Счастье писателя.

К вечеру книга была закончена, конец не оправдал ожиданий - всё оказалось слишком хорошо - и Луис вот уже около часа лежал на кровати и крутил в рук карандаш. «Такой красивый, жалко было бы портить его стержень ради написания даже самого прекрасного романа», - это всё, конечно, простые оправдания, и с каждым разом они становились всё более жалкими; сейчас дошло до того, что канцтовары слишком хороши, чтобы ими пользоваться - что за бред? Прижав эту «ужасно красивую, чтобы с ней что-либо делать» вещицу к груди, писатель закрыл глаза и задумался - казалось бы, о чём, он уже перебрал в голове все мысли и расставил их по полочкам, как книги; к сожалению, с каждой сменой положения полки трясутся, а книги падают на пол, так что, Луис может снова копаться в них и в себе, соответственно. «Если жалко портить этот, можно взять другой, более старый и уже исписанный карандаш или вообще ручку», - противоречил он своим же убеждениям. - «Он был прекрасен, как взор милой дамы; он был готов... сплошные драмы. Что со мной такое?» Томлинсон не любил показывать свои чувства - он выражал их в стихах или прозе; но сейчас этот мужчина, лежавший на кровати с карандашом на груди, заплакал - и это заставило его ненавидеть себя ещё больше. Ведь в чём смысл слёз, если, успокоившись, он всё равно ничего не напишет? Пустая трата времени. «Я не могу, не могу. Неужели, это всё? Конец». И тут он вспомнил про письмо своего верного читателя - хотя какие у Луиса читатели, если он ничего не публикует? - и задумался: может, действительно, раз в жизни он позволит себе принять помощь?