился на стуле, кивая сопровождавшим его людям на свободные столики. А потом, подумав, попросил себе крепкого кофе у хозяина таверны.              Не иначе, как чтобы сохранять здравость рассудка в трудных рабочих условиях, хе-хе.              Он, конечно, завалил меня кучей уже гораздо более конструктивных, но совершенно бесполезных вопросов. Конструктивных, потому что они были логичны для дозорного, вынужденного контролировать пирата. Бесполезных, потому что я мог лгать, а потому задавать их было всё равно, что молчать.              Что я забыл на острове? Как я на него попал так быстро, если всего несколько дней назад меня видели на другом острове, а между ними полторы недели пути? Что я задумал? Кто мой пацан, откуда, почему водился с «демоном»? Где прячется моя армия? Куда я планирую нанести удар? Почему посмел начать войну? Куда дел шляпу? И даже почему обстриг волосы?              Я, конечно, смеялся. Мол, я дьявол, который может быть одновременно всюду, задумал ужасное, страшное, жуткое, а пацан — мой демон-помощник из самого чистилища, а потому волосы его — чистый пепел. И армия моя в аду, готовится к вторжению из потустороннего мира прямо в сердце то ли дозора, то ли в Мариджои… Короче, я веселился, заодно развлекая деревенских мужиков, а дозорные потихоньку постигали, что значили такие понятия, как безразличие, спокойствие и умиротворение.              Причём! Мы так увлеклись этой игрой, что не заметили, как пришло время обеда!              А к обеду, по иронии и смешному совпадению, пеликаны принести свежую, но опять опоздавшую газету. А в ней — я герой, потому что кому-то пришло в ум возмутиться тому, что я не только раскидал несколько тысяч дозорных, но и затопил пустыню. Ну а я что? Привычно и даже обыденно полюбовался своей ехидной физиономией на первой странице и на главном развороте, после чего сунул газету Малышу и вернулся к жрачке — хозяйка готовила очень даже вкусно, и хотя до Санджи ей было как до Луны, всё же, пожалуй, она способна была посоперничать с боевыми коками старика Зеффа, так что ел я с аппетитом и причмокиванием.              Ага, в громогласной тишине.              — Что? — переспросил я между ложками, когда и дозорные, и деревенские мужики дочитали статью, снова уставившись на меня. И пожал плечами: — Да, я ужасен. Как будто вы раньше этого не знали, пф…              — Тысячи… — выдохнул нервно контр-адмирал, наверняка понимая в тот момент особенно чётко, что могло бы быть с ним и его людьми, будь я менее добродушен. Однако прочитанное его не только пугало, но и возмущало, само собой. Иначе бы он не спрашивал: — Зачем?.. — И в вопросе не звучало бы столько не озвученных утверждений, вроде «бессмысленные жертвы», «покалечил столько людей» и прочая-прочая.              — Я был пьян, — снова пожал плечами я.              — Пьян?! — возмутился Малыш тут же, аж подпрыгнув на стуле. — Да ты даже на собственное имя не отзывался!              — Пьян… — как-то невменяемо хмыкнул контр-адмирал, кажется, прослушав возмущения моего мальчишки.              В отличие от мужиков, которые с долей понимания, переглядываясь, ухмылялись, кто в кулаки, кто в усы, кто в кружки.              — Да, я был пьян, — невозмутимо повторил я. — А твои товарищи хотели этим воспользоваться и то ли травануть меня пытались, то ли усыпить, чтоб потом взять «тёпленьким». Только они, как и ты, меня недооценили, а их отрава подействовала на меня явно не так, как они рассчитывали. Неужели ты думаешь, что я спустил бы такую грязную подлость с рук? Пф-ф, — снова фыркнул я, тут же сунув в рот последнюю ложку неплохого супчика, поданного мне к стейку. Пару минут я усиленно работал челюстями, чтоб оный разжевать, а потом, сглотнув, и почти тут же смачно рыгнув — мог и сдержаться, но не хотел — удовлетворённо откинулся на спинку стула. — Мне плевать десять вас человек или пятьдесят тысяч — добровольно я вам не дамся. Однако, заметь, все твои товарищи на этот раз живы, хотя за угрозу жизни Королю Пиратов…              — Почему ты сохранил им жизни? — спросил кто-то из местных завсегдатаев, перебивая.              Я закатил глаза.              — Да потому что не люблю лишних жертв, что бы там обо мне в газетёнках не писали. Не люблю и всё, — фыркнул я в очередной раз. — Хотите верьте, хотите — нет. Но представьте, что было бы с миром и с каждым из вас, если бы я действительно был таким, каким меня описывают. По-моему, это забавно, — усмехнулся я, не скрывая безразличия — плевать, что обо мне кто думает и пишут, просто иногда это можно было использовать, а иногда это вызывало сложности, а потому раздражало.              Но собравшихся людей мои слова задели — они задумались, возможно, как я надеялся, осознавая, что газетам не всегда можно было верить.              — А пустыню зачем топил? — спросил кто-то из дозорных спустя несколько минут тишины.              — Мы пришли в город на рассвете, — пожал плечами я, на миг зажмурившись и вспомнив тот вид, который поразил в самое сердце. — Вы, наверное, знаете — в лучах восходящего солнца его стеклянные башни сверкают, как самые настоящие бриллианты, отбрасывая блики на море золотого песка. Это настоящее чудо, зрелище, которого нигде больше не увидишь в нашем мире. — Я покачал головой под смешок Малыша. — Но каково же было моё разочарование, когда, изнутри чудо оказалось грязным и пыльным местом, в котором и дышать нечем, и любоваться. Я просто исправил эту несправедливость и сделал то, о чём люди не озаботились — провёл генеральную уборку и помыл окна, чтобы бриллиант мог сверкать ещё ярче.              Народу… нечего было сказать. Кажется, они пытались понять, шутил я или нет, а если не шутил — осознать такую вот реальность, в которой пьяный король пиратов мог затопить пустыню просто, чтоб помыть окна.              Я хихикал.              Но не Малыш, нет. Он не мог не вставить своё ворчливое слово:              — А то, что при этом, наверное, каждый житель города успел распрощаться с жизнью, уверенный, что утонет — это пустяк.              — О, а ты на меня до сих пор дуешься за пьянку, да? — насмешливо покосился я на него, хотя и понимал, что не из-за количества выпитого он злился, да и вообще не из-за того, что я пил, а из-за того, что меня пытались отравить, а когда я отключился — он, оставшись один, не знал, ни что со мной, ни что делать. Короче, из-за испуга он это. От свалившейся на него ответственности.              Чтож, рано или поздно с этим сталкивался каждый. И потихоньку взрослел.              — Ничего я не дуюсь! — фыркнул пацан возмущённо. — Просто ты пропойца, каких ещё поискать, — отворачиваясь от меня и надменно вскидывая подбородок, проворчал он.              Я убрал ноги со стола, повернулся к нему и подпёр кулаком щёку.              — О, а ты многих пьяниц видел на своём веку, как я погляжу, и понимаешь в этом толк, да? — с иронией полюбопытствовал я. Малыш тут же нахохлился, прекрасно зная, что опыта у него в этом вопросе практически и не было, а потому и любое обвинение из его уст звучало громко.              — Какая разница, если ты постоянно что-то пьёшь?! — буркнул он.              Я скорчил серьёзную мину и протянул лапищу к его голове, чтоб взлохматить волосы и заметить:              — Ну, такому Малышу, как ты, ещё рано понимать развлечения и увлечения таких взрослых дяденек, как я…              — Я бы до такой разгульной жизни всё равно не опустился бы! — вскинулся он с новой волной возмущения, отталкивая мою руку и складывая собственные на груди.              — Ну, пока да, но какие твои годы. Успеешь ещё понять… — был уверен я, вспоминая себя не только в его возрасте, но и постарше, даже уже после выхода в море.              — Ни за что! — отрицал он.              — Бе-бе-бе, ты ещё такой малыш… — насмехался я, глядя на нахохлившегося недовольно пацана.              И как же чертовски хорошо понимал Шанкса в тот момент… Я ведь тоже кричал «никогда» пьянству под ржач пиратов Красноволосого. Но стоило оказаться у Дадан, познакомиться с братьями… Всякое бывало тогда. А потом стоило заиметь флот, как меня вообще понесло. И даже не в нервах было дело — вовсе нет. Просто без выпивки было хорошо и с выпивкой было хорошо, но по-другому, и это «по-другому» мне тоже по-своему нравилось.              А нервы… Чтож, иногда даже мне хотелось забыться.              Малыш этого не понимал. Пока что. Но я был уверен, что поймёт и очень быстро. А пить… Я решил, что его научу. Потому что лучше под присмотром, чем один и с горьким опытом неизвестных последствий.              А вот мужики деревенские, да и дозорные тоже, понимали меня уже сейчас, а потому усмехались по-доброму.              Однако поток вопросов на том не иссяк. Напротив, и дозорные, и народ смекнули, что у меня много чего, любопытного им, можно выспросить, и я не поленюсь ответить. Правду скажу или нет — то было делом десятым: им просто было интересно, что я мог сказать. Ну они и интересовались… Тем, что знали из газет. Какими-то сражениями, приключениями, о которых писали, людьми. И в какой-то момент уже после обеда этот опрос превратился в почти обычные посиделки пиратов… Ну, точнее пират был один, но и его одного хватало, чтоб его рассказы и байки слушали, чуть не разинув рты.              А я же как? Я давненько уже, когда на меня наезжали вопросами в духе «почему напал на тех-то тогда-то», перестал оправдываться как-то вроде «у меня накама украли, что я должен был делать?!» Нет. Я теперь рассказывал обстоятельно, с самого начала. «Прибыли мы, значит, на остров. А там… » Так, повествуя о нападении на Эниес Лобби, я сначала восторгался необычностью Вотер-7, потом возмущался поступком Робин, потом — будущего накама Френки, упоминал о покушениях на Мэра… Но, конечно, упускал ту часть, в которой нападения на него совершались из-за того, что он тоже был учеником плотника, построившего Оро Джексон — корабль Гол Д Роджера, создавая впечатление, что нападали на Айсберга, потому что он, как мэр, мог владеть чертежами оружия. Ну, чтоб Айсберга лишний раз не подставлять. Потом не забывал упомянуть аквалугуну, мощь гигантской волны, смывающую многоэтажные дома, и то, как плотник Галлей-Ла Паули отговаривал нас, Мугивар, от «безумия», за что много времени спустя был обвинён в пособничестве и чуть не был казнён Морским Дозором. Ну и про Эниес Лобби, конечно, говорил, рассказывая о властолюбивом идиоте, командовавшем СП-9, и о страшном оружии, которое дали ему в руки — о золотой ден-ден-муши, призывавшей «Вызов Пяти»… Трагичным низким тоном со вкусом и расстановкой я говорил о том, как ядро за ядром беспощадно и безжалостно остров Вечного Дня с тысячами ещё живых дозорных и агентов Мирового Правительства расстреливали свои же; как осколки дерева, камня, металла секли, превращая в решето, в развалины, всё вокруг; как кровь лилась рекам под крики умиравших людей… А мы, те, в кого должны были целиться, сражались с кучкой дозорных так близко к бортам линкоров, что расстреливать пушками нас было бессмысленно. И заканчивал я говорить тишиной, которой, совсем не наигранно, отдавал дань уважения тем, кто погиб там… А потом… Потом свистящим шёпотом рассказывал легенду о духах кораблей и о Мэри, моём дорогом Мэри, который пришёл, чтоб спасти свою любимую команду. Говорил о радости и счастье от того, что выжили и накама спасли, а потом с неподдельной болью, исказившей лицо, с дорожками слёз на щеках о прощании с накама, с домом…              В обычной для таверны полутьме, едва ли разгоняемой светом из маленьких окон и от масленых светильников, в могильной тишине, я говорил так, что слушатели с большими глазами, перед которыми явно стояли живые картины моих историй, вздрагивали, покрывались мурашками, задерживали дыхание, а потом выдыхали судорожно. И боялись пропустить хоть слово…              Что и сказать — я поднаторел в искусстве травления баек. Голос-то у меня всегда хорошо был поставлен любимым дедушкой, да и красноречия я, мягко говоря, не был лишён. Ну а став капитаном команды, а потом и флота, Йонко и, в конце концов, королём, я был вынужден говорить так много, рассказывать что-то или пояснять так часто, что действительно научился играть голосом и делать паузы именно там, где надо, чтоб слова казались весомее, а их смысл играл на струнах сердец и душ. И, конечно, пользовался этим — какой пират не любит рассказывать байки, особенно когда они — быль, особенно, когда эмоции были не поддельными?              Даже когда стукнула полночь — расходиться никто не хотел, ни дозорные, ни деревенские мужики. И просили ещё историй, рассказать хоть что-нибудь, тихонько обсуждая между собой уже услышанное. А у меня, конечно было много историй, коротких и длинных, своих и чужих, так что…              Утром следующего дня… А точнее ближе к обеду — спать-то мы с Малышом прорывались чуть ли не боем и уже глубоко за полночь, поэтому и дрыхли долго — обнаружилось, что к хозяевам таверны из города вернулась дочь. То ли её достигли слухи о госте (обо мне), то ли просто то совпадение было. Хорошенькая она была. Блондиночка с пышными формами, но тонкой талией, пухлыми губками и выразительными голубыми глазами. Прелестная. Но, когда мы спустились из комнат в харчевный зал, она, прошерстив пару раз туда-сюда, разнося заказы уже собиравшимся потихоньку мужикам и офицерам дозора (тоже уже сидевшим за столиком, но без свиты рядовых и в штатском, видимо, решив за мной бдеть по приказу или по личной инициативе — я не интересовался), кинула на меня несколько заинтересованных взглядов, ненадолго исчезла, а потом вдруг объявилась в настолько откровенном платье, что испортила о себе всё впечатление мгновенно. Но, не замечая этого или не задумываясь, начала… Я даже не знал, как назвать её действия. Выплясывать вокруг меня? Выделываться? Всё норовила то наклониться слишком сильно над нашим с Малышом столиком, открывая через вырез платья широчайший обзор на полушария грудей, то, намеренно что-то уронив на пол, нагибалась, открывая обзор уже на задницу, то выгибалась… Смотрели на её выкидоны многие с удивлением, папаша за барной стойкой тоже морщился да и мать на кухне ворчала, погромыхивая посудой — люди не слышали, но не я.              Ну а я смотрел на это, смотрел, да и не выдержал — усадил её к нам за столик и прямо спросил, за что она так ненавидит родителей и деревню, что желает им ужасной смерти. Она, конечно, не поняла, о чём я, и пришлось напоминать о том, кем я был для мира, и о законах, по которым за связь с пиратом, более того с худшим из них — буквально врагом Мирового Правительства номер один — смерть ждала не только её, но и всех, кого она любила. Пришлось чистосердечно солгать — чтоб не обидеть — что будь всё иначе взял бы её прямо на столике, за которым мы сидели. Но в той реальности, в которой мы жили, ей лучше было бы прекратить меня провоцировать, одевшись приличнее.              Девчонка, конечно, испугалась, убежала и долго не показывалась, не зная, что её отец в благодарность за счёт заведения поставил мне своего эля, а я салютовал ему кружкой. А народ, и, в особенности, дозорные, снова удивлялись — мол, почему я поступил так, пират же, какое мне дело до…              Пф-ф, как будто не слышали мои истории накануне.              И я на них посмотрел-посмотрел и решил, что они безнадёжны.              — Идиоты, — заключил я. — Вы все. Поищите в газетах ваших любимых, что ли, статьи о том, как я до гражданских девок домогался или простых людей убивал. Хотя бы одну статью найдите. А когда не найдёте — мы, пираты, поржём над вами от всей души. А то, видите ли, какое странное дело — Мировому Правительству выгодно писать о том, что пираты насилуют и убивают всё, что шевелится. Ну, чтоб привлекать людей и финансы на ведение борьбы с нами, — пояснил я с усмешкой. — Но они почему-то такие статьи не пишут. Почему?              — Не хотят пугать население? — тут же предположил контр-адмирал.              Я с иронией покосился на него:              — Ты сам-то в это веришь, дозорный? То есть, по-твоему, тот факт, что мы с моим старпомом не так давно размазали в тонкий кровавый слой шестьдесят тысяч дозорных — это население не испугает, да? — даже хохотнул я, спрашивая риторически.              — А это правда? — тут же уцепился за тему мужик из местных — был один такой среди них, уже в возрасте, со смешной круглой бородой, но с горящим взглядом. Нет, не из тех, кто мечтал о приключениях. Но из тех, кто не утратил интереса к жизни и веры во что-то большее, что ли? Ну, я так понял — он не боялся меня спрашивать прямо и не спешил делать выводы, а истории мои слушал с пониманием и улыбкой. И вроде, как и все, он мне не доверял, побаивался, но не испытывал предрассудков — относился как к человеку, что ли?! Ну и потому не боялся спрашивать. В этот раз. Видимо, потому что я сам затронул тему.              — На удивление, да, — пожал я плечами, украдкой глянув на мужика. — Мы с Зоро действительно это сделали. Заметьте, — важно поднял я палец, осмотрев собравшихся, — я этого не отрицаю. Но зато почему-то утверждаю, что число гораздо меньшее — десять тысяч дозорных и агентов Мирового Правительства в Эниес Лобби — уничтожил не я. Странно, правда? — хохотнул я, бессовестно задавая вопросы, которые должны были вызвать… вопросы, и пробудить мышление, а ещё — недоверие к газетёнкам.              И зал молчал напряжённо под моё хихиканье.              А я допил кружку эля и решил, что мне мало, а потому поднялся из-за столика и рухнул на сидение возле барной стойки, улёгшись на оную грудью. Налить мне ещё я попросил взглядом. И налитое я успел ополовинить, прежде чем дозорный снова спросил:              — Почему ты не убил тогда тех дозорных, которые напали на вас в стеклянном городе?              — Ты неправильно задал вопрос, — фыркнул я, причмокивая и тыльной стороны руки вытирая с губ пену. — Нужно спрашивать, не почему я оставил кого-то в живых — у любого нормального человека мотивы этого не должны вызывать вопросов, не находишь? — снова риторически спросил я. — А вот чем я руководствовался, когда решил безжалостно расправиться с шестьюдесятью тысячами дозорных — это куда интереснее. С одной стороны, это понятно — они были мне врагами. Но, с другой стороны, когда я убиваю одних, вроде бы без причин, а потом внезапно оставляю кого-то в живых — это должно наводить на мысли о том, что есть разница, а значит, и причины, по которым у кого-то при встрече со мной нет шансов на выживание, — немного нетрезво рассуждал я, впрочем, вполне осознано пытаясь навести на мысли. — Скажу прямо: причины и правда есть. Только они вам не понравится.              — Какие могут быть причины для такого кровавого побоища? — усомнился контр-адмирал. Глуповатый всё-таки, раз не понимал, что как раз-таки от того, что побоище было столь кровавым, у него не могло не быть причин. — Ты вообще понимаешь, насколько это… бесчеловечно вот так расправляться над врагом, словно мясорубка?..              Я отвернулся от зала, уткнувшись взглядом в стеллаж за барной стойкой с каким-то пойлом. И не был уверен, что хотел озвучивать мотив, но… Но я всё-таки рассказал о том, что Мировое Правительство с помощью Вегапанка ищут управу на мою силу, и кое-чего в своих экспериментах им добиться удалось, только ценой стали свобода воли и жизни дозорных.              — Мы думаем, что они были списанные, проштрафившиеся, а может, обманутые добровольцы. Я не знаю, — признал я, думая о том, что было бы неплохо и это выяснить — для планов внедрения пиратов пригодилось бы.              О том, что это была хорошая ловушка для меня и Зоро, я тоже сказал. Не скрыл ни сговора Мирового Правительства с Тичем, ни даже собственной контузии, последствия которой, благодаря крови демонов, давно исчезли. И даже то, что удары на мои штабы должны были быть нанесены как раз, пока я увлечён боем, просто что-то пошло не так.              — Они, те шестьдесят тысяч человек, не прожили бы дольше двух-трёх недель. Но, если бы мы с Зоро их не уничтожили — Мировое Правительство кинуло бы эту силу на тех, кто не смог бы с ней совладать. На какое-нибудь непокорное им королевство в назидание другим. Они ведь делали так уже, уничтожали целые королевства, которые считали для себя опасными, — хмыкнул я и перевёл взгляд в кружку с элем, чтоб выпрямиться, снова повернуться полубоком к залу и осмотреть людей, а потом холодной усмехнуться: — Хотите верьте, хотите нет, но я не мог поступить иначе.              Я выдохнул и залпом допил остаток эля, игнорируя воцарившуюся многозначительную тишину в харчевне.              Больше меня ни о чём спросить в тот момент не посмели. К счастью.              А я… с эля меня развезло, но всё ещё как-то… недостаточно. Перед внутренним взором то и дело мелькали лица людей, похожих на зомби, и та кровавая грязь, в которой ноги утопали по колено. Не передать словами, как хотелось избавиться от этих воспоминаний. Не потому, что они вызывали какие-то там чувства или были тяжёлыми, а потому, что тошнота подкатывала к горлу.              Однако мне с этим предстояло ужиться и жить.              Я вздохнул, глянул на стеллаж и… попросил притащить мне несколько соков и алкогольных напитков. А когда удивлённый и скептически настроенный хозяин это сделал — принялся бодяжить коктейль, которому меня кто-то научил в очередной массовой пьянке — я даже не помнил, где, кто и в каких обстоятельствах. Только рецепт и эффект от него. Забористый такой: выпил — и отвалился под лавку в блаженное слюнепускание. Ну, если всё сразу, конечно.              И вот намешал я бурды, отлив немного в стопку хозяину — чтоб попробовал и оценил по достоинству — ну и сам отпил, вздыхая. В голове крутилась мысль о том, что деревенька мне начала наскучивать, а значит, пора было честь знать, может быть, в поисках какого-нибудь приключения.              Чтож. Это была глупая, абсолютно пьяная, ошибочная мысль. Почему? Потому что я ведь знал же, прекрасно знал, как мир реагировал на мои мысли о скуке и приключениях, но… В тот момент даже на полмгновения не вспомнил о этом.              Так нужно ли удивляться тому, что стоило мне выпить чуть больше половины пивной кружки бурды и совсем пьяно расползтись по барной стойке и стулу, опираясь на которую тоже едва стоял на ногах пьяный хозяин — а ему хватило и стопки — как в таверну ввалилась бандитского вида компания.              Ну то есть, я мирно сопел, пребывая в реальности лишь самым краем сознания, в основном занятого какими-то спонтанными болтавшимися отрывочными мыслями. Хозяин таверны привалился рядом, наверное, на двадцатый раз механически протирая тряпкой одну и ту же кружку и то и дело пытаясь промычать что-то о каком-то рецепте, который я якобы знал и который он хотел. Аншлаг тихо охреневал от незаметно допившихся до почти свинского состояния Короля Пиратов и хозяина, а кое-кто из них тоже желал попробовать коктейльчик. Малыш жаловался на меня и мои запои благодарно слушавшим его нытьё дозорным. Мир приятно покачивался и крутился, как Санни на нестабильном ветру…              Ну знал я, что кто-то там приближался к таверне целой компанией. Но какое мне было до этого дело? Пф-ф…              И вот они вваливаются, на миг замирают на пороге, когда осознают, что в таверне многовато народу. Но это их не смущает, и они покровительственно и нахально осматриваясь, прутся к барной стойке. Напрягается дозорный, как и все завсегдатаи… То ли знают компанию, то ли внешний вид им не нравится. Компании это, конечно, пофиг. Их главарь наваливается на стойку и требует у хозяина, кажется, лучшее пойло. Хозяин, заплетающимся языком, но даже с некоей агрессией — не иначе как пьяной — требует деньги вперёд. Главарь пришедших что-то возражает. Завязывается… Ну не спор, но напряжение.              А я что? Я полулежу рядышком, весь расслабленный, невменяемый, думаю о чём-то приятном, о море — мне хорошо. Но больно уж звук раздражает. Не сразу, постепенно, он начинает сбивать меня с приятных мыслей о том, как по волне р-р-раз… А звук противный такой, скрипучий, пахнет не наглостью даже, а надменностью — голос главаря. Он снова и снова повторяет что-то, кажется, даже угрожает. А мне пофиг на него и на его проблемы. Он просто мне мешает. Ну я и повернул лицо к происходящему, чтоб непослушным языком и связками горла попросить:              — Слуш, приатль, не порть ува-ажмым лю… ик… дям настр-р-роение, па-амалчи, а?              Компания, будто только что меня заметив — хотя, возможно, так и было — резко повернулась лицами в мою сторону. И… похваталась за оружие, напрягаясь.              — Король Пиратов? Что в этом захолустье… — начал было главарь. Я закатил глаза, изнурённо вздохнул и… дальше его не слушал, допив разом остаток моей бадяги. Зрение почти тут же расфокусировалось, и мне стал пофиг уже и голос до того момента раздражавший. А перед внутренним взором внезапно возникло хитрющее лицо Рейли, который, что-то мешал в стакане, приговаривая: «поверь, племянник, тебе, королю, это знание пригодится, потому что докучать тебе будут все, кому не лень…»              Главарь и его компания что-то там говорили, кажется, даже наезжали на меня, наверное, опять не воспринимая всерьёз. Что-то пытался сказать хозяин, с удивлением помалкивали мужики и дозорный... А эти что-то говорят и говорят. И, видимо, в какой-то момент, возможно, правая рука этого, скорее всего, бандита, попытался меня ударить… Наверное. Я ведь не был уверен. Я просто инстинктивно отклонился и… меня, конечно, повело, мир закружился особенно сильно, и я съехал на пол, лишь чудом не вырубившись. А пол меня вполне устраивал — сухо и лежать удобнее, чем на стуле.              Но, кажется, это не понравилось Малышу. Я его и различал-то с трудом, но чётко чувствовал, что это — он. Ну, как ощущают своих людей. А он… возмущался и верещал, но не на меня, а на бандитов. Но и на меня тоже, потому что я… не защищался. А это что-то царапало во мне, в нутре, в душе — я не знал. Только чувствовал дежавю, а ещё — что трезвею.              Голоса стали различаться, принадлежать разным людям. Одни говорили что-то о размазне, хиляке, преувеличенной славе, другой, Малыша, говорил про величие и мудрость. Я тряс головой — чушь какая-то. Но яснее не становилось — только крики нарастали, а ещё запах раздражения и угрозы.              А потом возопила Воля Наблюдения, раздался грохот — моего Малыша «убрали с дороги». Щёлкнул предохранитель пистолета, и я вдруг резко и чётко увидел направленное на меня дуло, и пальцы, что уже сжимались на спусковом крючке. Но… меня загородила тень.              Я протрезвел меньше, чем в долю секунды прежде, чем в оглушительной тишине раздался громоподобный хлопок выстрела старомодного, шумного пистолета. Задребезжали стёкла в окнах таверны, лопаясь и со звоном осыпаясь на стремительно с треском покрывавшийся инеем пол. Кто-то судорожно хватанул воздуха в грудь, кто-то передёрнулся от холода, но никто не мог произнести ни звука. Помещение заполнял ужас — им пах почти каждый живой.              Я медленно выдохнул, с хищным прищуром уставившись на ублюдка, и, задвигая своего пацана за спину, плавно опустил руку, чтоб звонко поставить пойманную пальцами пулю на барную стойку и оскалиться.              — Сказал же тебе — не порть мне настроение, — низким, рычащим, не совсем человеческим голосом напомнил я. И проигнорировал внезапно коснувшееся сознания ощущение родного, привычного присутствия.              Тут же взметнулись в воздух руки с пистолетами, и звуки новых выстрелов взорвали тишину.              Чтобы я хохотнул под тяжёлый, дробный, но глухой из-за инея, стук пуль, падавших из моих разжатых кулаков на пол.              — Так ты действительно… — побелел от ужаса очередной главарь, отшатнувшись, но, то ли поскользнувшись, то ли запнувшись, рухнул на спину и попытался отползти.              Я выпрямился, гордо вздёргивая подбородок, и, чувствуя вновь проявившуюся тяжёлую корону на голове, усмехнулся:              — Да, я «действительно». А вот ты, — ткнул я в него пальцем, — наставляя пушку на незнакомца, нажил себе в личные враги не только каждого пирата нашего мира, но и лично меня. И послужной список у тебя, как у покойника: испортил настроение уважаемым людям, напал на заведомо более слабого мальчишку — что вообще недостойно мужчины, но, что хуже всего, ты, ничтожество, напал на моего юнгу, а я не то чтобы прощаю такие поступки, — перечислил я «преступления против Короны» и склонил голову к плечу, с интересом Цезаря, разглядывавшего трупы своих подопытных мышей, уставившись на бандюка. — Что будешь делать? — даже полюбопытствовал я. Лица бандитов передо мной бледнели.              Но, отвлекая от разборки, раздался хорошо знакомый голос:              — Развлекаешься, мой король? — с каким-то внутренним удовлетворением то ли спросил, то ли констатировал он.              — Зоро, — выдохнул я, улыбнувшись и повернувшись к нему лицом.              Бандиты, конечно, воспользовавшись тем, что я отвлёкся, тут же подорвались на ноги и свинтили из таверны. Я оценил — неплохая реакция — и разочаровано вздохнул: бегать за ними было лень, да и как-то не по статусу, что ли? Но, поискав глазами решение, наткнулся на Зоро, с любопытством осматривавшегося в харчевне…              — Раз уж ты тут — прокляни их как-нибудь, — повелел я. Зря, что ли, он объявился, верно? Почему бы его не использовать?!              Зоро, на миг растерявшись, а потом ещё на миг задумавшись, крикнул вслед сверкавшим пятками бандитам:              — Не упадите там…              Почти тут же раздался вскрик, звук падения, ругань. Откуда-то появился и стал нарастать гул и грохот… камнепада? Таверна мелко затряслась, закачались светильники, пошло рябью масло в них и пойло в кружках, задребезжала на столах посуда и ещё что-то… Ну, как при землетрясении. Отдалённо, сквозь шум обвала, мы услышали множественное «а-а-а-а» и… вскоре всё смолкло, и только отдельные мелкие камни ещё скакали, спеша скатиться вниз по склону к шумевшему морю…              Я всеми своими чувствами, не выходя из заведения, обозревал обрыв, образовавшийся на месте сползшей в море части высокого берега… Ну и уставился на своего старпома с укором:              — Я вроде не просил их убивать.              Он пожал плечами:              — Ничего лучше в голову не пришло. Да и, судя по тому, что я увидел и услышал, и по… — он шаркнул ботинком по всё ещё покрытому инеем полу, прекрасно зная, что не так-то просто меня было довести до состояния, в котором я непроизвольно пускал в ход свою силу, — они заслужили смерть и без покушения на жизнь моего Короля. А они на неё покушались.              Я вздохнул, закатил глаза и… засмеялся: Зоро был в своём репертуаре, а я…              — Как же я чертовски рад тебя видеть, брат, — шагая к нему, приобнимая и хлопая по плечу, выдохнул я.              — А уж я-то как рад видеть тебя вживую, а не слышать шизофренией в башке, — хохотнул он. От него тоже пахло облегчением и удовлетворением. Он был рад, если не сказать счастлив, и меня видеть, и выбраться из штаба. Выглядел при этом замученно — синяки под глазами, бледность, как будто бы даже испарина на лбу. Что привело его? Может, что-то почувствовал, например, угрозу мне, а может, просто так совпало, что он объявился вовремя. И был бесконечно рад услышать что-то, что его отвлекло бы от забот — я не предполагал, я знал это точно — услышать что-то новое. — Расскажешь, что тут творится? — спросил он, игнорируя весь ошеломлённый народ, что толпился в харчевне, занимая все свободные места за столиками, и, кажется, не поспевал осознавать происходящее, а может, просто потрясённый, например, моим представлением или явлением перед их светлыми очами врага Мирового Правительства номер два.              Впрочем, я людей тоже игнорировал.              Кивнул Зоро на свой столик, а сам достал очередной мешочек с золотом из клети, который сунул хозяину. Взглядом спросил, в порядке ли он — а он, похоже, не особо протрезвел, что, вероятно, было одной из причин конфликта с бандитами. А когда тот уверенно кивнул — пояснил, что деньги, которые сунул ему, за стёкла, сломанную мебель — стул, в который кинули моего Малыша, а ещё за выпивку: попросил нам с Зоро сразу принести небольшой бочонок, если таковой найдётся, или любую большую тару, чтоб не гонять его, а самим наливать. А закончив с этим — вернулся за столик, где уже ждал Зоро, снова закинул ноги на этот раз на свободный стул и усмехнулся в ответ на вопросительный взгляд:              — Ну, в общем, рассказывать нечего, — развёл я руками, и тут же пальцами одной из них зарываясь в уже привычно короткие волосы, чтоб дёрнуть себя за них. — Ты же меня знаешь, я, когда мне скучно, даже если просто соберусь выпить, нахожу приключения… Короче, я и сам не знаю, что тут происходит!              — Выпить? — почти перебил меня один из самых говорливых и смелых мужиков как-то нервно, но и довольно. — Да ты же был вусмерть пьян, слюни пускал…              — Не, не может быть, — фыркнул его приятель скептично. — Притворялся, не иначе — невозможно так быстро протрезветь!              — Он же Король Пиратов, а по слухам — дьявол, — тихо добавил ещё один парень помоложе, но всё равно, наверное, на десяток годков старше нас с Зоро.              Мужики зашумели, обсуждая произошедшее… А точнее моё состояние и то, насколько я в действительности был пьян. Зоро, вскинув брови, уже обе, насмешливо смотрел на меня, взглядом требуя пояснить.              — Мне было скучно, и я намешал себе коктейль по рецепту Рейли. Когда пришли эти — я уже успел глотнуть, — пожал я плечами. У брата тут же отпали все вопросы к моему состоянию — он же прекрасно знал, на собственной шкуре, как действует бурда, приготовленная по рецептам моего дядюшки, которых у него было просто несусветно-огромное количество.              — Дегенерат, — комментируя мои «злоупотребления», буркнул Малыш слово, недавно вычитанное в какой-то книге. Он неловко покосился на нашего старпома, но всё же подсел к нам. А я… смотрел на него и усиленно пытался игнорировать чувство дежавю и вопросы, появившиеся то ли к судьбе, то ли к жизни. И надеялся. Надеялся, что…              Не могло же идти всё, как тогда, когда я и Шанкс…              Но… я, кажется, уже назвал его своим юнгой, да?              Благо, что долго сидеть наедине с мыслями не пришлось: хозяин таверны принёс бочонок эля. А Зоро, косясь на привычного для него отсутствовавшего в себе меня, спросил у местных, что, собственно, произошло. Ну мужики и начали наперебой рассказывать. Да эмоционально так, споря друг с другом, что сразу становилось ясно — эмоций они натерпелись, а потому теперь спешили ими поделиться.              И, конечно, они подтвердили мои выводы — это были типичные бандиты с типичным для них предсказуемо-скучным поведением: найти слабую деревню, прийти и угрозой и силой начать качать права, будто они тут хозяева, никого не выпуская, чтоб подмогу не привели. Оказалось даже, что шайку местные знали — они были в розыске, и главарь стоил сколько-то там десятков миллионов белли. И запугивать он приходил не впервые. Только в прошлый раз обошлось унижением и необходимостью заплатить дань — обычные работяги, рыбаки и скотоводы, с ними не справились. Потому они так напряглись при появлении бандитов.              А ныне вздыхали с облегчением и поздравляли друг друга с избавлением.              Мы с Зоро слушали молча… Ну как молча? По мысленной связи мы, конечно, это комментировали очень активно. А я так ещё и пояснял отдельные детали. Но зачем наши выводы озвучивать?              Вслух я решил заметить только одно:              — Одного не понимаю: бандиты по наглой посередь бела дня не впервые, — особо выделил я, — приходят к мирным жителям, угрожают расправой, грабят. Так куда смотрит дозор? Или вы только с пиратами воюете? — ехидно поинтересовался я, прямо глядя на контр-адмирала. Пусть он сидел в гражданской одежде, но оставался дозорным, ведь так?              Все взгляды мгновенно устремились к нему. И под ними он, конечно, стушевался. Весь его гонор как ветром сдуло.              — Я… Я просто… — выдохнул он не вольно, пахну́в неловкостью. Но лучше бы уж молчал!              Я закатил глаза.              — Растерялся, — закончил я за него, фыркая и картинно разводя руками. — Ну-ну. И вот так везде: когда вы мирным жителям нужны — вас нет, а как обвинять этих самых мирных жителей в связи с теми, кто их реально защищает, не по обязанности, а просто по велению души — так вы завсегда. — Контр-адмирал открыл было рот то ли собираясь возмутиться, то ли что-то возразить, но я взмахом руки заставил его замолчать: — Да не оправдывайся. Твою решимость бороться со злом мы сами видели. Тебе стоило бы подумать об этом, а не о том, как я ужасен.              — Но ты и правда ужасен, Лу, — ехидно заметил Зоро, покосившись на меня. — Особенно, когда рот открываешь и начинаешь факты перечислять.              Я хихикнул. Раз. Другой. И не выдержал, глядя на довольную лукавую ухмылку лучшего друга, расхохотался. Местные не понимали, конечно, чего я ржу, но они меня и слышали недостаточно много.              А брат мой, улыбаясь легонько, тем временем разглядывал меня.              — Маскируешься, смотрю? — сделал он, в общем-то, правильный вывод.              — Ну так… Чтоб узнавали не сразу, — отмахнулся я.              Зоро скептично хмыкнул:              — И что? Помогает?              Я важно кивнул, поясняя:              — Здесь такие же люди живут, как в Ист-Блю — им нет дела до разборок, которые происходят на Гранд-Лайн. Газеты они, конечно, читают, потому тех, кто мечтает попасть в великий океан считают сумасшедшими, — усмехнулся я, потому что знал: Зоро помнил, какими были мы сами. — И ни масштаба событий, ни опасность личностей, которые крутятся там, — мотнул я головой в сторону, где находился Гранд-Лайн, — они не понимают. Так что, когда я не в привычных с фотографий шмотках, меня воспринимают просто парнем, который очень похож на того самого, о котором в газетах… Но в большинстве своём они не верят, что я, действительно я, могу запросто, буквально по воле мысли, оказаться в их море, на их острове, в их таверне. — Я обвёл взглядом притихших посетителей харчевни, задержав внимание лишь на хозяине, который, как ни странно, сразу понял, кто перед ним, но… тоже не испугался. Глядя на него, я и продолжил мысль: — А даже если и допускают, что это возможно — думают, что и слава моя, и сила преувеличенны. Всякая шпана же и вовсе, то и дело пытается меня убить, всерьёз рассчитывая, что это им по силам.              Мужики после этих слов дружно посмотрели сначала на пулю, которую я поставил на барную стойку, а потом на те, что всё ещё валялись на полу харчевни. Кто-то из них нервно сглатывал, возможно, даже переоценивая события, свидетелями которых невольно стали.              Но Зоро, конечно, не было до этих пуль никакого дела. Он лишь с пониманием усмехнулся, то ли риторически уточняя, то ли констатируя:              — Как я когда-то бросил вызов Михоуку, думая, что у меня есть шанс?..              — Ага, — кивнул я снова. Мой старпом помолчал, а потом, шумно выдохнув, задумчиво заметил:              — Думаю, это даже хорошо, что в нашем мире так много наивных людей, которые живут спокойной мирной жизнью и знать не знают, что рядом с ними происходит — их беспокоят разве что неурожаи или мелкие бандиты. И какую бы масштабную войну не затеяли сильные мира сего — эти люди, независимо от последствий и результатов, будут жить своей жизнью дальше. От этого как-то… легче, — скривился он.              — Да, ты прав. Это даже… вдохновляет, — согласился я. Мы переглянулись, скривив горькие ухмылки, потому что знали, как хрупок этот мнимый мир, что, стоило на острове появиться интересам тех самых сильных мира — как жизнь местных может просто рухнуть. А уж сколько в мире было тех, с кем это уже произошло, тех, кто каждый день проводил в страхе, а ночи — в ужасе, ожидая то ли расправы, то ли бо́льших бед… Мы видели всё это собственными глазами. Поэтому и молча отсалютовали кружками с элем друг другу и осушили их залпом так, как пили за покойников.              Зоро ещё и откинулся на спинку стула, снова повернувшись ко мне. И, думалось мне, что, когда ухватился за мою новую серьгу в ухе, он просто пытался отвлечься от мрачных мыслей.              — А это что? — спросил он, разглядывая и констатируя: — Женская…              — Это моей мамы, — ответил за меня Малыш. И прищурился ещё так смешно, мол, только попробуйте, вы двое, что-то плохое про мою маму сказать.              Зоро глянул на него, вскинул бровь… опять и ме-е-едленно повернулся лицом ко мне. Я хрюкнул в кружку с элем. Зоро снова посмотрел на Малыша.              — А ты, собственно, кто? — спросил он с подозрением. Пацан вопрос проигнорировал, кивнув на меня, и, не меняя мрачновато-предупреждающего выражения на лице, заявил:              — Мама его моим новым папой назначила.              Я поперхнулся и тут же выплюнул всё, что в тот момент пил, а потом закашлялся. И вот кашлял я, кашлял, а эта мелкая сволочь смотрела, сверкая глазёнками своими светлым, точнее смешинками в них, и я сразу понимал, что он мстил, сволочь.              Зоро, глядя на нас с лёгким прищуром, полным интереса — видел уже существовавшее взаимопонимание, да и привязанность, чего уж, не иначе — и аж присвистнул:              — Ого. Вот это амбиции — подсунуть сыночка Королю Пиратов, — оценил он и тут же беспощадно заржал. — Дай угадаю, ты, известный бабник, опять вляпался в какую-то историю из-за женщины, а та тебя облагодетельствовала?.. — мотнул он головой на пацана.              — Не совсем, — просипел я, откашлявшись. — Но, по сути, верно.              А Малыш, будто смутившись своей дерзости, опустил голову, ткнувшись взглядом в стол, и тихо, практически на грани слышимости, признался:              — На самом деле я ему жизнь свою должен. Дважды. И ещё за маму.              Зоро в очередной раз красиво поднял бровь.              Я усмехнулся, с иронией глядя на мальчишку.              — А это, Зоро, наш новый юнга, — с лукавой улыбкой сообщил я — решение было принято не в тот момент, а раньше, когда задвигал мелкого идиота себе за спину, спасая от пуль, от которых он хотел спасти меня — доказал, что стоит того. А когда пацан резко поднял на меня взгляд, добавил: — Если ты этого хочешь, конечно… Что значит быть пиратом ты уже знаешь, как и то, чем грозит тебе связь со мной. И имей в виду, что тебе придётся потрудиться как никогда в жизни, — наигранно строжился я, предупреждая, — чтобы стать достойным моей команды. Ты ведь понимаешь — желающих оказаться в числе тех, кого я выбрал, очень много, и многие из них и сильнее, и умнее тебя, быть может, и достойнее. Но я дал шанс именно тебе. Так что, если не готов — просто откажись… — уже насмехался я, предвкушая реакцию. Ну и мальчишка не подвёл ожиданий, тут же подскочив на ноги и рыкнув:              — Я ведь сказал уже тебе! Я стану сильнее! — он так пылал решимостью доказать мне, что я не зря его с собой взял, и так бесился от того, что я предлагал ему сдаться, что аж покрывался некрасивыми пятнами, вроде как, свидетельствовавшими о злости. Но он даже пальцем меня ткнул! — Намного-намного сильнее — не разочарую, слышишь?              Зоро смотрел на этот палец, и его брови снова уверенно лезли на лоб от удивления. Не наигранного. Нет, он наверняка понимал, что у мальчишки не особо существовало авторитетов, да и значимость для мира Короля Пиратов он вряд ли осознавал, а это означало, что он просто не понимал в кого тычет пальцем и чем ему это могло грозить. Могло, если бы Королём был кто-то другой, а не я. И Зоро, как я думал, больше удивлялся сложившимся у меня с пацаном отношениям.              — Громкие слова для такого малыша, как ты, — расплылся в ухмылке я, игнорируя палец, но подпирая кулаком подборок. Впрочем, тут же я выпрямился, чтобы начать загибать собственные пальцы, перечисляя, и то и дело бросая насмешливые взгляды на Малыша: — Пока ты просто путаешься под ногами, лезешь в заведомо проигрышные сражения, вынуждаешь тебя спасать и только мешаешь. Чего только стоит твоя выходка сегодня, а? — риторически спросил я. — Мне-то казалось, что ты не глупый пацан, а тебе взбрело в голову, что Король Пиратов, в каком бы состоянии он бы ни был, нуждается в защите такого сопляка, как ты. Даже не знаю, нужен ли мне в команде такой идиот с самоубийственными наклонностями… — помахал рукой я, закатывая глаза, мол, безнадёжен.              Малыш палец убрал, сжимая в кулак, скрипнул зубами и, выпрямившись и гордо вздёрнув подбородок, глядя на меня сверху вниз пообещал:              — Я стану великим пиратом! И ты, Морской Дьявол, ещё будешь мною гордиться, вспоминая за кружкой пойла, которое так любишь, как потешался надо мной, клянусь!..              По коже пробежал холодок чужой очень слабой, но Королевской Воли.              Я прищурился, откидываясь на спинку стула. Ну и смерил этого придурка взглядом.              Королевская Воля…              Зоро мысленно присвистнул.              Я опустил голову, касаясь подбородком груди и прикрывая глаза. Усмехнулся, уже даже не удивляясь тому, как всё складывалось: жизнь, в общем-то, всегда приводила меня к нужным людям… Ну или нужных людей приводила ко мне. И не было ни одной причины считать, что на этот раз всё было иначе.              Ну и после такой демонстрации Воли никаких сомнений у меня уже просто и в помине не оставалось.              — Вот как? — снова усмехнулся мыслям я, вновь поднимая лицо, чтоб взглянуть на Малыша. — Тогда это обещание, Малыш. А мужчина должен исполнять обещания, — напомнил я, глядя мальчишке в глаза и почти спрашивая мысленно, уверен ли он. А он только крепче сжал кулаки и выше задрал подбородок. — У меня есть для тебя кое-что… — хмыкнув, окончательно решился я, стаскивая с шеи клеть, чтоб достать из неё любимую шляпу. — Эта шляпа очень дорога мне. Она — моё сокровище, — качнул я её в руке, нежно касаясь хорошо знакомых соломинок пальцами. Зоро аж рот приоткрыл недоверчиво. — Когда-то она принадлежала моему дяде: Гол Д Роджеру. Он очень её любил, но потом, когда стал Королём Пиратов — передал своему младшему брату, который был в его команде юнгой — Шанксу. — Я вздохнул тихонько. Со шляпой расставаться на самом деле совершенно не хотелось. Она была такой родной, такой привычной, знакомой до последнего изъяна. Я не был готов её отдать, но… каким-то внутренним чутьём знал, что время пришло, что сейчас или никогда. Знал это так же, как знал, что Королём Пиратов стану не потому, что это была моя судьба, а потому, что я этого хотел. И сейчас этот мальчишка, вольно, но и невольно призвавший однажды меня на свою голову, хотел доказать, что стоил затраченного мною на него времени, что не зря я спасал ему жизнь. Я смотрел на него, в глаза, и рассказывал историю вроде бы самой простой вещи: — А много лет спустя Шанкс, уже будучи великим пиратом, передал эту шляпу мне, в качестве символа моего обещания стать Королём, — собственный голос дрогнул, подвёл, но я не пытался этого скрыть, потому что хотел, чтоб мальчишка понимал: шляпа не просто функциональная шмотка, а самое настоящее сокровище, и не только моё. — Теперь я отдаю её тебе. — Я встал и, зажмурившись на миг, нахлобучил мугивару на светлые, почти белые волосёнки, чтоб потом взглянуть под её полы, снова в глаза, и искренне попросить: — Береги её, Малыш. А когда исполнишь обещание — верни мне. Я буду ждать этого дня, понял?              У парня задрожали губы. Он выдохнул и судорожно кивнул, вцепившись руками в полы моей шляпы, которая ныне спокойно венчала его дурную головушку и, к моему величайшему сожалению, совершенно не собиралась от неё бежать. Я тоже кивнул ему, как бы говоря, что его услышал, и вернулся на место за столиком, чтоб в мёртвой тишине, воцарившейся в харчевне снова, в который раз залпом опрокинуть в себя остатки эля в кружке, а потом наполнить её снова.              «Ты серьёзно? Что такого в этом пацане, что ты передал ему наш символ? — спросил Зоро, глядя на меня в упор и не понимая».              «Воля, Зоро, — выдохнул я ему также мысленно, — в нём страшная Воля, из тех, что, может, не как у Д, но способная на очень и очень многие вещи. На великие вещи. Ты ведь и сам её почувствовал».              «Только отголоски, которые могут и не развиться… — то ли не уверено, то ли скептично фыркнул Зоро, кажется, потому что не хотел признавать, что у шляпы его капитана появился новый владелец. — Он ведь даже не Д!».              Тут я усмехнулся, стукнув свою кружку об его.              «Не Д, но никто и не говорил, что только Д можно передать шляпу и волю, — напомнил я и добавил: — Да и Королевской Волей случайные люди не обладают, тебе ли не знать».              «Это правда, — вздохнул он, — но…»              «Историю расскажу», — снова усмехнулся я, физически ощущая его скепсис, боровшийся с верой мне и в меня.              Ну и, конечно, рассказал, не скрывая ничего о том, как познакомился с Малышом и как сама жизнь сказала мне, что его нужно забрать с собой.              Зоро история понравилась, но, прекрасно зная мою, он… не поверил, всё ещё отрицая вероятность того, что такое вообще могло произойти. Но, когда совершенно беспардонно сдёрнул с моего плеча рубашку, чтоб добраться до свежего, хотя уже побелевшего шрама, не мог не выругаться в голос.              — Значит, вот, что с тобой происходило, когда ты сказал, что справишься сам?.. — с пониманием спросил он. Я просто кивнул, не отрываясь от кружки. И тогда уже он, Зоро, усмехнулся, прикрывая глаза и низко опуская голову к груди, кажется, пытаясь принять реальность, к которой уже некоторое время, хотя и продолжая удивляться, совершенно философски относился я. А снова взглянув на меня, он проницательно, но мысленно спросил: — «Он не знает, почему ты его с собой взял?»              Я покачал головой, собираясь пояснить почему, но в тот момент решил подать голос дозорный.              — Парень, — предупреждающе обратился он к моему Малышу, — приняв эту шляпу, ты стал врагом Мирового Правительства, а значит, и дозора, и теперь тебя будет пытаться уничтожить каждый враг Короля Пиратов.              Мой новый юнга откинулся на спинку стула, чтоб лучше видеть дозорного, к которому сидел полубоком, помолчал не меньше минуты, пока все, кто был в харчевне смотрели на него в ожидании ответа, и вдруг выдал:              — И не мечтайте, дяденька-дозорный, эта шляпа теперь МОЁ, — выделил он голосом с каким-то даже упрямством, что ли, — сокровище, и я вам его ни за что не отдам.              Стоило ли говорить, что мы с Зоро, снова переглянувшись, заржали, салютуя младшему накама кружками. А брат так даже выдавил из себя сквозь смех:              — Ладно, Лу, признаю, если парень, не больше, чем полчаса назад ставший нашим юнгой, уже вызывает гордость, то он определённо стоит того, чтоб быть одним из нас. — Тут он сделал паузу, чтоб продышаться и унять позывы захохотать снова. После чего добавил: — Смотрю, он многому у тебя нахватался…              Малыш не очень успешно скрывал довольную улыбочку за стаканом с соком, в который я у всех на виду подлил эля.              — Ребёнка спаиваешь… — проворчал контр-адмирал из своего угла.              — Этот ребёнок теперь накама Короля Пиратов. Без умения пить ему не выжить, — фыркнул Зоро, когда ещё более довольный пацан, не моргнув глазом, выпил сразу половину стакана своего «коктейля» и даже не поморщился.              А ведь это он совсем недавно заявлял, что не опустится до алкоголя…              Я, глядя на него, хмыкнул и пояснил глупым людям, точнее дозорным:              — Лучше научить его пить и знать, что от пойла с ним ничего не случится, что он и свою меру знает, и контролировать себя умеет, а потому в присмотре не нуждается, чем переживать, не глотнул ли он лишнего, пока ты отвернулся, и не совершил ли он глупость какую-нибудь, которая ему жизнь сломает.              — Да за тобой самим пригляд нужен, — проворчал уже пацан. Зоро заржал в голосину:              — Не могу не согласиться — ты чертовски прав, мелочь.              — Так выпьем же за это, друзья мои, — не меняясь в лице, предложил я, с трудом сдерживая хихиканье. Но был доволен, потому что Малыш моему старпому уже нравился — я это чувствовал.              А потом, когда очередные кружки и стаканы мы осушили, я уже представил новому юнге своего старпома, правую руку и так далее и тому подобное, которого полагалось слушаться, как меня, потому что его слово — всё равно, что моё слово. Малыш некоторое время осмысливал сказанное, а потом уведомил, что будет звать Зоро «дядей Зоро», причём в той же манере, в какой я уведомлял самого пацана о том, что буду звать его Малышом. Оскал моего старпома и заявление о наглости он успешно проигнорировал, со смешинками во взгляде заявив, что «отец» — то есть я, конечно — «против не будет».              И ведь я не мог не признать, что засранец мелкий красиво мстил, со вкусом, за то, что я его Малышом-то называл.              Чувствовал, что это скоро станет достаточно популярной в пиратском мире шуточкой, действовавшей мне на нервы — отомстить-то за мои выходки мне мечтали многие, а это была стоящая мстя.              Зоро, конечно, спросил, как нашего юнгу реально звали. Но я, хотя мысленно настоящее имя Малыша ему сообщил, вслух предложил пацану выбрать новое, чтоб ни одной ниточки не вело к его матери, и та хоть чуточку, но была в большей безопасности. Парень, не задумываясь, назвал себя «Рио», пояснив, что так иногда звал его папа. Почему? Он не помнил.              Так он стал известен, как Малыш Рио.              И я уже сочувствовал его будущим врагам, которые явно поведутся на «мягкое» прозвище и недооценят.              Довольный паршивец невинно улыбался…