Love or war

Мужчина нависает надо мной, едва касаясь. Мои руки связаны, а лента натирает запястья до того невесомо, что тем лишь распаляет. Ноги широко разведены, а он между них, и я не могу дотронуться — будто недосягаем. Пальцы чертят ломаные линии по предплечьям, оставляют призрачные полосы на голенях — поднимаясь к коленям и ни миллиметром выше. Он держит меня на грани так долго, что начинаю дрожать от простых прикосновений. И это прекрасно. — Принцесса, наберись терпения, — усмехается нарушитель моего спокойствия, оставляя поцелуй на лодыжке, опаляя кожу горячим дыханием. Сдавленно чертыхаюсь, сгибаясь почти в пополам от неуёмного желания. Он издевается так жестоко, как того со мной не делал никто прежде. Знает, что ему можно больше, чем кому-либо ещё. Знает и пользуется. Трель телефонного звонка раздражает слух, и разочарованный стон следом разрезает пахнущий желанием воздух. Это снова происходит. Мотаю головой как капризный ребёнок, не получивший желанную сладость. А, постойте, так и есть. — Ты должна ответить, Принцесса, — усмехается Юджин, проводя кончиками пальцев по моему животу. — Ничего я ему не должна, — возмущаюсь, поднимаясь на пятках, ближе к нему, да, вот так. Со стоном падаю на постель, получая поощрительный поцелуй. Между ног влажно до одури, терпеть невозможно, а он лишь продолжает измываться, дразня сквозящим в улыбке озорством. — Давай же, засоня, — шепчут любимые губы, пахнущие моим телом. Только не снова. Только не сейчас... Очертания моей нежности истончаются, и Вишня пропадает, как четыре дня назад, когда я выставила его из дома. Вместе с ним исчезает и восторженный трепет, следующий за теплом распаляющих тело ладоней. Тесный диван кажется пустым, а дурацкий плед колется. Тянусь к дребезжащему телефону, не глядя принимая вызов. — Что тебе нужно от меня в такую рань, засранец? — Доброе утро, — доносится из динамика тошнотворно бодрый голос Дерека. — Не хочешь выползти из своей катакомбы и дойти до нас? Кэнди приготовит ужин. — В другой раз, — замахиваюсь, чтобы кинуть телефон в стену, но рука замирает вытянутой. Подношу динамик к губам, потирая свободной рукой пульсирующий висок. — Передай Кэнди, что мне очень жаль. Просто мне.. Нужно какое-то время чтобы прийти в себя. Пара дней, не больше. — Не хочешь нормально поговорить обо всём? — опасливо поинтересовался он. — Смотря, что ты имеешь ввиду. — Как минимум Вишню. — Нет, точно не хочу, — я замотала головой, представляя эти сочувственные взгляды, колющиеся как самый мерзкий синтетический свитер. Жила ведь десять лет без этого Вишни, а всего через какие-то два проведённые вместе дня превратилась в тряпку для пыли. — Приходи к нам завтра, ладно? Мои уши всегда в твоём распоряжении. Ну или уши Кэнди, если нужно обсудить эти ваши женские проблемы. А, ещё, насчёт нашего проклятого мачо... — Дерек, имей совесть. Приду к вам и мы всё обсудим. Такой неприкрытый блёф, а я ведусь. Впрочем, он и правда волнуется. А Кэнди.. Когда-то она была моей лучшей подругой. Мне в самом деле не хватало любимой кудряшки. Позволяю себе разрыдаться, слыша протяжные гудки. Наедине с собой сдерживаться нет смысла. Обычно, вдоволь нарыдавшись, становится легче на какое-то время. Метод, правда, отчего-то растерял всю эффективность, но я продолжала поливать слезами подушку. Подошла к зеркалу, отодвигая волосы, как, кажется, десятки раз с последней встречи — след укуса зажил бесследно. Всхлипы стали похожи на вой, пальцы пришли в движение, по памяти выводя спирали на том участке коже. Было глупо предполагать, что тем всё кончится. Что для отворота Вишни будет достаточно всего раз прогнать его. Нежность во взгляде предательски отсвечивала, а голос дрожал. Объяснить причин я не могла даже себе. А, нет, попробовать можно. Я в посмертии сгорала от стыда. Он приходил ещё несколько раз, деликатно тарабанил в дверь, звал Принцессой, по имени, просил открыть. И каждую чёртову ночь снился мне. Доводил до исступления прикосновениями и невозможностью касаться его, называл любимой и неизменно исчезал с приходом рассвета. Каждое Чёртово Утро Так и с ума сойти недолго. Особенно, учитывая, что где-то на отшибе до сих пор сентфорский неуёмный ветер треплет ткань шатра. А в нём мой мучитель, который перестал сниться мне в кошмарах. И, честное слово, лучше бы те ужасные кошмары. От Вишни в снах и сладко, и горько. И несчастная подушка вся в белых следах от соли. Вытираю кулаком жалкие слёзы. Ну же, Сара? Ты одолела две из трёх частей проклятья и решила сломаться из-за парня? Ну совсем несерьёзно. Это понемногу работает. Слёзы перестают литься, но внутри по-прежнему кошки всё живое чайными ложками выскребают. Поломанная, как нижние рёбра после Фавна. Решаю, что зарёванное до неприличия лицо нужно проветрить. Желудок весьма уместно сетует на голод. Не ела с последнего прихода Дерека, когда он притащил мне стряпню Кэнди и заставил запихать в себя хотя бы пару кусков. Натягиваю на свои гремящие кости джинсы и толстовку, отворяя дверь. Прохлада утра обдаёт пылающие от разведенной сырости щёки. Блаженно вздыхаю, со всей скопленной дури захлопывая дверь. С минуту потягиваюсь, разминая затёкшие мышцы, и плетусь к озеру. Таскаться по улице в одной толстовке посреди ноября — идея так себе. Но холод в достаточной мере отрезвляет. Погружаю кончики пальцев в ледяную воду — та идёт кругами и дрожит под трепетом прикосновения, как я во сне. Набираю воду в пригоршни, смывая слёзы. И теперь действительно легче. Вода вслед размывает остатки сна. Надлом внутри зияет горечью, но это терпимо. Ты, в конце концов, Сара О'нил, гроза Сентфорской мистики. И фееричных расставаний, судя по всему. Завороженно рассматривая блестящую гладь воды, замечаю капающие слёзы, пускающие круги по поверхности. Не мои, дождь пошёл. Натягиваю капюшон на макушку, поднимаясь с колен. Бреду в направлении леса. Если память не изменяет, прямиком вглубь. Кажется, начинается гроза. И чисто гипотетически, если меня убьёт молнией, это в разы лучше смерти от рук Человека в маске. И в десятки раз — выбора в пользу вечной жизни его дьявольской спутницей. Образ таки перед глазами стоит — Сара, гроза чудиков всея Сентфора и причина слёз смертного возлюбленного. А молния может поджарить меня побыстрее? Я тут ни разу не молодею. Не знаю, каким образом, но совершенно мокрая, опустошённая и злая, замечаю за голыми ветками ненавистные полосы узора шатров. Может, мерещится? Ну, там, морозника надышалась, как в старые-добрые, это же Сентфор. Головная боль сошла на нет, не считая, конечно, той, что ждала меня в шатрах, вышагивая манерной поступью по бесчисленным проходам. Возникшую в поле зрения громозду полосатого убранство я обошла по дуге, улепётывая прочь. Привлёк контраст зрелища, и я обернулась, чувствуя кожей внимательный взгляд серых глаз. Шатры на отшибе вечно серого Сентфора выглядят как сам Человек в привычном облачении среди аскетизма личного шатра. Вычурно, вульгарно, отчего-то неестественно правильно. Наверное, всего лишь на своём месте. Как и юдоль уродства на отшибе городка. Не хотелось никого видеть. И сама я была первой в этом списке нежелания, но убегать от себя было бы совсем по-идиотски. После полемики столь изящной, что напоминала скорее сеанс у психотерапевта, какие-то шестерёнки в моей голове подкрутились и симпатия зажглась. Противоречивая, ненужная, неправильная. Тот случай, когда чем меньше знаешь, тем спокойнее спишь. И я по своему обыкновению напоролась на большее из зол. Все взвешенные чувства отрубились, оставляя тривиальную гнетущую вину. И ненависть. То ли ко всему живому, то ли, что вероятнее всего, только к себе. Как бы ни манила перспектива вернуться и проваляться в уже привычном экзистенциальном режиме ещё как минимум день, на обратной дороге живот скрутило. И я поплелась в кафе, пиная по дороге шишки и вслух ругаясь... Отличать реальность от сна выходило безошибочно. Я боялась открывать глаза, оказавшись в кровати по ту сторону сознания. Не знаю, чего опасалась больше — кушетка в цирке или кровать в квартире на окраине Балтимора, так и не ставшая мне домом. Икры холодит материал покрывал, колени щекочет ткань тонкой ночнушки. Я вытянула ладонь, пошевелив пальцами, зарылась в складки покрывала, чуть задевая собственную кожу. Пахло хлоркой и медикаментами — и как только до меня дошло, по спине рванул липкий пот. Я зажмурилась, зажав глаза руками до померкших созвездий под веками. Упала носом в жёсткую подушку, скручиваясь калачиком, прячась, как в детстве. Будто это могло спасти от кошмара, который я видела сотни раз с той злосчастной ночи. Словно просматривая заедающую кассету с известным до последнего кадра содержанием. Отчаянно пропитанную безысходностью, от которой в каждой клетке клокочет тупой страх. Ведь я знаю, что выход из кошмара лежит только через его окончание, словно эта ловушка — невозможной длины лабиринт, а крыльев, чтобы взмыть в воздух и сбежать, у меня нет. Я боялась того, что могла увидеть перед собой. От подобной формы тишины было больно и страшно. Бесцветная, вязкая, удушливо пахнущая лекарствами. Ни шороха, ни скрипа ставней. Ни протяжного писка приборов жизнеобеспечения за стенкой, ни переговаривающихся полушёпотом медсестёр за дверью. И предвкушение очередной пытки, игры, в которой я по умолчанию проигравшая — слабая и жалкая, поддавшаяся искушению и с тех пор ни разу не изменявшая этой привычке. Я замоталась в простынь, зарылась в одеяло, сунув нос под подушку. Хотелось залезть под кровать прямо в этом коконе и просидеть так до конца, надеясь, что не найдёт, не достанет. Уповать на его жалость я перестала уже давно. Паническая дрожь била по мозгам. Стучали, будто от холода, зубы. Не знаю, сколько прошло времени. По ощущениям, будто пара минут и вся вечность разом. В голове мелькали кадры пытки, что должна обрушиться с минуты на минуту, клокочущая в сердце ненависть и тень жалости на самом его дне. Премерзкая, отвратительная, которую хотелось похоронить с концами, но выходило лишь глубже в себе, откуда она неизменно всплывала разбухшим трупом. Отвращение достигло апогея. Глаза открыты, и вспышка, с которой перед взглядом выросла пустая больничная палата, возвестила, что самое страшное позади. Внутри стало пронзительно тихо. Будто прежде лишь едва колеблющийся барьер рухнул, отзвенев дрожащими стенами. Я стала... Свободна? Подскакиваю с кушетки, на ходу поочерёдно разминая ноги. Всего лишь сон, обыкновенный дурной сон, казалось бы, а конечности затекли почти до бесчувственности. Сон наяву, как он и говорил. Дверь за спиной замкнулась с грохотом. Я вжала голову в плечи, старательно улепётывая по скользкому коридору. Вперёд, направо, снова вперёд, насколько помнила. Прятаться от медсестры не пришлось — больница была совершенно пуста. По крайней мере, я действительно на это надеялась. Каждый шаг — мелкие иглы в ступни. Боль скорее отрезвляющая. Я выбежала из здания старой Сентфорской лечебницы, громыхая босыми ступнями по решётке. Чрезвычайно тихая ночь приняла в свои объятия. Россыпи мелких звёзд, сияющих в бездне, холодящий плечи воздух. Казалось — пройди я всего с пару-тройку миль, окажусь на пепелище дома Морингов. Бездумная прогулка по немощёной улочке. Гравий впивается в ступни, мелкие стёкла царапают кожу, холод декабрьский ночи беспощаден, но у меня в груди клокочет непонятный восторг. Сбежала. Смогла. Вырвалась из петли собственных ужасов и страхов, из паучьей сетки, в которой числилась закуской с восемьдесят шестого. Больничные стены давно остались позади. Очертания зданий, отсветы лунного света, чужие улицы. Будто не Сентфор вовсе, но мне было до лампочки. Я дрогнула, шаг сбился : впереди, всего в паре метров, за деревом что-то было... Светилось, будто подзывая. И я понеслась со всей дури. Может, это и есть тот выход? Не нужно терпеть, переживая раз за разом, всего шаг, протянуть руку и... Пейзаж за спиной расходился пикселями как в дешёвом игровом автомате. Впереди даже не бездна — пустошь. Расчерченные клетки, какой-то каркас, наверное... Больше напоминающий пустой тетрадный лист. Это был край кошмара. Маленького мира, созданного под меня и для меня. Что будет, если я шагну в пустоту? В тишину, в бездну?.. Уже усвоила, самое страшное осталось там, в палате, а я сбежала... Я зажмурилась и ступила в обжигающую неясностью пустоту. Здание старой католической церкви изнутри оказалось ещё более убогим. Облезлые охровые стены пошли грузными трещинами, громоздкие деревянные скамьи совсем почернели, а люди жались на них без права выбора, бок о бок с теми, кого терпеть не могут. Мама подхватила меня под руку, оттаскивая к краю последнего ряда. Остальные места заняты. Я огляделась, надеясь найти хоть одно знакомое лицо, но каждый в рассаженной по скамьям толпе казался чужим. Бездушная тишина нагнетала. Все молчали, избегая смотреть друг другу в глаза. Проповедник вошёл в здание позже всех. Я обратила внимание, что Сентфорское небо за закрытой дверью вновь безумствует. Беспросветно-чёрное посреди дня. Падре занял место в центре зала, складывая ладони лодочкой перед грудью, знаменуя начало мессы. По толпе волной пролетел отголосок тревожного шёпота. Из-под струящейся мантии так нелепо торчали классические туфли. По помещению потёк тягучий голос. Как патока или мёд. Затормаживающий тревожный мыслепоток, амортизирующий осевшую пеплом на коже жуть. Содержание речи доходит лишь обрывками. Уши болезненно закладывает, отпуская и вновь терзая, будто долго тону на глубине без возможности всплыть или наконец задохнуться. Хватаю воздух, будто в этом есть толк. Происходящее слабо напоминает привычную мессу, хоть дорогу в церковь я и забыла на последние лет десять, как минимум. В подростковом возрасте мир успел слишком ощутимо осыпаться, а вера, поселившаяся во мне скорее по причине отсутствия собственных взглядов, канула в Лету. Грузные лавки Сентфорской церкви, тем не менее, в своё время мной были оббиты и облюбованы. А эти отвратительные узоры пошедшей трещинами и пожелтевшей побелки я помнила наизусть, пропялившись в них не одну дюжину часов. Этот не похож на священников проклятого города. Те все были как один, будто богослужителей искусственно взращивают в абсурдно огромных капсулах. Грузные, нелепые, лысые, в тапочках. Вечно вертящие чётки в пальцах, чем больше раздражают. Меня слишком явно смущали туфли. И чёрные брюки, очерчивающие подтянутый силуэт, уходящий в похожие на мешок расшитые вензелями одежды. Я встряхнула головой, понимая, что погрузилась слишком глубоко в мысли. Не слышу ничерта. Взгляд слегка проясняется. Даже мрак стен ослабляет давление на голову, а стены подсвечиваются ярче. И происходит это, судя по всему, вовремя. Сухие пальцы с перемотанными по фалангам деревянными чётками прошлись по линии носа, сложенными, будто для мольбы. Движение от лба к подбородку, подъём и поочерёдное прикосновение к скулам, отчего-то впалым сильнее обычного. Пальцы легли на мои глаза, замкнув и пригвоздив их. Это был кошмар? Да, кажется... Посреди мёртвой тишины звон колокола оглушает неожиданностью. Сердце подскакивает с поста, гремя набатом о грудную клетку. Колокола заходятся звоном так, будто я забралась на верхушку приличного Собора. А в Сентфорской католоподобной шаражке и колокол-то всего один, на самой верхушке. И тот молчит давным-давно — мне мама рассказывала. Подрываюсь с места, намереваясь сбежать от противного, сутолочного гремения. Дверь наглухо забита досками, окно — тоже. Шаг назад, упираясь спиной в лавку. Та противно скрипнула, сдвинувшись. Пустая. Поднимаю глаза, ошарашенно мечась по пространству помещения. Церковь пуста. Звон колокола нарастает, гремя как две сотни неубиваемых алюминиевых ложек прямо над ушами. Смотрю в потолок, догадываясь, что звук исходит из верхушки. Хотя чувство такое, будто долбят прямо по крышке черепа. Несусь к заколоченной двери, думая лишь о том, чтобы поскорее избавиться от оглушающего концерта. Необработанное дерево впивается в кожу пальцев занозами. Вскрикиваю, отрывая другую руку, прежде зажимающую уши. Зверею, оглушённая, вырывая доски рывком, забывая о противных занозах и боли, когда она пронзает тело с первым глотком воздуха, выламывая и выкручивая конечности. Лощёные, свежевыкрашенные снаружи, стены церкви тонут в густом тумане. Трава щедро окраплена тёмно-бордовой кровью. Становится не просто неуютно, а страшно. Шаги отзываются хлюпаньем, рецепторы ноют от железистого запаха на пределе отвращения. Тошнота сшибает с ног, пуская прахом и без того хрупкое, чудовищное шаткое равновесие. Поскальзываюсь, срываясь на бег, и падаю, к своему ужасу, прямо на утопающую в крови траву, увязая по самую середину предплечий в ней, застоявшейся и от того более вязкой. Ладонь нашаривает что-то.. Скользкое и небольшое. Цепляюсь, тяну к себе, с ужасом замечая, что это нечто мелко подрагивает под пальцам. Неверяще разглядываю находку, дрожа как осиновый лист в разгар урагана. Совсем крохотное, размером с фалангу, живое сердце гулко отбивается ладонь, бессмысленно и остервенело сокращаясь. Мысль появляется сама собой и прижигает ужасом. Оглядываю болтающуюся на щуплых плечах рубашку — ни капли крови. Не моё. Цела. Слишком миниатюрное, к тому же. Будто.. И ужас отступает лишь на миг, вдогонку простреливая саднящие запястья. Кровь отливает от лица. Хриплый, надсадный шёпот зовёт откуда-то позади, из-за спины: мне чудится тяжёлое дыхание в кожу. Тело парализует, как во время мессы, ужас сосредоточенно душит. Зажмуриваюсь, будто при игре в прятки в детстве, думая, что заставить меня исчезнуть во власти подобных манипуляций. Голос — не могу разобрать, мужской или женский — двоится, множится, мешаясь вереницей. Мольба в крике, оглушительная, гулкая, терзающая, почти в такт биению сердца в ладони. И тонкое переплетение запахов спирта и застрелых бинтов мечется напоминанием. Я оборачиваюсь, едва вновь не рухнув на траву. Передо мной в окровавленной больничной робе стоит Кэнди. Из глаз вместо слёз тонкими ручейками по щекам капает почти чёрная кровь, исхудавшие руки с болезненно торчащими локтями хватаются за живот, пока она заходится хриплым плачем. Оцепенение отпускает, сердце падает на траву. Взгляд неестественно блестящих чёрных глаз прижигает. Она размазывает рукавом слёзы по лицу, словно ребёнок, смотрит на сердце в траве, судорожно бьющееся, а затем вновь на меня, оглушая криком. Зову — не слышит. Торопливо, семеня ножками, подходит ближе, нашаривая в траве ещё бьющееся сердце, жмётся к нему щекой, шепча что-то, как мне кажется, важное, нужное. Попытка подойти, коснуться. Вздрагивает. Недоверчивым взглядом мажет по моему лицу, и кажется, будто и мрак из них постепенно яснится как небо после затяжной бури. Сердце под её щекой прекращает биться. Крик полнится отчаянным желанием не верить; у меня болезненно сжимается сердце. Отбрасывает в сторону, как тряпичную куклу, только теперь кажется, что недоломанные Фавном рёбра осыпались крошкой к желудку. Кашляю, кашляю, кашляю, пока не оказываюсь поднята над землёй за грудки, как щенок. Взгляд мажет по лицу. Дерек. Хочу кинуться ему на шею, проревевшись, отречься, забыться, не знать. Вцепляюсь клещом, как хватаются на последнюю надежду, последний вздох, свет в самом конце. Стекленеющим взглядом замечаю: майка пропитана кровью, а сам он холодный. Срываюсь на крик. Это слишком. Это... Тактичный кашель из-за спины Дерека. Голова в требуемом направлении мотнулась болванчиком. И за ним показался парень в очках, разломанных надвое и перемотанных пластырем, изуродованный, как... Я даже не могла подобрать толковое сравнение. Страх, шок, схлынувшая паника — внутри снова эта пронзительная тишина. Мерзкая и давно знакомая. Истерика захлёстывает с той силой, что следующий вздох сделать больно. Они обходят меня, замыкая в этот дьявольский треугольник, будто есть нужда держать. Будто конечности и без того не норовят вот-вот подкоситься. — Не Эйра.. — в лихорадочной шепчет Кэнди, прижимая к щеке сердце собственного утерянного дитя. — ...Не Фавн и даже не Человек в маске разрушили наши жизни.. — вперёд выходит Бобби — с головой, болтающейся у тела на редких уцелевших связках. — .. Это ты приносишь несчастье, Сара. Ты — причина наших страданий, — последняя реплика достаётся Дереку, последняя горсть земли в моей могиле — ему же. Глаза застилают слёзы — отчаянные, капающие прямо на траву и звенящие по лужам крови. Вся тройка настигает, и шаги их звучат глухо. В груди у Дерека зияют две сквозные дыры от пулевых ранений. Последняя осталась в сердце. Его смерть проскальзывает в памяти всего несколькими картинами, вопреки тому, что отчаянно мотаю головой. Застрелен на задержании. Толчок в живот. Только теперь понимаю, что падала в пропасть всё это время. С тех самых пор, как впервые оказалась в проклятом городе. Пропасть материализовалась впервые на моей памяти, охотно принимая в свои тёмные объятия. Зрение восстановилось не сразу. Надоедливые мушки мелькали перед взглядом, попытка опереться на обоняние, разведённые в стороны руки — воздух пахнет ночью. Именно осенней, кусающей за колени и щёки лёгкой изморозью, но непередаваемо безмолвной. И передо мной снова больница, а ступни утопают в колючем гравии. Значит, выхода всё же нет — бездна ведёт к нему же. Неотвратим, как сама смерть. И мне отчего-то почти смешно — так глупо, словно в слепоте повестись на сумрачную надежду. Гнев заливал от и до. — Выходи! — взревела я. — Ну же! Тишина мёртвая. Ни стрёкота сверчков, ни воя ветра. Не вышел, не отозвался. Вход в здание пересекла спокойным шагом. Автоматические двери за спиной захлопнулись, как венерина мухоловка. Я побрела по коридору, такому же неотвратимо прямому, как его методы. Нет, серьёзно. Ни одного поворота, никаких лестниц. Путь только вперёд. Понятия не имела, как долго шла. Ждала знака — и одна из дверей оказалась приоткрытой. Палата пуста. Простынь на кушетке смята, уверена, до сих пор тёплая после моего присутствия. Я прикрыла дверь и забралась на кушетку, замотавшись в одеяло до носа. Глаза закрыты, а тишина... Уже безвкусная. Всего-то привыкла, наверное. И я перекатываю её на языке раз за разом, не размыкая век, в надежде чёрт знает на что. Давно усвоила, что вот так просто, по щелчку пальцев и моему желанию ничего не закончится. Протяжный скрип возвестил о пришествие гостя, утопая в прежней тишине. — Ты снова удивила меня, Сара, — голос звучал отовсюду и из ниоткуда разом. Будто в моей голове. Давно спятила, а он — всего лишь моя выдумка, не больше. — А ты давно разочаровал меня, вот незадача, — хмыкнула я, продолжая лежать спиной к дверному приёму. — Не соизволишь показаться? Я совсем заждалась, если ты не заметил. — Я ведь всего лишь пришёл навестить тебя.. — жёсткие пальцы коснулись бедра под одеялом, запуская ненавистный мне механизм трепета. Я зарылась глубже в подушку, беззвучно фыркая. — Можешь валить обратно в свою карманную преисподнюю, больная тебе не рада.. Одеяло сдёрнуто к чёртовой матери. Моя многострадальная тушка повисает поднятой за шею. Выбесила. Это не реальность, где он станет осторожничать из реальных опасений быть прибитым каблуком или задушенным шарфом. Всего лишь сон. Наяву, как он любит выражаться. Здесь он просто берёт своё, не особо церемонясь. — Тебя не красит грубость, — полыхая гневом из прорезей, чопорно подметил он. — Меня тошнит от тебя, — с придыханием выплюнула ему в лицо я. Ладонь сжалась на горле сильнее. И рука метнулась, сбивая маску почти отчаянно. Поддалась. Не успел одёрнуть, не стал прикрываться. Кусок папье-маше громыхнул, укатываясь под кушетку. Оба замерли. Он — ожидая отвращения к шрамам, которого в моём исполнении не получил и в тот единственный раз, когда мне удалось взглянуть, пускай совсем вскольз. Но истина была чрезвычайно проста. Его мораль ужасала меня более всяких несовершенств. И образ глаз, горящих поганым спектром эмоций в обрамлении восковых шрамов, слепком застыл в памяти. Как нечто важное настолько, что позволить мгновение ускользнуть из-под пальцев — роскошь непозволительная. Шрамы уже знакомым импульсом схлынули, сменяясь гладкостью с ответом усмешки. Я села на кушетке, обнимая колени и натягивая на них края халата. Его неизменная влажная фантазия — кусок голубой ткани на теле шестнадцатилетней соплячки. Разочаровывает всё сильнее с каждым разом. Нет бы место нормальное выбрать, платье — хотя бы то, подаренное для ужина... Больничная койка и халат. Пробирает до истерического смеха. Тянет края халата вверх, а я наблюдаю за ним, как кукла, даже рук не поднимая. Мерзкая, но своего рода привычка. И я снова обнажена перед ним, запрятанным в этот многослойный панцирь. Маска, ещё одна маска, за ней с полсотни таких же. И этот тошнотворно-манящий шёпот над самым ухом, губы, повторяющие, словно мантру, смакующие своё превосходство: — А ты так долго противилась мне...