Дикий песок

      Бозед хлопотал вокруг, снова ругался и лез Реми в задницу. Тот послушно расставил ноги. Мазь жгла ужасно, но после всего Реми боли не чувствовал. Зато чувствовал, как горит дьявольская метка на шее. В любой стране насильственная метка каралась по закону. Да и добровольно их уже никто не ставил. Современным омегам не нравилось ходить со шрамом на шее.       Такие украшения ставили только в глухих деревнях, где ещё жили по старым устоям. Но даже там альфа и после свадьбы без разрешения не имел на это права. У Хайдара, очевидно, было право на всё.       Хайдар заглядывал на половину омеги, зыркал чёрными глазами, но не заходил. И если утром Реми ещё думал, что есть надежда умолить, разжалобить, то теперь не собирался с ним даже разговаривать. Хайдар для него больше не существовал.       Сидеть с альфой за столом Реми отказался наотрез. Следующим утром Бозед потащил его силой, но Реми не взял в рот ни кусочка — сидел как истукан, глядя в одну точку. Хайдар, теперь такой же угрюмый, как и Реми, ничего не ответил, но больше не заставлял. Реми стал есть у себя.       Бозед перестал на него шипеть, очевидно поняв, что омега для хозяина много значит и даже имеет непонятную власть над ним. Прислуживал молча, хотя и ласковей не стал. Когда нужно было смазать Реми задницу, без слов опрокидывал его на спину и разводил ему ноги.       Когда Хайдара не было, Реми бездумно валялся на подушках, но как только альфа появлялся, выходил и бродил вокруг шатра, лишь бы рядом не находиться. Смотрел часами на горизонт, молясь, чтобы случилось чудо и появились машины, чтобы забрать его. Хайдар поговорить с ним больше не пытался, и со стороны они напоминали супругов, что развелись, но живут в одной квартире. Бозед следил за ним издалека, но уже не пас, как в первый день. Горевшая на шее Реми метка говорила сама за себя: омегу заклеймили и у него есть хозяин. Теперь и глянуть никто не посмеет.       Так прошло несколько дней. Шок от изнасилования прошёл — Реми велел себе об этом не думать. Плохо было и от одиночества. Если бы хоть поговорить с кем, поплакаться в чьё-нибудь плечо. Английский знал только Хайдар, а кроме него к Реми заходил лишь Бозед, который даже знаков понимать не желал.       Но всё же с ним было легче. Бозед приносил из колодца в чане воду, чтобы помыться, и даже мыл сам. Реми сначала хотел забрать свернутую ткань, что была вместо мочалки, и помыться самому, но услышал уже привычное шипение. Бозед вымыл его. Может, и хорошо — старикашка всё делал быстро и сноровисто, Реми бы только грязь и пот по телу размазал.       На половине Реми появился столик, где всегда стоял чайничек с травяным чаем и блюдо с сушёными фруктами. Реми попробовал и выплюнул. Гадость. Хотелось шоколадки, ещё больше — жареной картошки, ароматных, свежевыпеченных булочек вместо ненавистных бобов и лепёшек. Но к чаю он привык.       Ещё появился сундучок с одеждой, и в нём Реми нашёл маленький мешок с принадлежностями для вышивания. В школе для омег его учили вышиванию, и от тоски, чтобы хоть как-то отвлечься, он стал разматывать нитки, и за этим занятием его застал Хайдар. Посмотрел, как показалось, одобрительно, и Реми тут же зашвырнул мешочек в угол.

***

      Реми заметил, что Бозеду помогают. Часто появлялись омеги с кувшинами молока, козьи м сыром и другими продуктами. Приносили топливо для костра, оказавшееся засохшим верблюжьим навозом. Пару дней назад Реми бы передёрнуло, теперь он смотрел равнодушно. Омеги же, приносившие еду, не прочь были поболтать с новым странным юношей. Но английского они не знали и только улыбались и шушукались меж собой.       Но однажды один из омег принёс очередной мешок, скинул его и неожиданно направился к Реми, уныло сидевшему неподалеку. Усмехнулся и на чистейшем английском языке сказал:       — Вид такой, будто к казни готовишься. Пережил бы с моё — сейчас бы не горевал.       Реми изумлённо вылупился. Омега был одет, как все, и, как все, смугл до черноты, но глаза зелёные и тонкая прядь волос, выбившаяся из-под повязки, — цвета тëмного золота.       — Ты не из местных?       — Какой догадливый, — засмеялся омега. — Меня зовут Гиба, а раньше был Джерри. Я уже десять лет тут. В восемнадцать из дома сбежал по миру куролесить. Лучшую жизнь искал. Нашёл, блин! Звать-то как? — спросил он, бесцеремонно плюхаясь рядом.       — Реми… А как ты сюда…       — Меня мои же дружки продали, с которыми путешествовал. Когда сюда притащили, эти целый аукцион устроили, гады, — и Джерри-Гиба кивнул в сторону других шатров. — Догола раздели, щупали. Потом деньги кидали — кто больше. И достался я такому козлу, что папа не горюй! Аширной звали. Ох, я от него натерпелся! Прав ли, виноват — похрен! Он меня просто так бил, для самоутверждения. Властью своей надо мной упивался. А я тогда и языка не знал, не понимал ничего. Потом ещё хуже — я от него забеременеть не мог. Что же он вытворял… А в конце концов связал, вывез в пустыню и бросил.       Реми слушал, затаив дыхание:       — И как же ты?       — Сдох на хер! — засмеялся Джерри, а отхохотавшись, сказал: — Дядя Аширны меня обратно привёз. У племянника выкупил и у себя оставил. Джуман добрым оказался. Это я уж потом понял, а сначала шарахался от него, как от чумы. Ждал, когда ему надоест в добренького играть и он лупить меня начнёт. Но он ласковый… И знаешь, когда мы с ним наедине, он со мной на равных. Понял, что я не такой, как остальные. Здесь это не практикуется.       А он советуется со мной во всём. Если бы остальные знали… Чтобы омега да с мужем спорил? Здесь скорее снег выпадет. А я ему через девять месяцев двойню родил — двух альф сразу! Родня их тут же пасти свои позатыкала. Они меня ненавидели, чуть ли не в рожу плевали, а когда я с Джуманом жить стал, такой скандал был. Зачем, мол, ущербного взял — тащи его назад! И вдруг я беременный, а потом двойня, прикинь?       Джерри зло оскалился и помолчал, вспоминая.       — А как Аширна бесился — аж трясся, гнида, — заговорил он. — Ну ещё бы! То надо мной зубоскалили, а теперь над ним стали. Я всё боялся, что он меня подкараулит и пристукнет со злости.       — И что?       — Живой, как видишь. Цвету и пахну. А Аширна раз напился и с лошади упал. Шея — хрясь! Был дерьмом в переносном смысле, стал в прямом. А я теперь с Джуманом. Во, видал! — и Джерри потряс своими бусами.       Украшений на нём множество: браслеты звенели на запястьях, мерцали на тонких пальцах драгоценными камнями кольца, и ожерелье, наверное состояние стоило. Реми пожал плечами, а Джерри объяснил:       — У них из ценностей только их свобода, верблюды и золото. Считают себя потомками древнего царя Гатеры. А Хайдар чуть ли не прямой родственник. Всю свою родословную помнит до хуй знает какого колена. Так вот цацек у них тонны — всё по тайникам рассовано. Чем больше на тебе побрякушек, тем больше уважения. Любимый муж и достойный омега.       Реми схватил его за руку:       — Но ведь есть хоть какая-то возможность сбежать отсюда?       — Беги, — Джерри руками развёл, — хочешь — направо, а хочешь — налево.       — Мой отец, он богат. Он наверняка уже здесь… Может, он сможет меня… нас…       — Не, я отсюда не пойду. Я дома и раньше особо никому не нужен был, а теперь, поди, и вовсе забыли. К тому же дети у меня и… Джуман. Ну а про тебя — не знаю. Может, сможет твой папка с местной властью договориться, чтобы военных прислали… Они, вообще, не любят сюда соваться. Я за всё время только пару раз и видел. Тебе, Реми, лучше смириться. Подольстись, ублажи, что ли…       — Никогда, — передёрнулся Реми.       — Ну и дурак, — сказал Джерри, вставая. — Я видел, как он тебя трахал, был неподалеку. И как ты за Бозеда заступался, слышал. Этот старый пердун за своего господина и тебя прирежет — не поморщится, а ты распалялся. Ничего этим не добьёшься. Устанет Хайдар от твоих выкрутасов и продаст кому-нибудь вроде моего бывшего. Вот тогда попляшешь.

***

      Знакомство с Джерри обрадовало и расстроило. Счастье, что теперь есть с кем поговорить, но плохо, что Джерри стал настоящим кочевником. Даже домой не хочет. Впрочем, несчастным он не выглядел. Реми видел его Джумана, и как теплели глаза альфы, когда он на своего Гибу смотрел.       А вечером Реми удивили ещё одной новостью. К нему зашёл Хайдар. Последнее время он лишь заглядывал, а тут решительно зашёл, и в руках у него был маленький резной сундучок. Реми, сидящий в углу, напрягся, но не пошевелился.       Хайдар постоял, оглядывая Реми, затем шагнул и опустился возле него на колени. Открыл ларец — внутри тускло засияло золото и замерцали разноцветными огоньками драгоценные камни. Рубины, изумруды, аметисты, и некоторые камни размером с лесной орех. Целая груда украшений.       — Это принадлежало моему отцу, — сказал Хайдар. — Теперь твоё. — И, видя, что Реми не шевелится, попросил: — Примерь…       — Нет.       — Да почему? — вспыхнул Хайдар. — Любой из омег умрёт от счастья, увидев это. А я дарю тебе. Ты в них будешь очень красив.       Хайдар достал тяжёлое ожерелье со звенящими подвесками, но только поднёс к груди омеги, как Реми вырвал драгоценность и отшвырнул в сторону.       — Нет.       — Почему? — взвыл Хайдар.       — Потому что я ненавижу тебя. И никогда не стану это носить.       Минуту Хайдар не двигался, смотря в угол. Потом медленно поднялся и взял Реми за подбородок. Тот попытался вырваться, но Хайдар сжал так, что Реми вскрикнул.       — Скоро будут верблюжьи бега и большой праздник, — сказал он, глядя Реми в глаза. — Завтра я уезжаю смотреть новых верблюдов. Меня не будет три дня, а когда вернусь, ты станешь моим мужем. Я долго терпел, но больше не стану. Ты — омега. И будешь вести себя как положено омеге. Хочешь ненавидеть меня — ненавидь. Нравится кричать от боли — кричи. Хотя я хотел бы, чтобы ты кричал от наслаждения, — добавил Хайдар с досадой. — У тебя три дня, чтобы наконец одуматься. Иначе…       Хайдар закусил губу и посмотрел на Реми. Выпустил его подбородок и ласково провёл по скуле.       — Смирись, Альмас. Ты мой омега, а я твой будущий муж и господин.       И он ушёл, а Реми прорыдал половину ночи.

***

      Хайдар уехал затемно, и проснувшийся Реми слышал, как он собирается, сидя за ширмой. Хайдар заглянул к нему и сказал:       — Я привезу тебе подарок, Альмас. Надеюсь, понравится.       Он шагнул было к Реми, но тот отвернулся к стене и накрылся с головой.       Два дня прошли однообразно. Джерри приходил и тоже заводил песню, чтобы Реми покорился судьбе. Сам Реми был убеждён, что если бы Бозед знал английский, то тоже не оставил бы его в покое. А так ходил за Реми по пятам и бубнил, не переставая. Реми слонялся как неприкаянный.       Покориться, смотреть с улыбкой и принимать подарки и ласки от дикаря с царственными корнями? Или сопротивляться и тогда терпеть побои и насилие?       Нет, конечно, Реми бы этого не выдержал. Но как ложиться добровольно под насильника, человека, считавшего его, омегу, низшим существом? Молчать, слушаться, терпеть обиды и несправедливые наказания?       И Реми, скуля, валился в подушки. Похитил, напугав до смерти, угрожал, топил, изнасиловал… А потом принёс груду золота, решив, что он, Реми, обвесится, как дикарь, и скакать от счастья будет. Хоть помирай.       Реми снова бродил как неприкаянный. Ещё день… Реми снова и снова в последней надежде оглядывал пустыню… и вдруг увидел клубы пыли на горизонте. Реми замер, не веря глазам.       Джипы! Пять, нет, шесть военных внедорожников неслись к ним, и Реми задохнулся от счастья. Он завизжал и побежал было навстречу, но был сбит с ног. Бозед схватил его за руку и совсем не со старческой силой поволок к шатру. Реми рвался, как безумный, но Бозед вцепился намертво, и Реми, недолго думая, укусил его за руку. Бозед с воплем разжал пальцы, и Реми опять понёсся навстречу машинам. Бозед орал позади, к нему подбежали другие, но Реми был уже у машин…       — Папа! — голосил он. — Папочка!       Ещё через мгновение Реми оказался в объятиях Луиса Леграна. Машины окружили, из них выходили люди в военной форме, но Реми их не видел — рыдал, спрятав лицо на груди отца.       — Реми, мальчик мой! Всё закончилось… всё хорошо…       — В селении есть ещё пленники? — спросили его.       — Есть один, но он… он сказал, что не хочет…       — Нам придется сходить и проверить.       — Я хочу уехать отсюда, — всхлипнул Реми. — Хайдар должен вернуться… У них есть оружие.       — У нас тоже, малыш, — засмеялись за спиной Реми, а отец увлёк его в машину.       — Всё позади, мой маленький, — он обнял сына. — Скоро будем дома.       — Мне говорили, что никто не поможет… Что с кочевниками не станут связываться…       — Деньги, сынок, решают всё, — вздохнул Луис. — Я бы и всё состояние отдал. Как подумаю, что сам тебя сюда… От одного подонка отнял и в пасть этим дикарям сунул. Из огня да в полымя…       — Не надо, пап… Кто знал-то? А о-папа здесь?       — В гостинице. Еле уговорили остаться, — хмыкнул отец. — Сюда его брать было опасно — все бы шатры их в клочья разнёс. Он меня чуть не убил, когда узнал, что случилось.       Реми вздохнул, успокаиваясь, и прижался к отцу. Со стороны стоянки слышались возмущённые крики, но Реми даже не смотрел в ту сторону. Военные вернулись быстро, и Реми увидел Бозеда.       Тот бежал следом, кричал и потрясал кулаками. Реми подумалось, что Хайдар, пожалуй, накажет его. Хотя бы для того, чтобы сорвать на ком-нибудь злость. Ну и пусть. Его это больше не касается. Это был кошмарный сон, и он закончился. Джипы завелись, развернулись и помчали прочь.       В гостинице были снова объятия и слёзы. Реми увидел Томаса и его ребят и даже мистера Ламара. Лица у всех были взволнованные, но, увидев Реми, парни шумно обрадовались. Блейки похлопал его по спине:       — Я же говорил, что живёхонек! Если уж меня, красавца, отшил — там и вовсе никому не светило.       Реми на радостях поцеловал и его. А через некоторое время, с трудом выдравшись из объятий о-папы, побежал мыться и переодеваться. Ненавистную одежду сдёрнул и в порыве ярости ещё и ногами потоптал. Такой восторг — помыться по-нормальному, хоть и в обшарпанном душе гостиницы.       Облиться с головы до ног любимым шампунем, потом долго стоять под струёй воды, смывая вместе с грязью запахи его недолгой кочевой жизни. И снова надеть чистое, мягкое бельё. В привычных шортах и маечке Реми вдруг почувствовал себя голым, настолько обтягивающей показалась одежда.       О-папа охнул, когда Реми зашёл в номер, и омежка невольно прикрыл шею с укусом Хайдара.       — Реми… — дрожащим голосом спросил о-папа. — Они тебя…       Реми замер, в горле комок застрял. Если папы узнают правду, то не оставят этого просто так. Отец попытается сделать всё, чтобы насильник получил по заслугам. Получится у него или нет, но им придётся задержаться здесь. И вполне возможно, что это станет известно общественности…       — Нет, пап, — ответил Реми, сглатывая. — Никто меня не трогал. Их главный только поставил мне метку и хотел взять в мужья. Как вы вовремя, если бы ты знал! Не говори никому, пожалуйста!       О-папа закивал. Снял с себя шейный платок и повязал сыну, спрятав отметину.       — Конечно, Реми. Никто не должен видеть, даже отцу не скажем. Вернёмся, и сведёшь эту дрянь.       Ночью не спалось. От мысли что завтра он полетит домой, будет есть нормальную еду, в своей любимой постели и общаться с цивилизованными людьми, становилось легко. И тут же горечь. Проклятый Хайдар все-таки заполучил его невинность. Реми не был зациклен на своей девственности и, может и хотел с ней расстаться побыстрее. Но не так… Не с этим человеком. Если бы не это, то всё походило бы, на страшное, но приключение… Если попридержал бы язык — ничего бы не случилось. Реми закрывал глаза и словно чувствовал, как двигается член в его заднице. Это не скоро забудется

***

      На аэродроме Реми увидел Хайдара ещё раз. Их по-прежнему сопровождала охрана, но Реми было неспокойно. Как чувствовал что-то и всё время оглядывался. И увидел их. Попасть на территорию несложно — по сути, это всего лишь поле, заросшее травой, и сарай вместо здания аэровокзала. Реми даже коз вдалеке видел.       А когда заметил замотанные в чёрное фигуры, сердце разом остановилось и ухнуло вниз. Реми и его семью охрана сразу взяла в кольцо, но один из них поднял руки, показывая, что без оружия, и медленно подошёл. Убрал ткань, скрывающую лицо, и у Реми руки сжались в кулаки.       — Ты сбежал, Альмас, — странным, деревянным голосом сказал Хайдар. Реми показалось, что его лицо постарело лет на десять. — Я был готов для тебя на всё…       Реми нервно засмеялся:       — На всё? Когда хотел взять замуж без согласия? Когда приказывал смириться и не забывать, где моё место? А где моё место? На коленях у твоих ног?       — Альмас…       — Меня! Зовут! Реми! — заорал омега. — Я никогда не буду твоим и не был никогда! Я бы умер рано или поздно! Сам утопился бы в той поилке, но твоим не стал бы!       Лицо Хайдара посерело. Он отступил, но тут же рванул вперёд и напоролся на автоматные дула.       — Я полюбил тебя… Прости, если не умею по-другому.       — Член ты свой любишь, — Реми уже не орал, а шипел, — гонор свой. Потомок царей, как же! Но мне ты не хозяин. Никогда бы я не принял тебя мужем, и уж тем более господином. Хватит. Прощай.       Родители обняли Реми и повели к самолёту. Реми потряхивало даже после того, как захлопнулась дверь и он сел и пристегнулся. Заработали двигатели, и самолёт медленно тронулся.       А мужчина в чёрных одеждах так и стоял, с тоской глядя в небо, пока самолёт не превратился в маленькую точку и не исчез в синеве.