Love or war

Ладони заскребли по плечам, будто я снова от перенапряжения подхватила эту невозможную невротическую чесотку. И я готова была ко всему, кроме той мерзкой мысли, что внутри меня лепечет предвкушение, а никакой не страх. Не раздумывая бы предпочла эту безвольную мерзость. Бездушные губы маски жгли ладонь холодом. Я так и стояла, от парализовавшей пустоты не в силах вырвать руку. Отрицая, слишком легко потерять себя. И когда мне начало казаться, что вот он — путь, ниткой блестящей протянулся от самых ног к звёздам, всё осыпалось. Дымкой, колодой карт, очередным воздушным замком, коих я клялась не строить. Крики чудиков заполонили дом в какой-то несчастный миг. Страшный грохот и женский визг, перебранка, мольба. Мебель падала, словно хрустальные игрушки с дрожащих еловых веток, и казалось, балки каркаса пристанища поломанных и отчаянных вот-вот затрещат. Скрип ступенек, удары, новый визг Адель. Пленников по одному выводили в гостиную, а я продолжала стоять, замерев безвольной куклой в этих мерзких руках. Не ранил, но было несоизмеримо больно. Я лишь недавно стала забывать это ощущение, и сейчас оно наваливалось сторицей. Боль, постоянная и тянущая. Боль, не острая, не резкая, но не дающая дышать. Боль, до шрамов изрезавшая всю меня. Мой мучитель наблюдал неотрывно. Тот, кому я продолжала позорно отдавать себя все эти десять лет. Он ждал, умеренно подчёркивая моё превосходство над остальными. Те схвачены как пленники, а я всего-лишь в его руках. Всего лишь. Пальцы полукружьями оглаживали ладонь. Так невесомо, что простреливало до самого мозга. Его внимание оказалось занято чем-то, ладонь взметнулась вслед за взглядом, и я рассеянно взглянула на свою грудь прежде чем понять, в чём дело. Жетоны. На лице застыла маска, наконец материализовавшаяся. Всё сожаление нерастраченного, вся гниющая боль, вся ненависть, живущая во мне, цветущая во страсти, кипящая. Он подцепил их пальцами, с нечитаемым выражением рассматривая. Усилие над собой, все тщедушные потуги в сопротивление, жалкие, болезные, все мои неудачи, каждая его победа в наших негласных сражениях. Я вырвала ладонь, и шёпот сомнений утих, касаясь рёбер под тканью солоноватом бризом. Жетоны грели кожу, и я была чертовски права — теперь это мой оберёг. Незримые оковы пали, будто я… Что я? Победила? Невесомый жест усеянных перстнями пальцев — не удостоил ни взглядом, ни фразой, ни хлопком, и ко мне сломя голову устремились его зверюшки, наконец спущенные с поводков. — Она моя! — противно завизжала Мэри, вцепившись в мой локоть. Как ребёнок, липнущий к незнакомой женщине, по ошибке приняв ту за мать. Я дёрнулась, всё ещё дезориентированная, до сих пор заторможенная, и зашипела от прострелившей руку до самого плеча боли. Перевязка была окончательно повреждена. — Нет, моя! — ещё писклявее проблеяла Дэри. Искры из глаз посыпались от прилетевшей выше скулы затрещины. Я дёргалась, умудрившись отвесить пару приличных пинков сиамским близняшкам. Однако мне скрутили руки, как и остальным, оставив поколоченной пуще прежнего. И это лучше, чем рядом с ним, лучше, чем в его руках. Лучше сдохнуть, чем вновь ему поддаться. — Я нашёл её, Хозяин! Мордогрыз, весь измазанный в грязи, за версту воняющий потом и сыростью, залетел в гостиную, еле волоча в непропорционально огромных руках перемотанную куском грязной ткани рамку с полотном. С проклятым полотном, выкопанном нами всего пару часов назад. Я с усилием подняла болтающуюся на шее голову, сдувая с глаз пряди, и прижгла монстра ненавидящим взглядом. — О-о-о, снова ты! — уродец проциркулировал мимо схваченных Никсона и Хилла, пихая полотно к подмышке, и заскакал передо мной бешеной обезьянкой, предвкушающе потирая лапищи. Я плюнула в лицо чудика, оскалившись. Степенные аплодисменты и бархатистый смех прогремели на всю гостиную, словно актёрская игра вполголоса посреди огромного зала. Акустика в особняке с перебитыми окнами незабываемо дерьмовая. Все затихли: и пленники, и чудики. Меня передёрнуло. Едва сдержалась. — Как же я скучал по этой маленькой злодейке. — сладко протянул над самым ухом Человек, и предательские мурашки нестройной цепочкой поползли вдоль стана. Я украдкой взглянула на Вишню — светло-голубые глаза наотмашь жалили в полумраке злостью. Молилась, чтобы он не вёлся на провокации, и до чего же сильно хотелось снова сжать его ладонь своей, падая в обволакивающее тепло покоя. Успокаивая, утешая, внушая и доказывая, что он — самое дорогое, что у меня когда-либо было. И до тех пор, пока он рядом, самая тучная буря даст обещание отпустить. Любимые глаза полнились сожалением. Ночь казалась бесконечной. И теперь я не была уверена, что нам суждено пройти до самого её конца. Подневольные конвоиры вывели нас из дома одного за другим, и погнали в чащу зачарованного Сентфорского леса. Тень Человека, поминутно исчезающая в зарослях, была хмуро и величественно подсвечена лунным светом. Полнолуние, а тучи такие, что и носков ботинок не разглядеть, а темноте. На Адель было страшно смотреть: та без остановки причитала, бормоча себе под нос, спотыкалась и вздрагивала. Никсон, обезумевший от пережитого за последние сутки, продолжал лениво брыкаться, а Аарон, схваченный под руки незамеченной мною ранее изрядно потрёпанной тварью, обманчиво спокойно плёлся прямо передо мной. — Я рядом. — оборачиваюсь к идущему позади Вишне, краем глаза размечая расположение уродцев. Лишь бы услышал, только бы понял. Встаю, как вкопанная, получая щедрый толчок в лопатки от Мордогрыза, едва не улетая носом вперёд от напора. Юджин колотит близняшек, поочерёдно отвешивая им удары. Мордогрыз тоже получает своё, и Вишня подлетает ко мне, сгребая в охапку. — Война, Принцесса, — шепчет он, прижимая свой лоб к моему. И от этой улыбки сердце сжимается. — Вместе до конца, слышишь? — Ты сумасшедший. — бормочу я, опутывая его руками в ответ. Он такой родной и тёплый — начинаю реветь. И ведь не время раскисать. Нужно выбираться отсюда. Его вырвали из моих объятий: я держала его так крепко, что удивилась тому, как не порвала рубашку. Мэри (или Дэри, чёрт их разберёт) влепила мне затрещину, и, покрепче ухватившись за запястье, потянула вперёд. От боли по щекам уже непрерывно текли слёзи. Аарон обернулся, кивком указывая вперёд. Я с трудом резлепила глаза, разглядывая происходящее. К идущей впереди Адель наклонился Человек в маске, нашёптывая что-то. Я кожей чувствовала подкрадывающийся пиздец. Рыжая начала барахтаться, как змея, которой хвост ботинком прищемили, и истошно орать. — ОТПУСТИТЕ НАС! ОТПУСТИТЕ! Вороны прокаркали вслед, взмывая в кромешный мрак неба. Её свернуло вдвое, и новый крик, казалось, ещё более яростный, разрезал ледяной воздух. И сейчас, только сейчас давно забытый страх липкими червями стал взбираться по лодыжкам. — Адель, возьми себя в руки, — строго прошипел Аарон. — У неё истерика, — сочувствующе бросил Вишня, сжимая губы. — Мы пришли, — возвестил монотонный голос. Я отметила собственное отчуждённое спокойствие. Тревожный знак. Меня восхищало спокойствие моего мужчины — храбрость, вот и всего, но в себя я не верила с прошлой ночи, сжёгшей меня дотла. Потому лишь прислушивалась к происходящему, игнорируя свистящий ветер сомнений внутри. Вместо бури не было даже бриза. Пустота, тишина. От неё мгновенно не по себе. Адель сдавленно вскрикнула, когда нас завели на поляну. У меня перехватило дыхание, Аарон выругался. Огромный костёр в самом центре пылал алым пламенем, а вокруг были расставлены деревянные стойки, похожие на инструменты для обездвиживания, используемые при наказаниях. На одной из них неподвижно болтался Бобби. — Вы жалкие… — Человек обошёл нас, оценивающе разглядывая. — Процедура посвящения в артисты вам уже знакома. Однако, в прошлый раз я из спешки упустил одну деталь. Но ведь сегодня мы никуда не торопимся?.. — сталь глаз в прорезях маски плотоядно блеснула. — Образ актёра начинается с одеяния. И первым же делом, ухватившись за какую-то упакованную в пергамент шмотку, Человек в маске направился ко мне. — Да пошёл ты! — я отвернулась, складывая руки на груди. От раздражения и нелепости горели уши. — Меньше разговоров, — настоял он, втискивая в мои ладони свёрток с платьем, упавший на землю под аккомпанемент вспышки раздражения, прибоем опалившей кожу. Взгляд выдержала, скрещивая руки на груди, но он лишь рассмеялся. — В чём дело, Сара? — щеку опалил мерзкий жар дыхания. — Тебе нужна помощь? Я вспыхнула, брезгливо подхватывая платье — белое, с корсажём на тонких бретелях, и ретировалась в тень кустарника, фыркая, как целая стая ежей. Кому что, а чёртов показушник всё свои шоу закатывает. Выбешивает неимоверно необходимость танцевать на его же сцене по «хозяйским» правилам. Ему нравится смотреть, как самые горделивые прогибаются. Ради своей ли шкуры, или чужой — вопрос скорее риторический. Платье село, как влитое. Я вышла к монстру, мысленно выбивая из него всё живое. Если хоть что-то таковое осталось за те три сотни, что он коптит пасмур Сентфорского неба. Всё ещё находясь на приличном расстоянии от поляны, я разглядела силуэты друзей, рассаженных в круг подле костра. — Заебись, — почти по слогам прошептала я, уставившись в небо. Верхушки деревьев слабо подсвечивались лунным светом, едва просачивающимся сквозь тучи. От сжавшихся тисками в разрезе платья пальцев вздрогнула. — Сквернословие ничуть тебя не красит, моя дорогая. — Я не собираюсь держать себя в узде в угоду тебе, — прошипела я, захлёбываясь от отвращения. К нему, к себе, ко всему городу, продолжавшему ломать меня, словно я никогда и не уезжала. — Я бы посоветовал задуматься… Сколько бы ты ни дерзила, а наказания избежать не удастся, — обрывок фразы улетел в мою шею. — И что с того?.. — я вновь сглотнула, осаживая скребущуюся закрученными когтями по естеству тьму. Что-то продолжало упрямо тянуть меня, хоть я и ненавидела его всем сердцем. Это без всяких преувеличений сводило с ума. Он усмехнулся, я скривила губы в отвращении. — Надеть свою ублюдочную маску за пару нецензурных слов… Ты стал мелочнее, «любовь моя». От отвращения скривились губы, я окончательно умолкла. Хотела задеть его, а хуже в итоге сделала себе же. Со сцепленными лодочкой на груди пальцами двинулся мимо костра. От тихого мужского смеха у меня, кажется, глаз задёргался. Покачивая обтянутыми серебристой тканью бёдрами, к нам приближался женский силуэт. Я отметила крупную ладонь монстра на её талии. А потом лицо Кэнди бегло, вспышкой осветила луна. Оцепенение коснулось всех и каждого на поляне. Кожей ощутила весь спектр эмоций Никсона: от жгучей ненависти до закравшегося в самый потаённый уголок души отчаяния. — И не стоило волноваться, — заговорил он, вновь маскируя обращение ко мне разговором с толпой. Чувствовала эту приторную усмешку, подёрнутый пеленой издёвки взгляд. — Как видите, ваши друзья в надёжных руках. — Кэнди! — Дерек дёрнулся к ней, приблудной кошкой ластившейся к боку Человека. Его крепче сцепили под руки. — Что это значит?.. — я дрожала, как эпилептик в апогей приступа. Взгляд мазал по отблескам луны на платье, от её расслабленных в улыбке губ к рукам, опутывающим мужскую фигуру в чёрном, и к Тёрнеру, опутанному верёвками и подвешенному, как баварская ветчина. От догадок становилось мерзко. — Успокойтесь… — тошнотворно высоким тоном прощебетала Нельсон. — Человек знает, что делает. Адель, зарёванная от самых бровей до крыльев носа, подняла голову, прислушалась и устало хмыкнула. После истерики она совсем замолкла и едва плелась, уведенная чудиками назад. — Что же ты творишь, идиотка… — присвистнула я, украдкой поглядывая на Юджина. Старалась незаметно подобраться поближе, но близняшки вечно одёргивали. — Прошу, милая, — монстр ласково подозвал Нельсон, и та послушно села на колени подле костра. — Сара, теперь ты. Я хмыкнула, потирая затёкшие запястья. Красноречивый толчок в плечи от Мэри, и я опустилась на колени напротив Кэнди. — Это необязательно, но я люблю эффектность. Хочу, чтобы вы сами всё увидели. В ладонях монстра мелькнула небольшая баночка с тёмной жидкостью. Взмах смоченных в ней пальцев над костром, и пламя взмыло в небо, опаляя проясняющиеся звёзды. Я зачарованно смотрела на игру языков вспыхнувшего огня. Волосы на затылке встали дыбом от растекшегося по ночному воздуху густого и сладковатого аромата морозника. Он подошёл к Нельсон, уколов палец кончиком иглы. Всего капля крови коснулась огня, и языки пламени принялись лизать небосвод, вспыхивая белым цветом. — Чиста, хоть и предала своих друзей. — задумчиво проговорил Человек, и я едва сдержала усмешку его озадаченности. — Что в очередной раз доказывает верность моих намерений, — достаточно быстро нашёлся он, и глаза закатил ст непроизвольно. Похожая манипуляция была проделана со мной, вязкая бордовая кровь хлынула по пальцам, а пламя окрасилось в… кромешно чёрный. Я потянула носом воздух, предвкушая последствия. — И что это значит? — Твой душа черна, как копоть, — он рассмеялся, степенно хлопая, и опустился на корточки позади, почти шепча, чтобы сказанное не коснулось чужих ушей. — Как я и говорил, из тебя вышла отпетая злодейка. Если бы на его лице не было маски, я бы в него плюнула. Человек поднялся и проциркулировал обратно к Нельсон, уже держа в руках маску. Либо решил оставить меня на десерт, либо уверен, что если я ещё не успела передумать, обязательно изменю взгляд в ходе самого акта линчевания. Кисть опустилась в банку, коснулась изнанки маски, очерчивая поверхность, и монстр лукаво спросил, обращаясь то ли ко мне, то ли к Нельсон: — Дамы вперёд, верно?.. — Да, Хозяин, — покорно, с придыханием выдала она. — Нет, мудак, — пародируя напускную податливость, пропищала я. С высоты без малого двух метров своего роста на меня, не обещая ничего хорошего, уставились кромешно чёрные прорези вольто. Я сглотнула, понимая, что действительно нарвалась, и прямо сейчас этот снежный ком из всех моих издёвок грозил переломать мне кости. Он оставил Кэнди в покое. Встал за спину. Я не оборачивалась, сосредоточенно удерживая взгляд на огне. И первый промах не заставил себя ждать — я вздрогнула от прикосновения губ к шее. В мозгу отбойным молотком маячило, что это не он. Не те губы, пахнущие табаком и нерастраченной нежностью, чуть шершавые, сухие, обветренные. Это не мой мужчина, никогда не был моим. Волосы намотаны на руку, рот скользил по коже, когда я задёргалась. Желая отстраниться и прекратить. И хуже всего то, что до меня наконец дошло, что это наказание было не моим. — Пусти, — монотонно, в его манере потребовала я, по-прежнему не двигаясь. Кожа горела, будто меня щекотнуло пламя костра. Пытка прекратилась, но тишина позади была нарушена. Возня, ругань, мордобой. Юджин бросился на Человека. Сумасшедший… Это моя битва, мой противник, тебе не нужно было, — отбивалось в голове. И следом голос внутренний голос твердил: Он не мог иначе. И ты бы не смогла. В ушах набатом стучала кровь. — Чего ты стоишь? — Аарон дёрнул меня за плечи, пихая в трясущиеся пальцы нож-бабочку и кивая на все ещё связанного Бобби. — Я прикрою, бегом. Я забралась на конструкцию, поравнявшись с Тёрнером. Шлепок по щеке, второй, третий…более ощутимый удар. Наплевав, стала распутывать верёвки. Пришёл в чувства сам, осоловело хлопая глазами, когда я, истошно ругаясь, заканчивала распутывать узлы. — Сара?.. — Как видишь, не твоя мама. — выругалась я, сбрасывая верёвку. — Подъём, спящая красавица, у нас тут проблемы. Он окинул взглядом происходящее внизу и кивнул. Что-то потянуло за край платья, я подскользнулась, падая на землю. И падение оказалось не самым страшным. — Не так быстро! — надо мной, изжигая непередаваемым флёром немытого тела и мочевины, навис Мордогрыз. Я подскочила, попятившись, но он успел ухватиться за локоть, впиваясь зубами в кожу. Вырывалась, однако сил оставалось всё меньше с каждым ударом. — Прекрати это. Я вздрогнула от жёсткого голоса. Женского… — Сейчас же отпусти её, — скомандовала Нельсон, протягивая мне раскрытую ладонь. — Я сама отведу её к Хозяину. — Ты даже не одна из нас… — сипло заголосил он, до хруста сжимая запястье. — Хозяин подобрал из жалости, а возомнил себ... — Если Хозяин увидит на ней хоть царапину, твоя безмозглая голова уйдёт на корм рыбам, — шикнула она, потянув меня за руку к себе До меня дошло слишком поздно: лишь когда Кэнди вцепилась в мою руку, рывком притягивая к себе, и совсем тихо, в волосы шепнула бежать. Я рванула, что было сил. Добралась до Дерека, сражавшегося с Жоззи, и ударила её ножом со спины. Раза четыре, пожалуй, если не больше. А следом, когда изуродованное тело повалилось на землю, отвесила ему смачную затрещину. И крепко-крепко обняла, легонько вороша волосы. — И что это? — он хмуро уставился на меня, потирая щеку. — Спасательный пинок под зад. Возьми себя в руки, мы справимся, — поникшее лицо наливалось гневом соразмерно с нарастанием моей внеплановой проповеди. Хотел вызвериться, что ему и не нужна беспутная поддержка. И пока он не успел окончательно утопиться в жалости к себе, я торопливо вытянула козырь. — Она не предавала нас. Тем более тебя. Полосовал моё лицо тупым взглядом секунд пять. А затем проснулся, живее оглядывая поле бойчища. Во взгляде застыла паника, и он хотел было обратиться, но я прервала. — Мордогрыз гнался за ней. Поспеши. Он кивнул и унёсся прочь. Я лишь успела подумать о том, что Нельсон сыграла свою партию блестяще. «Если Хозяин увидит на ней хоть царапину, твоя безмозглая голова уйдёт на корм рыбам». И это та малышка Кэнди, что дрожала все десять лет от воспоминаний о давно почившей Писадейре? Я честно восхищалась. И тем отчётливее понимала, что свою роль должна исполнить так, чтобы самой себе потом аплодировать, вспоминая. Едва оторвавшись от близняшек, так вовремя напавших на меня, и пообещав себе по окончанию этой безумной ночи поставить за Дракона свечу, я остановилась в паре метров от борьбы, превосходящей все и каждую из разверзнувшихся поодаль. Нечто вроде драки за женщину, в которой каждый считает себя достойным, цель — единая, а мотивы полярны. И их таскает по всему полю, сцепленных намертво, как разнополюсовые магниты. Вдохнула поглубже, сжимая ладони в кулаки. И взревела. — Хватит! Я согласна, слышишь?! Замерли на своих местах не только Юджин и Человек, но и персонажи всего бойчища. Курок взведён, спусковой крючок под дрожащими пальцами. Я тяжело дышала, ожидая, всего лишь покаянно ожидая ответа, от которого могло зависеть слишком многое. Человек в маске, мой собственный монстр, ночной кошмар и владелец ещё полсотни образов, застывших в моей памяти один уродливее другого. Удар по Юджину, ошалевшему от моего заявления, и тот скрутился, болезненно выдохнув.Он поднялся, отряхнув плащ, и каждый глухой шаг по окрапленной кровью земле вбивал меня саму в почву. Сердце гремело о рёбра в такт, степенно, глухо. — Позволь спросить, на что же ты согласна, моя милая? Умеренное эхо окатило кожу трепетом. Я выдохнула, стиснув зубы. — Уйти с тобой, как ты и хотел. — Выходит, ты и сама этого хочешь? Начинала закипать. Прекрасно понимала, к чему он клонит, знала, чего добивается. Но отступать слишком поздно. — Да, — голос звучал сипло, и я взяла себя в руки. Сталь зазвучала, словно отсвечивая его глазами. Рыдать и жалеть всех нас я буду потом, а сейчас я нужна сильной и несгибаемой. Подошла к нему, качая бёдрами, на губах заблестела лукавая улыбка. — Ты всё правильно понял. Я хочу этого. Я подошла вплотную, поднимаясь на носочки. Торопливый выдох, стиснутые зубы, и на ухо потекла сладкая ложь. Крошечное, всеразрушающее дополнение «…тебя» зазвенело моим проклятьем. Монстр осторожно развернул меня, прижимая спиной к себе. Ладони замком на талии, и он подался вперёд, вдыхая аромат волос. Даже маску не поленился сдвинуть ради такого. Я мелко дрожала. Может, от холода. Или по инерции, как прежде вслепую летела на его мрак. Странно. Дрожь осталась, а страха почти не ощущала. Взгляд вспорхнул к лицам друзей, всё это время безмолвно наблюдавшим. Это казалось странным, даже абсурдным. Я нашла позади всех Юджина. Поднялся, и так и стоял, тяжело дыша, полосуя моё лицо болезненным и встревоженным взглядом. О чём ты думаешь? Неужели в самом деле веришь мне, хоть единому слову? На губах беззвучно застыло его имя. Заметил. Нахмурился, губы дрогнули. «За тобой хоть к самому Дьяволу в гости».. Помнишь? — Сара, как же я… рад, — ладони сжались на моих предплечьях. Невесомо, но цепко. Кольцо ошейника строго сжалось вокруг моей шеи, перекрывая кислород. Закружилась голова. Удивлённо оглянулась на монстра. Помимо триумфа была какая-то сущая мелочь в звуке его голоса, в блеске серых бурь. — Идём, любовь моя?.. — он обратился ко мне, приглашающе протягивая ладонь. Стояла, как вкопанная. Ладонь в кармане жгло холодом стали. — Забираем картину и уходим, — охладев как минимум на три тона, Человек в маске обернулся к своим миньонам. — Ты уходишь с ним? Вот так просто?.. — Он ведь монстр... — Сара! Безмолвным оставался один Юджин. Мордогрыз, подхватила картину, поплёлся прочь с поляны. За ним хромыми марионетками потянулись остальные чудики. И тогда я взяла его под локоть, лишь молясь о том, что им хватит смелости выполнить второй акт моего плана. Шаг, другой, третий. Марш по крышке уготованного мне гроба. Я дрожал от тишины, от липкого страха. И лишь сильнее сжалась, когда рука выпустила мой локоть и определилась на талии. Сработал спусковой затвор. Молниеносно обернулась на топот шагов. Юджин подхватил с земли оставленный Человеком кинжал, и сделал выпад. Они вновь сцепились в какой-то дикой пляске без правил и оговорённостей. Вскрикнула, когда нож, выбитый из рук Вишни, стремительно полетел в сторону. Даже не заметила, как чудики вновь бросились на бывших друзей. Мордогрыз вшивой шавкой погнался за кинжалом. Вскрикнула вновь, не помня себя от ужаса, когда Юджин повалил Человека на землю. И в руках блеснул нож. Звон. Крик. Скрежет и хрип. Я бросилась к Юджину, Человек поднялся. — Не ожидал, что ты обо мне столь низкого мнения, — хладнокровно поправив плащ, презрительно заявил он. — Вам не одержать победу ни-ког-да. По затянутому тревожными тучами небу над битвой прокатился отчаянный вскрик. И я не могла думать о том, что принадлежит он мне. По всему телу от самой груди разливалась жгучая боль, будто нож вошёл в плоть по самую ручку. Роскошную, позолоченную, с причудливыми завитками. Я подорвалась к нему, укладывая спиной на свои колени, отводя с лица мокрые от пота пряди, чувствуя, как всё осыпается от улыбки, ломкой и болезненной, косящей губы вопреки торчащему из груди кинжала. Дотронулась до раны, неверяще глядя на кровь под пальцами. — А ты думала, бывает любовь без войны, Принцесса? — хрипло прошептал он, и я встревоженно замерла, беспомощно глотая слёзы. С губ срывался хрип. Открывала рот, как рыба, глотая воздух. — У меня нет. Никогда… — я прижалась к его лбу, давя отвратительный вой. Боль раздирала на куски. — Прости, Принцесса, — губы кривила улыбка, он даже умудрялся хрипло смеяться, пока я задыхалась от слёз. — Я... Я люблю тебя. Признание прозвучало так, будто он… Понимание прострелило навылет. Это было прощанием. Он прощался. — Ты что, умирать собрался? — я подскочила, чуть приподнимая его, но вновь упала на колени, когда его губы скривились от боли. — Нет… Нет. Ты не посмеешь. Ты не можешь… Глотала слёзы, напрочь заливающие взгляд. А он смотрел на меня, только на меня, как прежде, ещё десять лет назад, когда я совсем девчонкой безнадёжно запала ему в сердце. Не стройностью ног, как нравились другие, а всей своей непохожестью. Потому что проблемная, потому что смешная. За такие глупости и любят. И я… Я любила за каждую мелочь. Будто ещё тогда, а может и даже раньше, не зная, не понимая. За смех — отдающий сладостью с кислинкой, такой глубокий, но мелодичный и манящий; за улыбку, от каких тепло становится в середине морозного декабря, даже если всю ночь с распахнутым окном, даже если без одеяла; за него… всего, целиком. Без компромиссов и исключений, с одним лишь желанием отдавать всё чувство до крупиц, не прося взамен ничего, но зная, что в ответ вернётся даже больше. Мы потеряли десять чёртовых лет, а он с первой же встречи чувствовался таким родным, будто разлука длилась всего какую-то неделю. А теперь я теряю его. На целую вечность. — Я люблю тебя… Я дёрнулась к нему, цепляя растопыренными пальцами последние нити гаснущей на глазах жизни. Целуя его, отдаваясь своей нежности в последний раз, своей любви, обретённой слишком поздно, упущенной, просроченной. Со вкусом сигарет и металла. Отчаяния и надежд, заливающих уничтожительными крайностями от и до. Вкус нашей любви кусал губы. Упущенной, нераспробованной толком, пронёсшейся вспышкой и опалившей теплотой с головы до кончиков пальцев. Металл и соль. Жажда, голод, трепет. И выжженное нашим пламенем поле. Зарубленное, выкошенное тем, кто приручен питаться моим несчастьем, запивая каждый кусок глотком брюта. Губы перестали отвечать, и ладонь, оторвавшись от моей щёки, упала на землю, будто он, как сущий мальчишка, собирался сорвать для меня цветок. Перед глазами протянулась пелена, предательски оттенённая льдом его глаз, принявших тяжесть беззвёздного неба открытыми. Всё иссякло. До последнего шороха, звука бесчисленных ударов и крика, слитых кошмаром воедино. На проклятую землю опустился купол пронзительной тишины, звенящей, бьющей по черепу металлическим лязгом. Я упала на колени, сжимая из последних сил неподвижное тело, сплетая безучастные пальцы своими дрожащими, убирая со лба волосы в надежде поймать взгляд любимых глаз, сокрытый тяжестью целой вечности. Не могла поверить. Сюр, шутка, бред, очередной кошмар… Я нащупала на груди жетоны. Тёплые, будто всё ещё хранят жар его сердца, ускоренно трепетавшего для меня последние несколько недель. Будто он только что снял их со своей шеи, вручая мне последним подарком. Монету я храню до сих пор, а в кожаной куртке, почему-то подозрительно ярко пахнущей им, едва не спала первые несколько лет после переезда. Я прижала жетоны к губам, омывая слезами. Жалела только об одном: что это он, а не я. И в тот же миг пришло осознание, расшибшее грудную клетку и вынувшее из неё сердце: его больше нет. Я снова совсем одна. В оскале дрожали губы. Внутри разливалась опаляющая внутренности злоба. Сосредоточенная, направленная. По своей мощи свободная оборвать остатки цепляющейся за ветви грязной листвы. Негнущиеся ноги понесли к тому, кого я ненавидела больше всего на свете. Я рассекала бойчище, не видя поверженных, не слыша криков. Всё потеряло смысл. Всё, кроме тлеющей любви и распаляющей ненависти. — Почему я? — крик хрипом сорвался с губ. Он стоял спиной — монстр, посмевший отнять у меня всё. Он обернулся. Покачал головой, касаясь пальцем виска. Прокручивая, словно перед умалишённой. Расстояние рассечено в короткий миг, ноги в порыве пьянящей жажды мщения несут сами. Ухватилась пальцами за отвороты плаща, притягивая к себе за грудки. Плевать, что он выше на полторы головы, плевать, что скрутит мне шею как котёнку, пытался уже однажды. Больно настолько, что плевать на то, что будет со мной дальше. Лишь рассмеялся, запрокинув голову. Обыденно. Самодовольно. Я толкнула его кулаком в грудь. Ещё и ещё раз, всё сильнее, отчаяннее, вот только он и не шелохнулся под градом ударов. Прошёл импульс, маску рассекло на три части. Глаза вспыхнули алым, уродливая пасть издала рык. — Ты забываешься… — прорычал монстр в самое моё лицо, сжигая пылающими огнём самой Преисподней зеницами. Не отпрянула ни на шаг, не отвернулась ни на дюйм. Если сожрёт меня прямо на месте, бог с ним. — Я тебя ненавижу, — прошипела в разверзнувшуюся пасть, желая лишь одного — вонзить нож в это поганое сердце, бьющееся под ладонью. Как он поступил с моей любовью. Как он поступал со мной тысячи раз, позволяя иссохнуть моралью, но не давая сдохнуть. Дышащая адом мерзость схлынула, на его лице слепком застыла личина. Я дёрнула ладонью, ударяя по краю маски. Та слетела. Новый рывок и сталь глаз блеснула дюжиной чертей. Шрамы мелькнули во мгновение, слетевшая личина явила новую, лишь более мне мерзкую. Я начинала задыхаться от отчаяния. — Почему я? — вымерзшее отражение облаков во льдах треснуло, впиваясь в переплёт штормового неба. Два взгляда — отрешённый, надтреснутый, горький, и… обыкновенный холодный. — ПОЧЕМУ Я? Я ТЕБЯ СПРАШИВАЮ, ПОЧЕМУ?! — я трясла его, продолжая сжимать пальцами холодную ткань плаща. Продолжая биться о такой же холодный панцирь, надеясь.. Уже ни на что. Может, что он свернёт наконец мне шею, чтобы не мучилась, вот и всего. — Потому что ты другая, — вполголоса ответил он, и от неожиданности я перестала истошно орать, зажмуриваясь от глухого треска внутри. — Потому что суждена встать рядом. — Кто так решил? — я хрипло усмехнулась, и от слёз воспылала кожа. — Я. Я замотала головой, утирая слёзы. Отскочила от него, выпуская ткань. Руки дрожали, кончики пальцев пылали тысячью болевых укусов. — Ты не Господь Бог. — А ты и не веришь в него. — В такого не верю, — я горько рассмеялась, обхватывая себя ладонями. — Ведь ты всё сама видела.. Твоя душа чёрная, как и моя.. — он коснулся плеча, и я ощерилась. Ладонь лишь настойчивее приникла к спине, ниже, будто пересчитывая позвонки. — И что с того?.. — я дёрнулась, сухими глазами полосуя ненавистное лицо. — Ты одна из нас, всегда была. — И поэтому ты решил уничтожить меня?.. — выдохнула я, и от бессилия хотелось рухнуть наземь. — Неужели не понимаешь?.. — Не понимаю чего?.. — монстр подошёл ближе, цепляя мою повисшую голову за подбородок. — Любовь? Так ты это называешь?.. Этим ты дорожишь?.. Что ж, моя милая, вот она, твоя любовь, валяется в земле и горит на кострах. Его… — пальцы, играя перстнями по отсветам лунного света, коснулись лежащего на земле тела. — Его убил не я. Его убила любовь. Она всех убивает. Я дрожала, впившись взглядом в это омерзительно фальшивое лицо. Кажется, выбор был сделан без претензии на моё участие. Словно спланировал всё на лишнюю сотню шагов ещё в нашу прошлую встречу десятилетней давности. И я беспомощно дрожала в его руках, на самом краю шахматной доски, не в силах и подумать о подчинении тому, кого ненавидела горячо и страстно. Я потянулась к его губам, прикрыв веки. Лёгкая усмешка, незримо вжимающая в плечи заточенные болты, перехват взгляда, дыхания, инициативы. Сплетение языков мелкими покалываниями на самом острие. Сминая, кусая в одном всепоглощающем желании изничтожить. Я душила себя и его, впервые сама, единственно по своему желанию. Ладони легли на щёки — мимолётно, то ли оглаживая, то ли в том же животном желании сломать лицевую кость, соскользнули по шее к воротнику, впиваясь ногтями в кожу и блаженно сдавливая. Черти заплясали на коже, в закрытых глазах, весь мир затопило сметающим всё на своём безжалостном пути огнём. Я не испытывала ничего лучше. Это круче страсти, круче секса. Чистая ненависть, обжигающая до тончайших граней почти животного возбуждения. Слаще оказался бы разве что хруст его костей. Или звенящая тишина небьющегося сердца. — Может, его и убила любовь, — отстранившись, прошептала я в губы, уничтожавшие меня бессчётное количество раз. — Но меня — только ты. Оттолкнула его, что было сил. Он был не прав, мой монстр. Выход был. Если это и была цена его проигрыша, я готова была заплатить сполна не раздумывая. — Прости меня, моя любовь, — падая на колени, прижимаю к груди неподвижную голову. Шепчу в любимые губы, ставшие и проклятием, и спасением. — Не могу иначе. Я давно сделала свой выбор. Вытаскиваю этот чёртов нож из его груди, словно из благородных ножен. Всё остаётся за туманной гранью — ни на миг не прекращающиеся сражения, брань и вопли. И нож без тени сомнений принимает ту, что не смогла быть без тепла рук любимого. Ту, что решилась омыть один грех иным. И я вижу только его до самого конца битвы, в которой мы оба оказались проигравшими. Нож вошёл под рёбра по самую рукоять. Задрожала, закричала так, что вороны взмыли в небо, дыхание стало чаще. И последним вздохом на иссушенных губах навек застывает бессмертное сожаление. Над пыльным и тучным Сентфором, всколыхнувшись мрачными крылами, поднимался рассвет.