Love or war

Я ненавидела его. Так сильно, как не желала уничтожить прежде. За Кэнди, за Дерека и их счастье, которого он посмел коснуться своими мерзкими руками, за себя, за минувшую ночь и все предшествующие, вьевшиеся мерзостью под кожу, подталкивающие к тому самому отречению. Всё тело болело от попыток стереть жёсткой мочалкой ощущение ненавистных рук. Хотелось содрать с себя шкуру живьём. Дерека трясло от страха потерять ещё одного дорогого человека, ненависть от него тянулась шлейфом — он ждал встречи с чудовищем, которое проклял ещё с десяток лет назад. Я благодарила всех, в кого ещё верила, что у этого Ромео недоделанного хватило ума притащиться ко мне прежде чем идти отвоёвывать свою любовь у врага. Пара отрезвляющих пощёчин привели в чувства, уговор на повышенных тонах возымел эффект: он был согласен убедиться, что Кэнди не может быть нигде кроме цирка прежде чем соваться туда. Было решено разделиться и прочесать город и лес. И моим последним пунктом назначения оставался цирк. Дереку туда соваться слишком опасно, а меня он хотя бы не убьёт. Максимум — в очередной раз растопчет недоломанное. Старалась занимать голову чем угодно — поминутно то вспоминая и бормоча все приходящие на ум песни, то разговаривая с самой собой. Прикусывая язык и впиваясь ногтями в предплечье, когда мысли ускользали в события произошедшего ночью. Маневр отвлечения работал непутёво. Было по-прежнему мерзко. — Сара! Заметила, что голос мне смутно знаком, голова дёрнулась в обороте. Брови поползли ко лбу. У входа в церковь, которую я и не заметила, облокотившись о дверной проём, стоял тот самый священник. И ему известно моё имя. Отлично. — Могу я попросить вас зайти? — спросил он, отирая испачканные ладони тряпкой. Я продолжала стоять истуканом. Вдобавок молча. Образец вежливости и учтивости, ничего не скажешь. — Вас беспокоит что-то, я прав? — Не правы, могу идти? — опомнившись, буркнула я, уже разворачиваясь к лесу, откуда свернула минутой ранее. — Лжецам Сатана отрезает уши, — выкрикнули из-за спины и эффект неожиданности сплясал на моих нервах сальсу. Я опешила. Слишком явно, судя по всему. Вернулась в прежнее положение, замирая напротив с повисшими вдоль тела руками. Левый глаз задёргался. — Моя подруга в беде. И я спешу, пожалуй.. — я сделала шаг назад, спиной, совсем не глядя под ноги. — Но вас терзают сомнения. Раз вы не в состоянии справиться со своими переживаниями, чем сможете помочь подруге? Звучало чрезвычайно резонно. Я простояла так ещё пару секунд, скорее просто выжидая паузу, нежели действительно обдумывая решение, и покорно побрела ко входу. Пальцы пришли в движение, массируя виски. Тупая пульсирующая боль начинала терзать по обычаю неумолимо. — Дьявол, всё непросто.. — я опомнилась, прижав ладонь к губам и мысленно отвесив себе смачную пощёчину. «Ты бы ещё чего похуже сказала, в присутствии-то священника, идиотина..» Я стыдливо подняла глаза на своего подневольного собеседника, отмечая задержавшуюся лёгкую улыбку на губах, чуть теплее уже знакомой дежурной. Напряжение схлынуло. Я заняла место на краю скамьи в первом ряду, упираясь ладонями в колени. — Как карают предателей? — формулировка казалась странной. Слишком пространной, словно ребёнок у мамы спрашивал, и ощущалось это примерно также. — Муками совести, — спокойно ответил падре. — Разве это не слишком просто? Его глаза сощурились в усмешке. Я не понимала, чего хочу тем добиться. — Вам так в самом деле кажется? А он, судя по всему, понимал прекрасно. Либо ему известно обо мне гораздо больше, чем нужно, либо у меня на лбу написано "я Сара, но можешь звать меня просто неудачницей". И с легкостью бы свалила всё на эффект дыры, коей Сентфор без сомнений является, если бы не стёрла себя самостоятельно со страниц десяти лет его жизни. — Наказание назначается в зависимости от степени раскаяния. Религия предлагает путь искупления для оступившихся, но всё зависит от того, что вы противопоставляете предательству. Верность кому-то? Неуклонность в собственных убеждениях? — Посягая на верность, мы подвергаем сомнению неуклонность собственного выбора. А значит, ваши определения взаимозависимы. Но разве любой проступок заслуживает прощения? — О проступке отделимо от личности не может быть речи. Однако проступившийся при страстном желании искупить вину — имеет шанс. Религия гуманна к тем, кто готов слушать. — Даже если человек — убийца или насильник? — Помнится, ваша подруга в беде. Не хотели бы вы прервать пустые прирекания и перейти к сути? Уход от ответа не оценила, но он был прав, как ни крути. Времени нет, а я лезу со своими никчёмными вопросами. — Вы позвали меня на исповедь? Признать свои проступки перед Господом, будучи готовой искупить всю вину до капли? — «Исповедь» является целым ритуалом. Это несколько более сложный процесс, далёкий от формата единичной консультации с психологом. — Так значит, сегодня вы мой личный психолог? — я усмехнулась: машинально и подавленно, сжимая ткань брюк на коленях пальцами. Терпеливый вздох прокатился по помещению с остатками паров ладана. Держу пари, спустя пару моих реплик как минимум трижды успел пожалеть, что позвал меня. — Цель обряда — искупить грех, наказанием за который является чувство вины. Только от вас зависит, будет это консультация со специалистом или самая что ни на есть настоящая исповедь. Разница в степени искренности, вот и всего. И я не понимаю, до какого предела должна открыться сейчас. Непонятно откуда взявшееся убеждение взывает к доверию, а всё остальное существо даже не противится — просто не понимает. — Как мне называть вас? — внутри было пронзительно тихо, и эту страшную тишину хотелось заглушить хоть чем-нибудь. — Вы не набожны, понимаю, но «отец» будет предпочтительнее. Лука. Я помотала головой, ёжась. — Я совсем не понимаю религию, — впервые честно призналась себе я. — Её и не нужно понимать, на то есть вера. В ней сила религии, — наставнически объяснял он, расхаживая мимо рядов скамей так, что шелест ткани заглушал поступь. Я выгорела настолько, что сил вертеть головой, наблюдая за ним, не было. Но обернуться пришлось, когда пауза обрела оттенок укоризны. — Верите ли вы в человечность, Сара? В желание помочь, в сочувствие? — Уже давно не верю, — свистящим шёпотом прозвучал в моём исполнении ответ. — Вера затухает вслед за озарением разочарования. Но даже в самом сломанном человеке остаётся что-то живое. И вы не исключение, раз я имею честь говорить с вами. «Если бы вы только знали...» — глухо прошелестело внутри. Стало мерзко до скребущих кошек. По спине холодный пот рванул будто по щелчку, в голове загудело. И воспоминания, которые я на протяжении долгого времени старательно запихивала поглубже, клюнули в сдерживающий их же панцирь. — Я не атеистка. Верю, что существуют высшие силы, но, возможно иной формы, иного представления, отличного от библейского. Но я не понимаю их влияния на жизнь мира и каждого из нас. Это не разочарование, нет, это было бы слишком просто. Отказ от посещения церкви, сквернословие... Всё это ерунда, едва ли вы и сами захотите поспорить. Но мне есть в чём покаяться, и, — я обернулась, через плечо смотря на него. Слова, вертящиеся на уме продолжением фразы, повергли в недоумение, но я стиснула зубы и терпеливо продолжила. — Мне это нужно, вы правы. — О чём вы говорите, Сара? — Я совершила.. грех, наверное. Самый настоящий, и он терзает меня даже по прошествии долгих лет, — усмешка перекосила губы, попытка загнать выступающие на глаза слёзы обратно, горечь, от концентрации которой почти сморщилась. — Знаете, отец, а ведь я практически отреклась от самой себя. В некотором... понимании. — В чём заключается ваш поступок? — он говорил бесцветно. Как на мессе вчера, вкладывая в речь одну единственную эмоцию — неотъемлемую готовность слушать на грани с умеренным вниманием. Бесстрастность подкупала. Но такова работа священника, и в этом, как он и говорил, простой священник ушёл не далеко от обыкновенного мозгоправа. Разве что второй с большей вероятностью сможет унять проблемы с головой, но я уверена, что в происходящем есть смысл. — Я сбежала из Сентфора около десяти лет назад. В тайне от матери и всех знакомых. Зимой, накануне Рождества. И сразу же после отъезда узнала о беременности. От... Скажем так, человека, которого мне хотелось бы забыть. И я отреклась от этого ребёнка. — И это помогло? — Он регулярно напоминал о себе вплоть до этого дня, да и даже если бы не делал этого.. — пальцы бы начали болеть от заламывания, но я не чувствовала ничего, только ёжилась от особенно неприятного в абсолютной тишине хруста. — Сомневаюсь, что смогла бы. — Вас мучают угрызения совести? — Скорее вина перед ней. За то, что её отцом стал тот человек. Ребёнок ведь... Не виноват? — вопрос повис в воздухе. Я так и ждала ответа, пока не поняла, что адресован он может быть лишь мне одной. — Вы считаете это предательством? — К своему сожалению. Иначе бы не чувствовала вины. — Но у этого поступка были причины, ведь так? — Я боялась увидеть в ней его. Заранее написала заявление об отказе, но акушерка решила дать мне взглянуть на неё, надеясь, наверное, что передумаю... — пальцы остановились на висках, воспоминания прострелили наповал. Внутри всё похолодело, и слёзы рванули бы по щекам, но их не осталось. Ни капли. Всё тело ныло так, будто я впахивала на шахте три смены подряд. И я не хочу знать, откуда мне известна такого рода аналогия... Глаза слипались, сил не было совершенно. Сознание уползало в нирвану, пронзительных детских криков я уже не слышала. «Родилась, живая, здоровая..» — взволнованно вертелось в голове, и следом разливалась такая тягучая боль, что хотелось выть. И взвыла бы даже не озираясь на усталость. Я надеялась, что её уже забрали, а отец успел отнести заявление на отказ, которое несмотря на мои уговоры упорно держал дома. Он не хотел отдавать её, хоть на саму новость и откликнулся с примесью шока и непонимания. Наверное, стыдился, понимая, что не оставь он меня там — всё могло пойти по совершенно иному сценарию. На грудь навалилась тяжесть. Я заёрзала, не разлепляя веки. Было ощущение, будто на меня кто-то прилёг сверху в попытке задавить. Я замычала, всё также метаясь между глубоким сном и реальностью. Тяжесть закричала. Пронзительно, оглушая тонким голоском. Ощущения вернулись. И тяжесть оказалась крошечным свёртком. Весила от силы пару килограмм, жалила слабым дыханием лицо и кричала, кричала, кричала. Я так и лежала, чувствуя, что крик остаётся за гранью пронзительной тишины в голове. Доносится отголоском, эхом, и становится страшно. Панически. — УБЕРИТЕ ЕЁ! УБЕРИТЕ! Крик доносился сквозь ту же толщу полусна. Надрывный, истерический, до краёв полный отчаяния. И до меня слишком поздно дошло, что принадлежал он мне. Такой же бесконтрольный, бесконечный, нарастающей на грани со всхлипами. Я боялась пошевелиться. Маленькая копия монстра, уничтожившего меня до основания, въевшегося в подкорку за корни волос, разрывается младенческим криком на моей груди. И меня саму разрывает отчаянием. Продолжаю сжимать веки, и под ними уже во всю мелькают сиреневые звёзды. Сюрреалистичные, неправильные, болезненно щекочущие. Глаза зажмурены, крик из груди рвётся надсадным хрипом. И открыть глаза страшно. Если она похожа на него, если... Белый свет обжёг глаза. В них заплясали такие же сиреневые звёзды. Я продолжала сжимать простынь, слыша в голове пронзительный детский крик. Будто всё приснилось. Она мне приснилась — крошечная, сморщенная, наверное, с пальчиками размером в мой ноготь. И я разрыдалась. Впервые с тех пор, как узнала о беременности. Дальше было только недоумение, тревога, вечный страх. Когда мне впервые померещился толчок в живот — слабый, но отчаянный, выбивший в ночь перед запланированным абортом весь воздух из лёгких простым человеческим осознанием. Она живая. Внутри меня, а значит я в ответе за эту тщедушную жизнь, теплеющую на кончиках пальцев, вышибающую крохотными пятками из меня всю дурь. И может тогда мне показалось — срок всё же слишком маленький, но я не смогла от неё избавиться. Она напоминала о себе ещё сотни раз — когда в пальцах дрожало лезвие, когда было невыносимо больно, противно, страшно носить под грудью потомка монстра. Настоящего монстра, не как в сказках. Обманчиво чарующего и заставляющего заходиться столь первобытным ужасом, что в пору спятить. И эта частица моей ненависти плакала на моей груди всего минутой ранее. Крошечная, хрупкая, уже любимая так нежно, что хотелось рвать волосы и драть ногтями кожу. Потому что теперь нет ничего. Её больше нет. Я вдруг осознала, что обязательно разыщу её. Она родилась в восемьдесят седьмом, значит, сейчас ей около девяти.. Совсем взрослая, хоть для матерей их дети никогда не бывают таковыми. Матерь... Слишком чужеродно. Биологический факт родства ещё ни из одной потаскухи не сделал настоящую маму. И, как говорила Атлатонин... «Плохие матери рождают плохих матерей». — Откуда вам известно моё имя, святой отец? — вынырнув из размышлений, хрипло подала голос я . — В Сентфоре всего одна школа, мисс, а мы с вами ровесники, — лукаво блеснули карие глаза. Замешательство захлестнуло на равных с ощущением нереальности. Слишком всё странно. Слишком гладко, слишком предопределённо. Будто меня совершенно не подготовленный запихнули в постановку в пару актёру, знающему сценарий от корки до корки. — Я прожила в городе всего год.. — И успели оставить неизгладимое впечатление, — тот невинно хлопнул глазами, и я рассмеялась. Просто отпуская всю тяжесть. Просто чувствуя. Солнечные лучи сквозь витражные стёкла на своих щеках, мягкую улыбку на его губах, и неведомую лёгкость на сердце. Слишком звонко, громко и открыто для храма, о своём непосредственно нахождении в котором напоминал один лишь розарий, по обычаю обмотанный вокруг крупной ладони. — Вам пора, Сара. Полагаю, ваше решение уже давно ждёт вас. И я поняла его. Не знаю, как; с трудом в голове укладывается всё только что произошедшее, но я отчего-то знаю. Знаю, что мне нужно. И я не удивилась, действительно увидев то самое решение прямо под воротами храма, поджидающим меня. Юджин стоял, оперевшись спиной о прутья. И кажется, я точно сошла с ума. Не понимаю, как не свалилась, пока сбегала вниз по поляне. Ноги заплетались, он далеко, но хотелось рядом и сию минуту. Смеялась, как умалишённая, чувствуя щекочущий кожу под рубашкой ветер. Вцепилась клещом в пиджак прямо сквозь прутья, разворачивая к себе. Кудри сжаты пальцами, а мы жмёмся друг к другу сквозь холодное железо, словно тогда, впервые, в участке. И напор поцелуя бешеный. Оба соскучились до одури, до хруста ткани под пальцами, до прокушенных губ. Он подхватил меня за талию, словно совсем не имела веса, и я вспорхнула в его руках. Касаясь земли одними кончиками кроссовок в его объятиях. Впервые со дня встречи в баре поражаюсь тому, насколько он возмужал. Вроде это я была совсем соплячкой в восемьдесят шестом, а не могу перестать восхищаться им, обвивая руками широкие плечи, терзая эти потрясающие губы. Зарываюсь в прилаженные гелем волосы, с игривым восторгом разрушая причёску, рассыпая кудри, струящиеся меж пальцев. Спины в узком разрезе ткани касается шершавая поверхность кладки церкви, и происходящее было бы до непозволительного бесстыжим, если бы мы оба не алкали эти мгновения, как оказалось, годами. Надышаться им невозможно. Насытиться не получается, хоть и насквозь пропиталась дымом его сигарет и запахом кисловатой нежности. Пахну им, будто так было очень и очень давно. Всегда. Пальцы против воли сомкнулись на щеке, оглаживая незамеченные ранее россыпи бледных веснушек. Он ластится, тянется ближе к руке и накрывает мою ладонь своей. Сердце разрывает от отчаянности жеста. Будто привык, что я вечно сбегаю, и впитывает ласку, давясь колющим пониманием — каждый раз может быть последним. Глаза закрываются под неторопливой лаской поцелуев, и за сомкнутыми веками вспыхивает образ Человека в маске, укоризненно качающего головой. И он чертовски прав, к сожалению. Как бы я ни скучала, как бы ни любила — теперь уверена, жаль, что только теперь... Слишком опасно. Для него же в первую очередь. — Нам нельзя, — задыхаюсь от горечи, не имея сил убрать руки, губы, просто отстраниться и отпустить. Боль и сладость от вспыхнувшей нежности разрывает. Стираются все знакомые и неведомые грани, оставляя под собой комок обострённых чувств. Воспалённых, опьяняющих. Юджин поджал губы, поглаживая меня по щеке, разглядывая, со вздохом утыкаясь во впадину ключиц. — Что держит тебя в Балтиморе? — он нахмурился, прокручивая в своей кудрявой голове, наверное, самые бредовые варианты. Потому что со мной иначе не бывает. — Ничего, — честно призналась я, упираясь лбом в его грудь. — Но я опасаюсь погубить тебя из-за своей несдержанности, — ладони на его спине сжались, сминая ткань рубашки, и тихий вздох улетел в кожу. — Ты слишком важен. Слишком дорог. Слишком... Любим. — Чего ты боишься? — признание воспринято со вздохом, но улыбка улетает в кожу, отпечатываясь на моих губах ответной. Ладони переместились на мои плечи, прижимая ближе то ли в благодарность, то ли в намерении успокоить. — Видел шатры?.. — Так это снова он? Я всхлипнула, падая в объятия. — Я столько дров наломала, ты себе не представляешь... — Принцесса, — брови назидательно сдвинулись к переносице, а указательный палец прочертил кончик моего носа. — Запомни, ты не одна. А со всем остальным можно справиться. — Я тебя не заслуживаю... — снова всхлипнула, пряча лицо в складках пиджака на его груди. — Ещё хоть раз такую глупость скажешь, и я тебя точно ни на шаг от себя не отпущу. «Будто я против...» — недовольно пронеслось в голове. — Он похитил Кэнди. Начинается что-то страшное, — я водила ладонями по его волосам, телу сквозь рубашку, и накатывающий страх медленно душил — слишком медленно, лишь болезненнее, будто расковыривая язву постепенно вместо того чтобы содрать разом. Хотелось прижаться вот так, вцепившись в него руками и ногами, и не отлипать вечность. Вместо всех проблем, вместо всех кошмаров. — Ты виделась с ним? Я кивнула, отводя глаза. — Ладно, об этом ты мне потом расскажешь. Какой у вас план? Прозвучало так органично, словно он привык расхлёбывать мои проблемы. И это грело душу: значит, важна, в самом деле важна, но от того и страшно. Ответственность возросла восто крат: на моей совести судьбы нас обоих. — Еле уговорила Дерека проверить город прежде чем лезть в цирк.. — я опасливо жевала губы, подавляя дрожь в голосе изо всех сил. Нельзя показать, что боюсь, нельзя сказать правду — полезет за мной в пекло следом. — Тянешь время? — я кивнула, прокручивая в голове перечень планируемых действий, который пока с трудом представляла, как стану реализовывать. Слишком опасен противник. Бочка с порохом, а я хочу забраться на неё с зажигалкой. — Чтобы придумать нормальный план. Он нахмурился, сжимая ладони на моей талии и притискивая к себе до хруста. Я стала отпихивать его ладошками, стремясь вырваться, мотая головой, уже понимая, что он мне сейчас скажет и к чему это приведёт. — Не забудь поделить всё что ты там себе навыдумывала надвое, — строго процедил он, пропуская моё сопротивление мимо ушей. — Пускать тебя одну я не собираюсь. — Но ты не сможешь помочь! — вызверилась я, колотя его ладонями. — Ему нужна я. Только я, — я перестала дёргаться, покаянно прижимаясь, высвободив, разве что, нос, чтобы он не задушил меня. — Я смогу перехитрить его, Юджин... Почти умоляла. Опрометчиво. Слишком. — Я пойду за тобой, куда бы ты ни собралась. В Балтимор, в цирк. Да хоть к самому Дьяволу в гости. — Как раз к нему мы и собираемся... — попыталась пошутить я, давясь слезами. Мы встретились тем же вечером в моём временном пристанище. Дерек привёл Бобби, которого я не разглядела среди толпы во время мессы, а я так и пришла — под руку с Вишней, от которого с момента встречи у церкви так и не смогла отлипнуть. На нём не было лица. Взгляд затравленный, а привычные бодрость с шутками в комплекте затухли. Юджин подробнее опросил его о случившемся, так и не узнав ничего толком. Она просто ушла. Или её забрали прямо из-под носа Никсона, но история об этом промежутке произошедшего умалчивает. Вместо того чтобы отсиживаться в домике, решено было вооружиться фонариками и в последний раз пройти через лес. Я думала о ней, краем уха подмечая треск веток под подошвой. Было странно годами бояться этих мыслей, бегая от темы, а теперь совершенно спокойно пытаться предположить, какого цвета у неё глаза, волосы, похожа ли она на меня. Такая же несносная или... Сущий дьявол в своего отца. Хотя в этом отношении трудно с ходу ответить, преобладание чьей наследственности оказалось бы страшнее. Кто знает, каким он был до проклятья — быть может, совсем обычным. А свои придурковатости я знала доподлинно. Хотелось поскорее вернуться в Балтимор и увидеть её. Теперь я точно знала, что мне есть ради чего возвращаться, есть ради чего жить. И ещё одна причина шагала рядом, переплетя пальцы. Грел мою истерзанную в куски душу, внушая пространную, но неизменно дарующую покой надежду. И давняя мысль, уже отброшенная однажды, вновь прокручивается в уме — дом не всегда помещение. Порой это человек, об руку с которым чувствуешь тот самый покой, сравнимый с уютом, с ощущением, будто наконец оказался дома спустя долгие годы пустых скитаний. Я знала, что заберу дочь и вернусь к Вишне. А лучше за ним. Оставаться в Сентфоре, зная, что где-то в лесу как ни в чём не бывало дрыхнет мой кошмар — удовольствие уж очень сомнительное. Юджину сказать не успела, и даже не была уверена, что «хоть к Дьяволу в гости» включает отказ от деятельности в пределах банды ради жизни рядом со мной. Любовь любовью, но рациональный ход мыслей в почёте у всех и каждого. А я всё ещё нестабильная, как бочка с порохом. Ещё и с довеском в качестве дочери от вселенского зла. Которую сразу после рождения сама же сдала в детский дом, доказывая, что ничем не лучше того самого «папаши». — Ты с нами? — Юджин аккуратно щёлкнул пальцами перед моим лицом, привлекая внимание. Я слабо улыбнулась, поглаживая пальцами всё ещё крепко сжатую ладонь. — Всё хорошо, — почти не соврала я. Мы разделились, оставив похожего на бледную тень Дерека на попечение Тёрнера. Я тревожно поглядывала на наручные часы Юджина — согласно уговору, мы должны вновь встретиться после окончания обхода через пару часов. Раскат грома прокатился по Сентфору, и я отскочила в сторону, но руки не выпустила. Наоборот крепче вцепилась, чем вызвала у своего спутника улыбку. Ночь обещала быть безумной. Я тревожно оглядывала небо со вспыхивающими то тут, то там росчерками молний, стараясь семенить ножками энергичнее. Не хотелось бы встретить грозу посреди сентфорского леса, кишащего чертями. Не сожрут монстры, так поджарит молния. И вспомнились мои недавние мысли на этот счёт. «Вот уж спасибо, дошутилась...» Дождь слабо накрапывал, когда Юджин отдал мне свой пиджак. Сам остался в одной рубашке, чем вызвал гневную тираду и крайнее неодобрение, но слушать не стал. И разошёлся сильнее, превращаясь в ливень, когда я уже не понимала толком, куда нам нужно идти, откуда мы вернулись, и что, собственно, делать дальше. Я прижалась к боку Юджина, стараясь согреть, но не помогало от слова совсем. — Видишь впереди? — он старался перекричать звон тарабанящих по мокрой земле капель. — Что там? — я щурилась, отчаянно всматриваясь, но не видела ровным счётом ничерта. — Пойдём, — вместо ответа сказал он, потянув меня за собой. Я выжимала волосы, дрожа от холода, пока Юджин собирал сухие ветки по закоулкам пещеры. Это было настоящим чудом — и самое главное, мне казалось, я знала лес достаточно хорошо, не даром в своё время излазила вдоль и поперёк в поисках Кэнди и Бобби. Но этой пещеры не помнила. Костёр был разведён, и благодарственный поцелуй улетел в губы моего добытчика. Сменной одежды не было, ничего хоть немного согревающего у нас не осталось — моя толстовка и его пиджак мокрые насквозь. Я присела поближе к кострищу, протягивая ладони прямо над извивающимися языками пламени. Треск хвороста баюкал, отражения всполохов в гладких камнях пещеры завораживали. После пары глотков из протянутый фляги — даже не разобрала, что там — и прижавшегося сбоку тела, стало легче. Гораздо. — Ты тёплый... — пригревшись на его коленях, довольно промурлыкала я. Улыбка тронула макушку. — На комплименты ты не мастак, Принцесса, — он рассмеялся, когда я толкнула его локтем в рёбра в ответ, пряча улыбку в складках влажной рубашки. В самом деле так уютно, будто мы сидим дома у камина, попивая чай. И мне тепло в этих безумно родных чужих руках. — Что думаешь делать со мной дальше? — нивзначай спросила я, постукивая по его груди пальцами. — Предложу подвезти тебя к вокзалу, а сам спрячу в багажник и отвезу к себе домой. Стану оберегать, как истинный дракон свою Принцессу. — Меня устраивает такой расклад, дракон, — тихо рассмеялась я. — Вот только отпустить меня в Балтимор всё же придётся. На какое-то время. — На очередные десять лет? — Ну уж нет. Мне хватило минувших, — я потёрлась щекой о его грудь, встревоженно засопев. — У меня там остались некоторые неоконченные дела. Парочка вещей, кошка в съёмной квартире, ну, ты понимаешь. — Что-то серьёзное? — не особо доверяя моей адекватности, удостоверился он. — Пускай это будет сюрпризом, — под строгим взглядом сникла, массируя виски. Пещеру осветила очередная вспышка молнии. — Я боюсь, вот и всего. Не знаю, что ты станешь думать обо мне. Не уверена... Уверена, что ты перестанешь видеть во мне хоть какой-то свет после всего этого. Я ожидала чего угодно. Продолжит расспрашивать, отстранится, выпустив пальцы из моих волос, просто уйдёт, уцепившись за ушедшие недалеко от правды догадки. Не представляла только, что вновь подарит поцелуй такой глубины, что дыхание перехватит. Будто мне снова шестнадцать, а тот самый парень, вечно флиртующий и называющий принцессой, осмелился выкрасть мой первый поцелуй. А затем второй и третий. И это не казалось неправильным ни тогда, ни сейчас. — Не противно? — я снова всхлипнула в его губы, чувствуя скользящие по пояснице руки. Вспышками проносились воспоминания о Человеке в маске. Ощущения, сносившие крышу, и от того, насколько потрясающе это было в памяти, хотелось рвать на себе волосы в противовес факту, что я сама позволила. Пошла на поводу, радостно скача на нём же. — Ничуть, — выдохнул Юджин. Провёл языком по нижней губе, оставил короткий поцелуй в уголке. Я коротко выдохнула, словно собираясь с мыслями перед прыжком с обрыва. И аналогия показалась до смешного идиотской. Потому что в пропасть я сиганула тогда, пойдя на поводу у своих желаний, и совсем не поучительно переломала себе все кости. Он как чёртов змей-искуситель. Или Дьявол, в самом деле. Воля прогибается под чары, по щекам струятся слёзы, а ты тянешь руки, как к пламени, о которое спалишь кожу. Несёшься, как мотылёк, позабыв о страхе опалить крылья. И мне мерзко от своей беспечности. Это тупая блажь, это слабость, которой поддаваться нельзя было изначально, но я продолжала делать это из привычки, наслаждаясь болью от ожогов, ломая кости из раза в раз. Языки сплелись в изящном танце, и вся скопленная во мне зудящая боль утихла. Улыбка потонула в поцелуе, и я призывно приоткрыла губы, позволяя углубить поцелуй. Тысячи мелких игл по всему телу, щекотка обволакивающего желания. Моё успокоение, утешение. Терпкие поцелуи языков пламени. Ощущение, что именно его я и позабыла в этом отвратительно городе. — Мистер Ривера, а вас, оказывается, чрезвычайно легко завести, — улыбка отпечаталась на губах, тихий смех осветил пещеру с угасающим костром. — Чья бы кошка мяукала, Принцесса, — рассмеялся он, и пальцы нырнули в изрядно намокшее бельё. В этом все мы, и этого, пожалуй, не отнять ни одному из уготованных нам десятков лет. Вся язвительность застряла в горле, заглушенная хриплыми вздохами. Сразу хотелось всего и скорее — до сих пор не привыкла получать его, всё ещё воспринимая как последствие невиданной щедрости судьбы. С изрядным опозданием, но этот факт мы опустим. Утешение, которому хочется предаваться, позабыв о всех распробованных прежде искушениях. Просто потому что ничуть не уступает, а той боли, мерзкой и целующей кожу, наконец нет. Ощущение выросших из зазора меж лопатками крыльев, когда несколько сотен веков мог лишь ползать. Назвала бы эйфорией, но та поверхностна, мгновенная, а с ним совсем иначе. С ним непозволительное счастье затапливает до краёв, до самых крайних пределов, о которых я и сама не подозревала. Непослушные пальцы выщёлкивают пуговицы, тянут всё ещё влажную рубашку, липнущую к коже. С меня одежда вовсе упорхнула в первые же минуты, и совсем упустила из вида, как это произошло. Распаляет, дразнит, и когда это баловство кажется мучительным, подталкиваю его в плечи, ёрзая на бёдрах. Мольба во взгляде, нетерпеливый, обрывистый стон на губах. И запах кожи, аромат испепеляющей страсти перебивает озоновую сырость. За нашими спинами грохочет ливень, костёр окончательно гаснет, и жар двух тел — сплетённых змеиным клубком — спасает нас обоих, как помогало выживать осознание, что где-то за горизонтом есть он, как одна лишь мерцающая надежда, что у него всё хорошо. Насаживаюсь на него, сидя на коленях. И это идеально — его руки на пояснице, прижимающие теснее, мои пальцы, путающиеся в смоляных кудрях, оставляющие бордовые росчерки на коже — ближе некуда. Рядом, мой, чувствую. Стоны резонируют о стены, дождевые капли бьются о землю. Под градом оглушительных ударов, с жаром поцелуев, разрушающих до основания, берущих без остатка. И момент хочется растянуть как минимум на вечность. Потому что слишком отчётливо понимаю, что помимо нас в этой партии есть другие игроки. И в их руках слишком много власти над нами. — В Балтиморе у меня есть дочь. От него, — выдохнула я своё признание ночному воздуху, когда мы покинули пещеру, переплетя пальцы.