Фортепиано без оркестра

      Очнулся я дома, в постели, под одеялком и в одних трусах. На тумбочке рядом стоял стакан с водой и таблетка анальгина. Жизнь, можно считать, удалась. Рядом со стаканом лежал какой-то конвертик, содержимое которого меня мало интересовало, в отличии от драгоценной прозрачной жидкости.       Приведя мысли в относительный порядок, я принялся вспоминать вчерашний вечер. Пили с Шурфом на крыше, на фоне заката, капец как романтично. Шурф полетел вниз, я его спас, молодец, герой. Перешли на ты. Супер. Подвернул ногу. Идиот. А дальше… Он меня, вроде бы, на руках нёс. Тоже, в принципе, романтика, но сейчас как-то стыдно. Так. А дома-то я как оказался?       На кухне обитался Нурик с чаем и бутербродами. — Выходной? — спросил я, подсаживаясь и придвигая к себе бутерброды. — Ужин, — ответил он, следя за моим выражением лица, которое, видимо, сейчас было чертовски выразительно изумлённным. — Шучу, я сегодня просто во вторую смену. Поэтому только обед. В переводе с человеческого языка на твой — непозволительно раннее утро. Час дня. — Издеваешься? — Если только чуть-чуть. Если тебе так будет спокойнее, можешь считать это местью на фоне плохо скрываемой зависти. — Какой идиот будет завидовать человеку с похмелья?! — Гипотетический идиот, которого ни разу в жизни не относили на руках до спальни! — Чего?! — похмелье как рукой сняло. — А вот с этого места поподробнее. И до этого места, желательно, тоже. — В пять часов утра твой незабвенный постучал ногой мне в дверь, — начал перечислять Нумминорих. — Я поплёлся ему открывать, с жутким желанием набить рожу человеку, неустанно барабанящему в дверь за два часа до рассвета. Но когда я увидел, что этот человек держит на руках мирно посапывающего тебя, я потерял дар речи и просто стоял, хлопая глазами, и наблюдал, как он тащит тебя в твою комнату и прикрывает дверь. Причём всё это молча. Потом он поколдовал над тобой минут двадцать, вышел из комнаты, попрощался и ушёл восвояси. Я ещё чуть-чуть поофигевал, заглянул к тебе, удостоверился, что больше тебе ничего не нужно для полного счастья по пробуждению и пошёл досыпать. То что было до этого, я, увы, не знаю. После — тоже. Да и во время я за вами, каюсь, не подглядывал. Эй, сэр Макс, что у тебя с лицом? — У-у-у-ужас! Обыкновенный первозданный у-у-у-ужас. А я говорил, что не надо мне с тобой пить коньяк! — Это что, тебя так с моего коньяка развезло? — удивился Нюхач. — Нет. На него я выпил вино. А после, продвигаясь хромой лошадью по лестнице, навернулся и стал ещё более хромой лошадью. И он меня на руках донёс, как я помню, до машины. А что он меня на руках на пятый этаж запёр — не помню! Но стыдно-то как! — Его лицо имело выражение, близкое к блаженству. Ну, или мне так показалось, потому что лицо его больше похоже на памятник самому себе. Это я так культурно выражаюсь. А если некультурно, то рожа у него кирпичом. Большую часть времени. Но когда он тебя тащил туда, где-то в районе рта кирпич дал небольшую трещинку в виде улыбки. — Ну надо же, а. Атлет недоделанный. В кайф ему, видите ли, людей таскать… — А может, не людей, а лично тебя? И вообще, чего это ты разбухтелся? — Понимаешь ли, Нурик, во мне сейчас кипит столько эмоций в диапазоне от «ой позор-позорище!» до «ура-а-а! Меня Шурф нёс на руках!», между которыми умещаются ещё «еж твою мышь, он что, меня ещё и раздевал?!», а так же «ура-а-а! Меня Шурф раздевал!» Короче говоря, недовольное бухтение — простейшая для выражения эмоция. А мне бы сейчас только простейшие и желательно выражать. На большее я, увы, не способен. Терпи. К вечеру вернусь в нормальное русло, буду радоваться и истерить по расписанию. — Слушай! — внезапно сказал он. — А что он тебе за конверт оставил? Я не заглядывал туда, честно, но очень уж интересно узнать. Если что-то личное, то не говори.       Я дожевал бутерброд и отправился обратно на поиски конверта. Я бы не удивился, если бы обнаружил там письмо, основной смысл которого сводится к тому, что мы не можем быть вместе, потому что я вешу как здоровый кабан и заставляю его таскать себя на руках. Однако не тут-то было.       Из конверта выпал один-единственный билет и записка:       Дорогой Макс! Я бы хотел передать вам это, так как не смог найти никого, кто лучше, чем вы, подходит для вверения ему этой ценной бумаги. Я купил его уже давно, но вчера внезапно выяснилось, что в этот вечер я буду чрезвычайно занят. Будте добры никому его не передавать. Мне будет приятно, если на этом месте будете сидеть вы.

С уважением, Шурф Лонли-Локли

      Пока я решал, радоваться ли мне тому, что Шурф меня пригласил, или огорчаться, потому что сам он не изъявил желания поприсутствовать на этом в высшей степени странном свидании, в дверном проёме появилась заинтересованная рожа Нумминориха. — Ну что там? Только быстрее, мне надо бежать.       И вот теперь я взглянул на билет. И истерически захохотал, слегка похрюкивая, узрев на нём маску Вендетты и алую розу. — Это что?! — в мгновение ока он оказался за моей спиной, заглядывая через плечо так, что из-за его носа не было видно билета. — Это то, от чего я прибежал из дома к тебе, — отсмеявшись, ответил я. —Рыбник. Безумный. Концерт. В субботу. Такая хорошая новость, что аж удавиться хочется! — Почему удавиться? — Потому что у меня дома всё этим Рыбником «поросло», включая мою бесполезную голову. Потому что он мне так сильно нравится, что я его уже терпеть не могу. Потому что Шурф отдал мне билет, могу поспорить, на «самое лучшее место», а сам решил туда не ходить. Потому что «многоработы». Ужасное проклятие. Даже на врагов такое не хочется насылать. — Увы, Макс, проклятия «многовыходных» ещё не придумали. Если тебе так не нравится, можешь не идти. Я с удовольствием схожу за тебя. — Ну уж нет! — возмутился я, про себя подумав: «А почему бы, собственно, и нет?» — Тут чёрным по белому (вернее, синим по зелёному, но не суть) написано, чтобы этот билет я никому не давал. Видимо, чувство эстетического не позволяет ему допустить, чтобы на месте, за которое он заплатил свои же деньги, сидел какой-нибудь малознакомый ему прохиндей. Поэтому он хочет там видеть, и пусть только в своём воображении, меня. Мне, знаешь ли, льстит. — Ну ладно, — пожал плечами Нурик, — тогда я побежал. — Куда?! — Многоработы! — пожал плечами он. — Пока!       Я проводил его взглядом, которым обычно собаки провожают на работу своих хозяев, и поплёлся на кухню, в надежде, что он всё-таки смилостивился и оставил мне хоть один бутерброд. Бутербродов не было. А дверь холодильника меня попросила закрыть мышь, держащая мыло и верёвку в опасной близости от табуретки. Поэтому я переоделся, ритуально взмахнул пару раз расчёской перед зеркалом и отправился в люди. То бишь завтракать. Или, как говорят человечные человеки, которые точно не я, обедать.       Я нашёл кафе, в котором завязал дружбу с Шурфом. В прошлый раз я даже не удосужился узнать его название, поэтому искал его исключительно с помощью интуиции. В итоге запах яблочных пирогов и шоколадных кексов, коими изобиловала витрина в прошлый раз, привёл меня в небольшую кафешку под названием «Ехо». В честь чего её так назвали доподлинно известно не было, но я сердечно благодарен её создателям за пироги, за кофе и за Шурфа.       Тем не менее, в этот раз Лонли-Локли там не оказалось. И сколько бы я сегодня ни скитался по улицам Петербурга, так его и не обнаружил. Видимо, «многоработы» у него вот прямо с сегодняшнего дня. И взгрустнулось мне от этой новости ужасно.       Я ещё раз дошёл до собора. Оценил высоту. Представил, как бы мы падали оттуда вместе. Ужаснулся и чуть не завизжал. Но вовремя взял себя в руки, потому что было бы очень сложно объяснять любопытствующим, почему взрослый с виду мужик визжит в центре площади среди бела дня. Или бела вечера. Хрен его разберёт, это питерское времяисчисление.