Love or war

И стоит лишь отвернуться, А небо уже другое. И всё, что казалось бесспорным, Поставлено под сомнение. А нимбы бледнеют и гаснут, И трепет по капле уходит, Осталось совсем немного, И ты совершишь отречение. Flëur — Отречение

Чёрный комбинезон, прихваченный специально для этого случая, сел как влитой. Я подпоясала ткань широким ремнём, удовлетворённо покосившись в зеркало на получившийся образ. Между тем, находка несказанно порадовала наличием достаточно длинных рукавов. Последний кошмар подарил мне затяжную истерику и пару новых росчерков на предплечьях. На долгие и кропотливые сборы моих сил не хватило — синяки под глазами маломальски замазаны, капля румян на бедных щеках. Впрочем, меня, кажется, словно Мортишу Адамс — на похоронах бы разглядывали вместо покойной. Кучерявую макушку я заметила ещё на подходе к пристройке церкви. Поникший, несмотря на обыденный флёр почти игривой уверенности в себе. Шутит о чём-то, едва отрывая тлеющую сигарету от губ, но веселья в чертах в упор не вижу. Что-то тревожит назойливой мошкой, и привычно отмахнуться не получается. Мерзкий укол совести — догадаться о причине труда не составляет. Опускаю голову, проходя мимо, будто это поможет остаться незамеченной. Не могу смотреть ему в глаза. Не получается. Кэнди мягко клюнула меня в щеку, едва увидев. Я улыбнулась ей, старательно гася вспышки образов из кошмара. Ужин у Никсонов на минувших выходных выдался прекрасным. И прошлое вспомнили, и о настоящем поговорили. И Дерек оказался прав: разговор с подругой был мне необходим. Пускай наши отношения и были что ни на есть просроченными. Выговорившись наедине и вдоволь прорыдавшись, стало легче: проблемы никуда не делись, но совесть перестала грызть подкорку. Я смирилась, покаянно ожидая первые аккорды грохота барабанов, обыкновенно знаменующие кульминацию грядущего пиздеца. И они перестали мне сниться. Оба. Поворот головы в направлении машущей ладонью матери, сдержанный кивок. Я преградила жестом её намерение обнять меня на радость собравшейся Сентфорской публике, пристраиваясь неподалёку от Никсона. Сдержанные, но очень тёплые объятия смахнули те крохи осадка кошмара, мешавшие дышать. Рукав сбился на локте, обнажая край бинта. Взгляд, ставший осознанным, даже промелькнувший в нём украдкой страх. Я всегда была слишком сильной чтобы прикончить себя, хоть жизнь и не баловала. Он знает. Аккуратно поправляет рукав, задерживая пальцы на моей руке дольше допустимого. Жест поддержки, желание успокоить, опасение, что я всё же завершу начатое, подтвердив сказанные не одну сотню раз слова: «этот город меня убивает». Слабо улыбаюсь, давая понять, что мы ещё не раз успеем всё обсудить. Меня поражало, что Дерек несмотря на масштаб происходящих кошмаров предпочитал отшучиваться в своей манере, потрепывая меня по голове. Держу пари, Человек в маске снится ему в кошмарах даже чаще моего. И знать, что тот околачивается на отшибе Сентфора, видеть ненавистную громозду шатров, забравшую самое дорогое... Я действительно винила себя. Но его подход утешал. Гневной отповеди от него я бы не выдержала. Церковь, между тем, реставрировали. На стенах свежа побелка, в светлых волосах Кэнди пляшут цветастые солнечные зайчики, проникающие сквозь витражные стёкла. Никаких тебе вековых трещин, и даже скамьи выкрашены и отполированы до блеска. Вся толпа разом обернулась ко входу, поднимаясь с мест. Пульс подскочил от удивления, обретшего плоть в почти животном испуге. Тот самый священник из сна брёл деловитой поступью вдоль рядов скамей. Разве что на ногах тапочки, а не туфли. И мне чудится рубиновый блеск в отвороте амикта. Молод, на губах выражение, напоминающее бесплотную улыбку, в руках книжонка в тёмном переплёте. Окидывает участливым взглядом растянувшуюся по скамьям толпу, будто сканируя внешний вид, угадывая степень набожности или подоплеку, как разглядывал своих зрителей на предмет гнили Человек в маске. На мне взгляд задержался, отпуская уже на подходе к усеянному цветами алтарю смерти. Восемь мужей несли за ним увесистый гроб с массивным изображением креста на крышке. — Уход есть освобождение от мирского, он же есть начало путешествия души по миру иному, свободному от предубеждений приземлённых, от греховности и её следствий. Спокойный голос и орган в переплетении с монотонный пением убаюкивали нещадно. Я с удивлением обнаружила, что расслабляюсь, проваливаясь в глубину голоса и трепет момента. Неожиданно открестилась от осуждения себя же, таскавшейся в своё время сюда по любому поводу и без. Антураж овладевает телом, разумом, растворяет в себе. Прощание протекало лениво. Стёкшаяся со всего Сентфора гниль подходила по одному, шёпотом произнося последние слова для покойной. Я отправилась следом, получив побудительный тычок в локоть от Кэнди. Признаться, мне было не по себе. Миссис Хилл оставалась едва не единственным светлым воспоминанием о городе. Меня кольнул стыд: могла приехать хоть раз, чтобы увидеться с ней, но предпочла похоронить под сводами кошмаров даже остатки тех крох светлого. Прохладная рука осторожно стиснута дрожащими пальцами. Несмело провела по морщинистой коже её ладони, аккуратно сжала пальцы. На губах застыли слова сожаления, там и оставшиеся. Сказать мне было нечего. Я удивлённо обнаружила, как к алтарю подходит мама. Также аккуратно стиснутая пальцами ладонь, чтобы не потревожить вложенный в неё крест, монолог в полушёпот. Брошенный на меня тоскливый взгляд, беззвучный укор. Не навещала, не приезжала, сбежала, когда была нужна. Спорить было не с чем, но мои аргументы по силе не проигрывали. Громче зазвучал орган, тягуче заполняя помещение, знакомо и тепло разгоняя все лишние мысли. Шелест одежд скрадывала возня толпы, священник подошёл к алтарю. — И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет... Слишком не похож на Сентфорских богослужителей. Молод; если бы омерзительность была характерным критерием, не дотягивал бы совершенно. Даже приятен, а аккуратная борода и вовсе придаёт какое-то непонятное очарование. Мне приходилось бывать на прощальных мессах неоднократно. Иногда кажется, что падре и сами не задумываются о том, что говорят, цитируют, проповедуют. А сейчас речь на устах оживала сама по себе, перекликаясь с увязающими в постороннем мыслями. — И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны. Я почувствовала, как собственные руки холодеют. Было в интонации, в ораторской мощи голоса и цитируемых строках что-то... Будто предзнаменующее. Краем глаза отметила, как Кэнди положила руку на живот, встревоженно выводя спирали на коже. Кажется, она спохватилась, маскируя жест под разглаживание проступивших на ткани складок и выдавливая улыбку. Я ответила тем же. — И сказал мне: совершилось! — продолжал зачитывать отец, открыто взирая на внимающих речи. — Я есмь Альфа и Омега, начало и конец; жаждущему дам даром от источника воды живой. Побеждающий наследует все, и буду ему Богом, и он будет мне сыном.* И странная, неуместная ухмылка на лице молодого священника поднимает внутри целую волну смутного беспокойства. Синхронное «аминь» разрезало воздух. Я повторила шёпотом. Органная музыка стала постепенно сдавливать виски. Перманентно, знакомо, даже как-то едва уловимо приятно. Пронзительный скрип вперемешку с шарканьем заставил вынырнуть из размышлений. — Ты не будешь петь? — Кэнди тревожно глянула на меня, протягивая книжонку с текстом. — Нет, милая, — я слабо улыбнулась, отворачиваясь. Попытка осадить тревогу кончилась заломленными запястьями. — «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец...» — без конца вторил шёпот в голове. Меня начинало трясти. Из зала вылетела прямо посреди мессы. Понеслась, не понимая как, куда и зачем, но чётко осознавая, что находиться здесь больше не могу. И как я ни старалась выйти спокойно, осаживая психующее нутро, стук танкеток заглушал ставшее ещё более нестройным пение, шепотки, выбивавшиеся тут и там как пучки травы из трещин асфальта. Я привалилась спиной к закрытой двери, сползая к низу. После застоявшегося запаха ладана от свежего воздуха закружилась голова. Тихое шарканье по гравию, лёгкий рывок воздуха. Робкое прикосновение к плечу, даже слишком. Но робость не похожа на то стеснение, что бывает с незнакомцами. Пальцы поглаживают кожу едва касаясь, будто ощупывая почву, исследуя предел допустимого, барьер, единолично выстроенный. Закрой он мне сейчас глаза и спроси «кто?», угадала бы безошибочно. Вдыхаю поглубже, пуская по задворкам сознания шальную мысль: а может лучше всё-таки сбежать?.. Дырявая голова. Знала бы, что он снаружи, дождалась бы конца мессы. «Если завернуть в лес, возымею шанс спрятаться..» — зашелестело в голове. Так обычно и поступаю со всеми проблемами. С разбегу и в кусты. — Почему не остался? — я обернулась к Юджину, слабо улыбнувшись. Дрожащей рукой приняла протянутую сигарету, втягивая дым по самое седалище. — Побоялся задохнуться, — простодушно ответил он, протягивая огонь для моего удобства. — Видел Аарона? — Торчит в своём кабинете с утра до ночи, — почти бесцветно хмыкнул, и в интонации не было ни укора, ни удивления. — Приехал по случаю смерти бабки, но сегодня дела нашлись поважнее. Впрочем, я бы скорее удивилась, если бы он собственной персоной явился на прощание. Видимо, не у меня одной есть эта паскудная привычка сбегать. — Что происходит, Принцесса? Вздрогнула от того, как обращение прозвучало в тишине с привкусом ладана. Тепло предателем растеклось под кожей, и пришлось замотать головой чтобы это идиотское наваждение рассеялось. Хотелось вломить себе пощёчину, но лучше бы это сделал он. Заслужила. Я в упор посмотрела на него. Впиваясь болезненным взглядом в глаза, в душу за ними, просто в надежде, что он поймёт, а говорить не придётся — я не знала, как объяснить эту придурь с вечными избеганиями. Горькая усмешка отпечаталась на губах у обоих, то ли продолжением, то ли отражением друг друга. От попытки коснуться я дёрнулась, боясь обжечь себя и его. — Объясни, в чём дело, и мы решим проблему вместе. Истерика подкатывалась к горлу. Стало стыдно, что он вн овь становится свидетелем этому. Замотала головой, ускоряя шаг. Убегая от того, кого... Любила? Годы беспутного отречения, убеждения себя, что вся эта сказка без сюжета не значила ровным счётом ничего, даже тот поцелуй на вокзале, те слова, обещание просто помнить... И только хуже от понимания, что я не заслуживаю его. Всецело. Ни его поцелуев, ни ожиданий, которые никогда не смогу оправдать. Но жалко плакать в подушку я буду дома, уже после. — Со мной всегда случается какая-то чертовщина, — я остановилась, неловко топчась на месте. — Будто я живой магнит для всякого дерьма. И я, в общем... Боюсь, что могу потянуть тебя за собой. Это не то, что ты... — Заслуживаю? Принцесса, ты говоришь это вору с послужным списком длиною в достояние Лувра. И единственное, чего я не заслуживаю, судя по тому, что ты в очередной раз сбегаешь... — взгляд мазнул по моему лицу, отражая горечь вперемешку с синевой облаков. — Это счастье. — Нет, ты не понимаешь, — несмело возразила я. Слова застыли на языке вереницей спутанных предложений. — Не понимаю, — легко согласился он. Я поняла, что не могу. Просто не могу тянуть того, кто настолько дорог, в свои же кошмары, варить в этом и обязывать вечно спасать от себя же. Пришло осознание, что я всё это время хранила как минимум ещё одно светлое воспоминание о Сентфоре. Живое, яркое, любимое. Разгоревшееся лишь ярче после наших встреч. И заставить его померкнуть под слоями пыли и сомнений я не имела права.

***

Тарабаня кулаком по железной двери, я едва ли думала о приличиях и красоте женских рук, которую должно беречь. По-хозяйски выкрикивая «своя» и врываясь в кишащий разодетыми людьми бар, я игнорировала мысль о возможности встречи. Натягивая около часа назад на свою задницу самую бесстыжую тряпку, руководствовалась непосредственно ей же. Больше органного звучания я любила только звуки саксофона, скачущие по коже чувственными всполохами. И в противовес этой мании обыкновенно предпочитала скачки под клубный грохочущий в каждой клетке тела шлак. Драконий бар пленил тем в этот вечер. Лёгкие джазовые композиции пьянили похлеще виски, исчезающего залпом в моём стакане. Тяжёлый прищур коньячных глаз на себе я подметила с полчаса назад. Однако, не собиралась и головы поворачивать в его направлении. И язвительно-победно усмехнулась в стакан, когда вождь соизволил составить компанию. — Почему пропустил мессу? — вместо приветствия спросила я, не поворачивая подбородка. Поманила двумя пальцами бармена с просьбой повторить заказ. — Считаешь, не стоило? — Аарон пожал плечами, без спроса устраиваясь на соседнем хокере. Я хмыкнула, делая глоток и перекатывая виски во рту. На этот раз чистый. Моя цель ясна как то сентябрьское утро, в которое мы с Морингом нашли труп Сэма. Напиться. — Считаю, что это твоё дело, — справедливо подметила я. — Знаешь ли, Хилл, судить о тебе, руководствуясь собственной моралью — дело бессмысленное. Он одобрительно хмыкнул. Я закатила глаза. — И когда ты успела из субтильной шестнадцатилетней девчонки превратиться в человека? Меня передёрнуло. Стакан, к которому я незамедлительно приложилась, дрогнул в руке. Пара капель стекли по подбородку. — Сомнительный комплимент. Примерно в тот момент, когда ты постарел, — утирая губы тыльной стороной ладони, ощерилась я. Он неожиданно тепло улыбнулся. Увидев, наверное, перед собой ту же дерзкую девчонку, которой я была в свои шестнадцать, и от которой, к моему сожалению, к двадцати шести осталось одно умение влипать в проблемы. — Рад снова видеть тебя в наших краях, Сара, — я задумалась секунд на десять, прежде чем вложить свою ладонь в протянутую. Аарон осторожно сжал мои пальцы в приветственном рукопожатии. Это тебе не Человек, который интеллигентно руки целовать полезет. И даже не Вишня, ушедший дальше всех, заключив меня при встрече в объятия. — По какому поводу напиваешься, к слову? — Хилл жестом намекнул бармену наполнять мои стаканы скромнее, заговаривая мне, между тем, зубы. Я скривилась, страдальчески вздыхая. Чёрные драконы — на страже вашей печени. Какая прелесть. Впрочем, опьянение и без этих драконьих пакостей наступало неохотно. Я вылакала пару стаканов и кроме лёгкого головокружения и обострившегося желания сдохнуть не ощутила ничего. Тошно до невыносимого. И не приведи господь снова встретить Юджина. У пьяной меня гораздо меньше шансов сохранить ситуацию в порядке. Но, как говорится, хочешь набухаться, терпи вытекающие последствия. Не в забегаловку мистера Гарсия же с такими целями идти. — Всего лишь отмечаю возвращение, — вздохнула я, разглядывая проблески желтоватого света в гранях стакана, оперевшись локтем о стойку. Бармен сглотнул от открывшегося в разрезе этого идиотского платья вида на грудь, судорожно натирая бокалы. — Виделась с Вишней? — спросил он невзначай, и я подавилась, совершенно неэлегантно выплюнув виски под стойку. Ошарашенный взгляд прошёлся по мне, считывая гамму эмоций. Я вытерла губы ладонью, на этот раз точно смазывая коричневую помаду. И поделом, всё равно смотрится на мне отвратительно. — В день приезда, — ответила я, смело встречая прищур коньячных глаз. А вождь ведь и правда постарел. Неубиваемую усталость подчеркнули морщинки под глазами, а ту, что залегла над линией бровей, я помнила ещё с прошлых встреч десятилетней давности. Не смогла сдержать улыбки. Были светлые воспоминания о городе. Совсем мимолётные, как вспышки. — Сорвалась исключительно из-за похорон? — Считаешь это странным? — я выгнула бровь, поглядывая на собеседника сквозь завесу волос. Обыкновенно суровое лицо смягчилось, морщинка на лбу выправилась до едва заметной рассекающей кожу полосы. — Забыть дорогу сюда на столько лет и в итоге приехать на похороны едва знакомой тётки? Весьма. Я старательно прислушалась к прибитым алкоголем чувствам. — По городу точно не скучала, но было ощущение, будто оставила здесь что-то важное. И оно до сих пор никуда не делось. А похороны стали решающим поводом, я всего-навсего не смогла отвертеться от необходимости. Алкоголь начинал по тихому брать своё. Компания достаточно располагающая, чего таить — я окончательно расслабилась. И зря. — Замужем? — А ещё завела трех детей и пять кошек. Ага. Может я и стала чуть более похожа на нормального человека, тот самый сумасшедший ещё не нашёлся. Хреново у меня дела, в общем, — крайне лаконично подытожила я, залпом опрокидывая остатки содержимого стакана. Почти тридцать, а по-настоящему цепляться мне не за что. Ничерта не добилась, до сих пор мучаю себя и всех нехило так просроченными кошмарами. И было бы забавно, если бы не так печально. Часы над барной стойкой показали стремительно приближающуюся к полуночи стрелку. Я вскинула брови, прикидывая, какую нечисть помимо Мордогрыза и его Хозяина могу встретить в такой час. — Думаю, мне пора. Аарон понимающе кивнул, проследив за моим взглядом. На стойку была брошена купюра, судя по всему, в оплату за вылаканное мною за вечер. Я не успела возмутиться: — Попросить одного из парней довезти тебя? Брови снова поползли ко лбу. С обитателями этого города у меня на лбу такая глубоко-задумчивая мыслительная морщина проступит, что усопшие мудрецы со страниц философских многотомников будут завидовать. Спасибо, папаша. Можешь сразу нашего общего вишнёвого знакомого позвать, только боюсь, тот меня сразу к себе отвезёт. — Не нужно. Удачи, дракон, — я похлопала по мужскому плечу, поднимаясь со скрипучего хокера. — Никогда не задумывалась, что побег — не панацея? — обернувшись, спросил он. Фраза, брошенная вскольз, попала в десятку. Слишком глубоко, слишком и без того наболевше. — Не приходилось, — я попыталась усмехнуться, но получилась самая настоящая судорога. Преодолевая устланный алыми коврами зал казино, я заметила отчаянно машущего рукой мужчину за игорным столом в другом его конце. И отсалютовала тому улыбкой. Вечер, на удивление, выдался приемлемо хорошим. Уже подходя к своей лачужке, задираю голову, упираясь подбородком в туманные дорожки звёзд. Мириады путей, ими, как мелкими гравиевыми камушками устлано всё бескрайнее небо. Пышущие жизнью звёзды подрагивают на картонном небосводе, пока я возвращаюсь домой с отчего-то едва саднящим сердцем. И хочу вдоволь надышаться ночным воздухом, бескрайним небосводом и трепечущими звёздами. И не могу. Закрывая дверь на замок, отсекаю себя от этого великолепия. Пережитая радость опадает вслед за улыбкой.

***

Я не могла найти оставленную на столешнице ободранную пачку с парой несчастных самокруток, одолженных у Никсона. Современные проблемы, так сказать, требуют современных решений. Угловой шкаф был перерыт вдоль и поперёк, хоть я и точно помнила, где конкретно были оставлены сигареты. И нет их ни там, ни здесь, вообще нигде. Сумасшествие. Будто сквозь землю провалились. Или деменция по крыше постучала. Я дёрнулась от грохота, с которым дверь едва не вылетела с петель. Похоже на пинок извне, полный раздражения и желания скорее забраться внутрь. От неожиданности приложилась затылком об угол двери раскрытого шкафа, ругаясь на весь дом. Взгляд брошен на циферблат — время глубоко заполночь. Ну это точно либо молодая сентфорская шпана, либо.. Никсон совсем берега попутал. Вероятнее всего. — Чёртов засранец.. — прошипела сквозь зубы, попутно пиная лежавшую под ногой коробку. — Не заперто, — проворчала я, продолжая копаться в сваленных кучей вещах. — Дерек, твою за ногу! Часы посещения моей лачужки кончаются в... Дверь скрипнула, за спиной послышалось тактичное покашливание. Дерек бы уже завалился на диван, делая свои колкие замечания по поводу бардака или голой задницы, извечно доводящие меня до белого каления. Я вздрогнула, опасаясь обернуться. Отшатываюсь, отходя назад и едва не вжимаясь спиной в дощатую стену. Маломальское опьянение словно рукой снимает. Вспомнишь монстра, и вот уже он тянет свои когтистые ручонки в атласных перчатках чтобы впечатать пахнущий смертью поцелуй в ладонь. Выдавливаю реплику с усилием, не особо заботясь, что голос дрожит: — Зачем ты пришёл? — Не рада мне? — прошелестел голос под белокожей вольто. — Нет. Раскат бархатистого смеха прокатывается прибоем от кончиков пальцев к открытой шее. И ведь на мне самая стрёмная, ничего не прикрывающая тряпка. Какой же, блядь, стыд. Мелкие волоски приподнимаются то ли от ужаса, то ли.. А чёрт его знает. Завалился, монстр, на вражескую территорию, на мою территорию, а страшно мне, хозяйке. Убраться хочется поскорее. Немыслимо. — Врёшь, — констатирует он. — Вру, — непозволительно легко соглашаюсь я. Дверь захлопывается, а за ней угрюмо воет ветер. И от одного его присутствия дурно становится. Воздух застревает в глотке, горло саднит покалываниями. И расстояние между нами чудовищно огромное, почти как во время первого представления, когда я с первого ряда заметила надзирающую из кармана кулис темноту. Но становится паршиво до того явственно, что я стараюсь обойти его по дуге, направляясь к двери. Ладонь на одну из дощечек — собирая, кажется, все занозы. Дверь захлопнута, её — совсем ветхую — ветер мучает до скрипа. Оборачиваюсь, находя происходящее странным. Несвойственно ему так равнодушно смотреть на собственный проигрыш. Хоть блеск глаз во мраке и знаком: я помню это наблюдение из точки невозврата, холодящее кожу в отсветах стекла поезда. Торопливо уносившего меня подальше от единственного леденящего душу кошмара. Молчит и не шевелится. Неуютно. Чувствую кожей взгляд, не имея возможности посмотреть в глаза — прорези вольто в полумраке чернеют мрачнее ночи. И жаль, что я не вижу этих глаз, пока он смотрит, как я ухожу от него из собственного дома. Тянусь к маске, плюя на осторожность. И будь, что будет. Рука повисает в сантиметрах от цели: запястье сталью обнимают пальцы — почти обжигающе горячие. Рывком вырываю руку, отшатываясь. Разворачиваюсь к выходу, силясь проскользнуть в распахнутую дверь. Обратное движение. В ушах стоит грохот замкнувшихся на запястьях кандалах. Тянет ближе, прижимая к широкой груди. Колочу его, сопротивляясь, жмурясь, отказываясь видеть, слушать, знать, размазывая по щекам остатки туши и свои горькие слёзы. Замираю только, чувствуя ласку пальцев у корней волос. Мне по-настоящему больно. От этого взгляда, режущего душу на куски, от непосредственной близости и прикосновения к предплечью, от пальцев, гладящих кожу. От того, что на его лице эта идиотская маска, а заглянуть глубже положенного он не позволит. Как и я не позволю ему лезть в свою душу. Дверь захлопывается так, что следом штукатурка с потолка сыпется. Сдуваю прядь со лба, разъярённым взглядом буравя белокожую вольто. Пальцы подхватывают маску, бросая в угол. Не стал скрывать шрамы, но во мраке дома не вижу ни зги. Лишь мутные очертания и завораживающе поблёскивающий лунным светом край рубца. Тянусь к включателю — руки прижаты к стене в считанных сантиметрах. Протестующе мычу в глубокий поцелуй, колотя его свободной рукой. Его пальцы самыми кончиками проходят от плеч к пояснице, и становится плевать. Колени едва не подкашиваются, а воздуха чертовски не хватает. Но оторваться невозможно. Припадаю к этим ненавистным губам, как утопающий к последним граммам воздуха в предсмертный час. — Так значит, здесь был Дракон? — пальцы на талии вкрадчиво сжимаются. — Ты не в том положении, чтобы разыгрывать из себя ревнивого Отелло. "Молилась ли ты на ночь... Сара..?" Да можешь сразу меня придушить, чтобы не... Мгновение. Тишина звенящая. По комнате прокатывается терпеливый вздох, знаменующий что-то нехорошее. Ручка на оконной раме с глухим треском ломается. Стекло порывом ветра лопается, разлетаясь щепками. Занавески, обезумевшие, пускаются в смертельную пляску. Подхватывание под бёдра — повисаю на нём, цепляясь ногтями в плечи, опутывая ногами талию. Держусь, как утопающий за ускользающие под пальцами контуры воды. Хватаюсь, как мотылёк, преследующий бледный луч света. А внутри тьма ворочается. Моя — откликаясь на него. В таком иррациональном, таком болезненном возбуждении. Неправильно. Чертовски неправильно. И слишком хорошо, чтобы остановиться. Прижимаюсь теснее, тела сплетаются в таком же полубезумном танце. Завывания ветра за гранью слышимости, остаются только мой крик от ласки губ на выпирающих косточках плеч и наливающаяся на них усмешка. Сгущающающиеся тучи нависают над крышей дома, над его спиной, скрывающей меня от безумствующего шторма. И по-кошачьи довольные глаза блестят под лунным светом. Откидываюсь на диванную подушку, осоловело пялясь в трещины на потолке. Мой подкроватный монстр недвусмысленно разводит мои колени, вжимаясь теснее. Сухие губы мажут по шее, терзают, кусая, поклянусь, до дорожек синяков. Под сжатыми веками плещутся салюты искр. Чистой воды безумие. Жарко, будто меня по нитке опустили в Преисподнюю. И сам Дьявол сидит у меня в ногах, заставляя терять рассудок от обыкновенных ласк. Дышать нечем. Безумно душно. — Хватит... — бормочу одними губами, от слёз глаза пощипывают. — Не поверишь, если скажу, что это всего лишь сон? — Даже не смей... Cознание стремительно выскальзывает в нирвану. Сжимаю зубами губы до синяков, кажется. Металл собственной крови мельтешит на рецепторах отстранённо. Ребро горячей ладони ведёт ломаную от голени к бедру, пуская табун мурашек. Настолько неправильно, что от напряжения сжатые зубы сводит. И сил противиться нет. Возбуждение почти болезненное, сдавленные стоны резонируют от глухих стен. Задыхаюсь в них, в нём, в сыплющихся на кожу поцелуях. И отчётливо понимаю, что такой акт слабости поставит точку. Крест на прошлом, на настоящем, на всём. На мне, на нас с тем, кого я уже без сомнений люблю. Поддаться и... Потерять всё? — Чего ты хочешь?.. — ладонь обжигает кожу спины, собирая капли холодного пота. Ужас, извиваясь, сквозит по коже всполохами. Молния озаряет комнату статичной вспышкой. Почти как тробоскопы в дешёвых клубах, будто переключающиеся кадры чёрно-белого кино. В глазах рябит. Успеваю разглядеть завитки шрамов на скуле — особенно глубокие. Хочу коснуться, погладить пальцами, связывая наконец ощущения с визуальной картинкой, обернуть щеку в колыбель ладони. Запястья с хрустом заведены за голову. Беспомощно дёргаюсь, дыхание сбивается. От свистящего шёпота тошнотворно печёт лёгкие. — Чтоб..бы т..ты.. Голова безвольно падает на подлокотник. Нет сил сопротивляться. Губы, в край прокушенные, мучительно покалывает. Язык очерчивает подбородок, будто кисть по личине. Узор, неведомый мне, ненавистный. Силюсь задушить прежде запрятанное поглубже в закрома сознания желание. И память о нашей первой ночи свежа. Слишком. Задыхаюсь. — Я..я х..хочу.. Пульс скачет под его губами, сжимающими колотящуюся под кожей венку, до дрожи, до всхлипа. Попытка совладать с собой на грани помешательства. Сопротивление, отвращение, ненависть. Язык змейкой проскальзывает в пазы ключичных впадин, обводит, чертит зигзаги от и до. Дрожу от беспомощности. Желание сломить, залезть в душу, остаться, скрутившись смолянисто-чёрным клубком. Перетянуть на свою сторону ту, что, как ему кажется, должна быть рядом. Словно десять лет назад, на больничной койке. Пульс скачет подстреленной птицей, страх мешается с предвкушением, горько, больно, сладко. Ощущения перемалывает в кашу, мысли из головы улетучиваются. В трусах влажность предельная. Настолько, что это почти безумие. Бёдра, плотно сжатые, сводит судорогой — кричу, что есть сил, срываясь. Для меня это мучительно — и он знает. Я не могу сдаться, я не должна, мне нельзя — и он станет лишь дарить соблазны, пока я не сломаюсь, упиваясь истинными чувствами, что для него словно на ладони — пульс под губами и дрожащие сомкнутые веки в считанных сантиметрах. Обжигающий внутренности страх. Чувствую прикосновения шрамов, обрамляющих губы, к внутренней стороне бёдра. По телу расходятся мурашки, и я кусаю сжатые в кулак пальцы, подавляя рвущие сознание на куски всхлипы. Сдавленное бормотание заглушается грохотом бури. Глотку раздирает. — Пожалуйста.. — пересохшие от всхлипов губы совсем не желают слушаться. — Ты просишь меня? — серость отчего-то восторженно впивается в мою подёрнутую поволокой физиономию. Это слишком. Одновременно и горько, и сладко; мерзко, но горло раздирает от стонов и определённо хочется ещё. Закрываю глаза, и под смеженными веками мерцает лицо Юджина — желающего знать, что происходит, понимающего, что история повторяется. Всхлипываю, утыкаясь во впадину ключиц, прошу ускориться и покончить с этой пыткой. Он лукаво качает головой. Кажется, готова выбежать из дома прямо в таком виде. Внутри мерзко до раздающегося полушёпотом слякотного бормотания. Хочется убраться как можно дальше от него. В голове раздаётся тихое "Принцесса" со всей уже знакомой нежностью, и мне хватает сил лишь понадеяться, что это проделка тоскующего сознания, а не обворожительной сволочи в маске, всё также вбивающейся в тело, смакуя удар за ударом. — Смотри на меня, — шепчет он, замирая в теле. Нежная просьба маскирует требование, из его уст это едва не приказ. И не продолжит, пока не послушаюсь. Зубы сжимаются непроизвольно. Ну что ж, поиграем в выдержку. Поддаваться я не хочу. Не могу, не должна... — Пожалуйста.. — уже тише повторяет мой демон, легонько дёргаясь во мне. Размыкаю веки против воли. Против здравого смысла. Против себя и пылающей в груди нежности к мужчине, ставшему моим. К другому, чей образ всплывает призраком в сознании, заставляя оставшееся живым тлеть посмертно. Ускоряется, приминая запястья к изголовью. Каждым ударом выбивая из лёгких воздух, по капле, без остатка, заставляя забыть своё имя, закатывая глаза от ненавистного мне наслаждения. Моя ненависть, страсть, пьяная и пьянящая, губительная, чувственно и мучительно убивающая. Тот, к кому тянуло с самого шестнадцатилетия, кто с упоением касался и целовал, не спрашивая разрешения, но упиваясь хриплыми стонами, коих я не помнила в своём исполнении, кто стал первым в своём стремлении завладеть желанной игрушкой. Разрядка настигает одновременно. Буря стихает, оставляя нас посреди орошенного ливнем пепелища, скрученными в тугие объятия, как змеи. Я так и лежала, спустив голову с подлокотника, пока он неспешно одевался. Чувствуя себя повторно разбитой игрушкой, переломанной в каждой детали. — Любовь или война? — усмехается красивая маска. Холод пробирает до костей. Подскакиваю, откуда-то берутся силы. — Не смей! Пощёчина. Ладонь вспархивает, не успеваю и подумать, что делаю. Отшатываюсь, щёки пылают — будто не я ударила, меня. Отползаю, ладони сведены лодочкой к губам. И жаль, и страшно, но боль заливает всё существо, заглушая потуги совести. — Убирайся, — слова, вырываемые из глотки, походят на сипящее бормотание. — Ты проиграла, любовь моя, — кончики тёплых пальцев коснулись щеки. Дрожь прошла непроизвольно, тьма внутри, мгновениями ранее счастливо плескавшаяся в источнике-покровителе, сжалась внутри тугой пружиной. Рваный выдох. Подбородок дёрнулся, будто тянусь к рукам, как собачонка без крова. Перехватываю пальцы своими, отшвыривая от себя. Не сомневаюсь, под маской усмешка. Слишком талантлив провокатор. Чересчур велик соблазн. « — Убирайся же.. Прекрати.. Хватит.. » — отчаянно взмолился внутренний голос. Тепло покинуло кожу, мрак беззвучной до чопорного изящества поступью упорхнул за дверь. Дуновение хрипящего ветра — уцелевший фрагмент стекла лопается, разлетаясь осколками по полу. Вскрикиваю, зажмуриваясь. Касаюсь пальцами скулы — точно там же, где была рука монстра мгновением ранее. Капля крови алеет в лучах рассветного солнца. Оцепенение проходит, боль простреливает до самого мозга. Монотонный звук бьющихся об пол капель. Позвякивающие битые стёкла. И я, отдавшаяся своему страшнейшему врагу. Предавшая всех, кого называла семьёй. Отрёкшаяся от единственного, кого смела считать своим домом. Я сползла по стене, сотрясая стены лачуги надсадным воем.

***

Стук в дверь вырвал из удушливого оцепенение. Затрудняюсь сказать, сколько времени провела так, бездумно пялясь в дыру с редкими кусками стекла, оставшуюся от прежнего окна. Паника захлестнула всё существо по самые корни волос. Я боязливо поплелась к двери, кутаясь в поднятую с пола шаль. На пороге оказался тот, кого я больше всего хотела бы видеть. Но радоваться пришлось недолго. Дерек закашлялся, привалившись плечом к дверному проёму. Я догадывалась, кто мог довести его до такого состояния, заламывая пальцы. Стыд мешался со страхом. — Кэнди пропала, — прохрипел Дерек, едва отдышавшись. Сердце рвануло к низу, позвякивая с премерзким эхо. Голова загудела, привычно опуская меня в ту степень отчаяния, откуда не выбраться. «Проиграла... Проиграла... Проиграла... » — проносится раз за разом в голове ненавистный голос.