Фортепиано без оркестра

      Когда мы играли, я окончательно понял, что мы созданы друг для друга. Наши импровизации звучали так, будто мы их репетировали вместе минимум года два, доводя до совершенства. Я наслаждался этим: чистотой звука, заворожённой толпой, собравшейся вокруг, их улыбками и задумчивыми взглядами, но самое главное — Шурфом. Просто осознанием того, что он рядом и у нас всё так классно получается.       Как и было велено, под бой курантов мы остановились. Не сговариваясь взглянули друг на друга и тепло улыбнулись. К нам уже спешил официант, неся шампанское. На двенадцатом ударе мы чокнулись бокалами, но перед этим я загадал желание: чтобы мы с Шурфом были вместе. Всегда. Несмотря ни на что.       Мы сошли со сцены, и, как и обещала Меламори, диджеи сразу же врубили Верку Сердючку. Да уж, плавненький переход, ничего не скажешь. Взбудораженные гости сразу же оживились, отодвинули столы по краям и принялись плясать. Признаться честно, довольно дико смотрелись дамочки в вечерних платьях и франтоватые господа, отплясывающие читу-дриту. И Шурф, естественно, не преминул возможностью это отметить. Мы переглянулись. Ухмыльнулись. И присоединились к остальным. Неудивительно. Во мне уже плескалось три бокала игристого напитка, а значит, на ближайший час-другой мозг, как и инстинкт самосохранения, мне отшибло напрочь.       Возле входа я приметил Мелифаро. Уже не такого монохромного, каким он был пару часов назад, и гораздо веселее. Он тоже заметил меня и двинулся в моём направлении. Он уже сменил свой костюм MIВа и облачился в цветастую рубашку, подаренную мною сегодня в маленькой коробочке. На голове красовалась зелёная шляпа с золотой ленточкой, естественно, из большой. — А вот теперь точно с днём рождения! — воскликнул я, и он заключил меня в объятия. — Макс, хоть ты и чудовище, но ты ангел! — вдохновенно бурчал он, сминая мои рёбра. —Лучшего подарка мне в жизни никто не делал! Даже не знаю, как ты это провернул, но я теперь тебе должен, как земля колхозу! — Да нет, что ты, это же просто… — Не включай идиота. Шеф после праздников с тебя за это три шкуры спустит. И всё из-за меня. Я для тебя обязательно сделаю такое же значимое, вот увидишь! — пригрозил он, отпуская меня и ища взглядом Маришку. Потом лицо его озарилось, он ещё раз поблагодарил меня за внеплановый выходной и ретировался в сторону обнаруженной леди.       Хиты сменялись хитами, после твиста шёл шансон, после шансона регги, а после него голимая попса. Я танцевал сам по себе, но старался не терять из вида Лонли-Локли. «Ленинградский рок-н-ролл» в исполнении Шурфа буквально снёс мне крышу, и я залипал на него до конца песни, чуть ли не капая слюной, как овощеподобный псих.        В это время где-то неподалёку общались Миха с Маришкой. Судя по её жестикуляции, она ему доходчиво объясняла что-то, что, по идее, не должно поддаваться объяснению вовсе. Однако Миха кивал, и с каждым кивком заливался краской всё больше и больше. По-хорошему, мне следовало бы подойти и поинтересоваться, что это они такое непристойное так активно обсуждают, что даже отъявленный похабник Мелифаро от этого становится подобным помидору, но я не стал, а после и вообще забыл эту сцену, как не заслуживающую внимание. А зря. В тот момент, как впоследствии оказалось, решалось моё будущее.       По прошествию часа бокалов во мне уже плескалось семь, а в Михе, судя по всему, все пятнадцать. Поэтому он и полез на сцену и схватился за микрофон. По залу прокатился зубодробительный писк, а после послышался михин, чуть покорёженный алкоголем голос. — Дамы и господа! — по толпе прокатился гомон. — Вы тут все танцуете, танцуете, а ведь у нас ещё не было ни одного медляка, а это… — он горестно вздохнул. — А это, между прочим, дамы и господа, большое упущение! В общем… Что я хотел бы предложить? Все прекрасно знают про белый танец: дамы приглашают кавалеров. Но это уже, пф, прошлый век! Предлагаю новый танец! — толпа встретила ещё не объявленное предложение дружным улюлюканьем. — Предлагаю танец голубой! Дамы приглашают дамов, кавалеры — кавалеров! И не смотрите так скептично! Просто попробуйте, для разнообразия! У меня всё… Нет, не всё! Диджей, Скорпионс, «Wind of Change», пожалуйста!       Он ушёл. Некоторые из гостей, наморщив нос отползли к столам с закусками, а многие и вправду вышли на танцпол. Я принялся искать глазами Шурфа (семь бокалов делали своё дело, теперь мне уже было море по колено, не то что какая-то там гелотофобия*!), и вдруг на плечо мне легла тяжёлая рука. Я обернулся и увидел искомого, стоящего с по-птичьи наклонённой головой, с надеждой заглядывающего мне в глаза. — Макс, раз уж выпал шанс, мне бы хотелось пригласить тебя на этот медленный танец. Ты не против? — Только за, — ответил я, но вышло почему-то очень хрипло. — Тогда хорошо.       Он положил руки мне на плечи, и мне пришлось обхватить его за талию. Скорпы засвистели, добавляя дух романтики в вечер, и вселенная сузилась для меня до размеров этой танцевальной площадки. Да и та потеряла свою значимость, когда я заглянул Шурфу в глаза. Теперь для меня существовал только он. Все люди и звуки отошли на второй план, стали совершенно неважными, остались только мы и тихая мелодия перемен…       Он улыбался. Наверное, он снова забыл себя контролировать, да и бог с ним, я не стал обращать его внимание на это. Я просто тонул в его улыбке. Я уже не понимал, раскачиваемся ли мы на месте или ходим по кругу, я просто прижимался плотнее к Шурфу, позволяя ногам самостоятельно разрабатывать себе маршрут.       Если он меня пригласил на медляк, значит, я всё-таки что-то для него значу? Значит, всё это не просто так? Значит, у нас ещё есть будущее? Мне бы хотелось прожить с ним всю жизнь. Хотелось бы засыпать и просыпаться вместе с ним. Возможно, даже ещё раз разделить с ним сцену и овации толпы. Хотелось видеть его улыбку чаще, слышать его голос и тонуть в этих безграничных серых омутах, что должны были стать частью небесного свода, но по ошибке попали на лицо простого смертного.       Мелодия стихла, и это вернуло меня в реальность. Мы стояли всё ещё держась друг за друга и глядя друг другу в глаза. — Шурф, — неуверенно зашептал я, — ты, случайно, не устал? — Намекаешь, что пора закончить вечер и проводить тебя до дома? — ухмыльнулся он. — Заметь, это предложил не я. — Тогда ты принимаешь моё предложение? — Конечно, да.       Он схватил меня за руку и двинулся по направлению к выходу. Люди перед ним расступались, словно арктические льды перед ледоколом, и путь до гардероба занял у нас не больше семи минут. Я еле успел захватить инструмент, оставленный мной возле сцены.       Когда новогодний шум из зала стих позади и мы вышли на улицу, Шурф наконец замедлился. На улице было, разумеется, холоднее, чем вечером, и с неба падал уже не колючий дождь, а мелкий редкий снег, который на фоне чёрного безлунного неба казался звёздами. — Ты живёшь далеко? — спросил он, выводя меня из блаженного пьяного любования удивительной природой. — Не очень. Четыре остановки, но довольно длинные. — Тогда ты не против, если мы пройдёмся?       Я кивнул, и мы медленно двинулись в направлении моего дома. Было несколько непривычно идти с ним вот так, прямо здесь, а не в Питере, в Новый Год, под снегопадом, беседуя о совершенно неважных вещах или молча о важных. Во время танца я почувствовал, что он, возможно, чувствует то же, что и я, только никогда в этом не сознается, если его не подтолкнуть. А мне сегодня ужасно хотелось это сделать.       Я обратил внимание на то, что он постоянно прятал руки в карманы, или, когда он думал, что я не вижу, грел их дыханием. Я присмотрелся и заметил, что перчатки на нём до сих пор шёлковые. И это в минус пятнадцать на улице! — Будь я простым смертным, непосвящённым в некоторые великие тайны, я бы спросил, зачем носить зимой перчатки, если они всё равно не греют, — как можно более непринуждённо заметил я. — Но ты посвящён, — бесстрастно ответил он, снова грея руки в карманах. — Поэтому я просто считаю своим священным долгом отчитать тебя за пренебрежение собственным здоровьем, — он удивлённо поднял бровь, и я продолжил. — Ожоги нельзя переохлаждать. Они начнут ныть и трескаться. — Не поверишь, но я это знаю. — Тогда почему? — Человек в двух перчатках смотрелся бы очень странно, а тёплые перчатки в помещении принято снимать. — И тебя волнует то, как бы ты смотрелся?! — завёлся вдруг я. — Шурф, ты же был таким умным парнем, почему ты сейчас делаешь такие глупости?! — О, я сейчас, кажется, выполнил то сокровенное условие. — Ты о чём вообще?! — иррациональный гнев на Шурфа проходить не желал, несмотря на его относительно спокойный тон. — В ту ночь на крыше ты сказал, для того, чтобы тебе разонравиться, нужно сказать какую-нибудь глупость. Я уже перестал быть в твоих глазах хорошим человеком? — Нет, — ответил я, проанализировав свои мысли. — Просто мне сейчас очень хочется, чтобы ты надел тёплые перчатки. И всё. — В любом случае, у меня их нет, — пожал плечами он и прибавил шагу.       И тут меня озарило. Я, не сбавляя скорости, полез в чехол и достал из бокового кармашка красивую элегантную коробочку. Догнав и перегнав собеседника, я повернулся к нему лицом и вручил подарок. — С Новым Годом! — Это что? — недоверчиво спросил он, но всё же принял презент. — Это подарок от Деда Мороза очень хорошему мальчику! Он открыл коробку, пристально изучил её содержимое и взглянул на меня с совершенно ошарашенным лицом. — Это что, шутка? — спросил он тихо. — Про Деда Мороза? Да, — судя по его лицу, он ожидал более полного ответа со всеми объяснениями. — Я купил их вчера. Выбирал подарки друзьям, увидел их и захотел купить. Просто так. Я не следил за тобой, честно, я даже не знал, что сегодня ты будешь там. Но мне показалось, что это своеобразный знак… — Какой знак ты имеешь в виду? — Ресторан, — просто ответил я. — О. О! — его лицо засветилось пониманием. Вообще, было довольно интересно наблюдать за Лонли-Локли подшофе, так как он становился более открытым. — Вот мы и встретились с тобой, Макс, на Краю Света. Как ты и хотел с самого начала нашего знакомства.       Это было сказано вовсе не язвительно, хотя мне казалось, что должно было быть именно так. Нотки в его голосе были тёплыми, даже немного мечтательными, и я, наконец, окончательно убедился во взаимности наших чувств. Теперь главное — не спугнуть. Он всё же надел перчатки, а коробку засунул во внутренний карман пальто.       Мы дошли до моей многоэтажки, поднялись на второй этаж. Ключ ни в какую не хотел лезть в замочную скважину, так как у меня тряслись руки: то ли из-за алкоголя, то ли из-за внезапно накатившего волнения, от того что вот он, мой Шурф, и я привёл его к себе домой. И сейчас, возможно, что-то случится.       Свет в прихожей горел ещё с моего ухода. Я снял куртку, не глядя на Шурфа, уверенный, что он делает то же самое, но когда я обернулся, увидел, что он неуверенно стоит в дверях. — Что ж, думаю, мне стоит идти.        Как гром среди ясного неба. Мне показалось, что он шёл намереваясь остаться, но… Когда он успел передумать? — Неужели у тебя появились срочные дела в новогоднюю ночь? — спросил я, пытаясь не показывать, насколько сильно меня задело его желание уйти. — Нет, но не хотелось бы тебя стеснять. — Да брось, можешь оставаться! В такой холод на улицу даже собаку не выгоняют, не то, что дорогого гостя. — И всё же, мне кажется, я должен уйти. В конце концов, за мной скоро приедет машина, так что, не волнуйся, я не успею окоченеть до полного обморожения. — Ну, если тебе так хочется…        Он кивнул и схватился за дверную ручку. Судя по тому, как нелегко ему это далось, я понял, что и сам он не горит желанием, но что-то вынуждает его это делать. Может и вправду семья. А может что-то другое. — Но я бы не хотел, чтобы ты уходил, — я сам не заметил, как эти слова вылетели из моего горла тихим шёпотом. Они звучали отстранённо и как-то чужеродно, будто бы их и вовсе говорил не я. — Потому что мне кажется, что если ты уйдёшь сейчас, то ты уйдёшь навсегда. Вот сейчас ты выйдешь за дверь и навсегда скроешься с моего горизонта событий. Не будешь звонить и писать, не будешь отвечать на просьбы Блиммов сыграть на каком-нибудь вечере. Возможно, даже больше никогда не приедешь сюда. Я этого не хочу.       Он остановился и обернулся. Глаза его пылали праведным гневом, и мне на мгновение показалось, что я сказал что-то лишнее. Впрочем, это уже было незначительно.       Тем не менее, Шурф в один шаг оказался возле меня, схватил за лацканы пиджака и прижал к стене, отрывая от пола. Наши лица оказались на одном уровне, и я мог в полной мере сейчас прочувствовать весь спектр его чувств от бессильной ярости до отчаяния. — Ты. Не. Представляешь. Чего. Хочешь! — прорычал он. — Ты даже не знаешь, кто я! — Отчего же, — тихо сказал я. — Знаю.       Он отшатнулся, как ужаленный, и выпустил меня из стальной хватки, но не прервал зрительного контакта. Я даже представить себе не мог, что мой блеф вызовет у него такую реакцию. И решил даже не предполагать, что на самом деле он подумал после этого «знаю». — Знаю, что ты — первый мужчина, в которого я влюбился. К чёрту. Ты первый, кого я по-настоящему полюбил. С первого взгляда. И мне, по большому счёту, не важно, чем ты занимался перед тем, как мы познакомились в купе. Я полюбил тебя таким. Загадочным, таинственным, сложным, со своими травмами и тараканами. Даже если ты скажешь, что ты вампир-каннибал и выпиваешь по литру младенческой крови в день, я не изменю своего мнения. Я уже говорил тебе нечто подобное. — Почему ты решил, что мне это нужно? — холодно спросил он. Я уже достаточно хорошо выучил его привычки и понял, что таким образом он скрывает более сильные эмоции, чем готов показать. Сейчас он не на шутку волновался. — Шурф, — я взял его за руку и притянул к себе. Он не сопротивлялся. — Посмотри мне в глаза и скажи, что ты ни разу не думал обо мне с тех пор, как мы расстались в Питере. Что ты никогда не хотел снова увидеть меня, услышать мой голос. Что я не снился тебе ночами, хотя бы иногда. Что ты не хотел бы позвонить мне. Скажи, что наша сегодняшняя встреча — огромная ошибка вселенной. Скажи, что и вправду потерял мой номер, а не скомкал и выбросил в урну возле поезда за несколько минут до отправки. Скажи, что ты действительно хочешь уйти навсегда.       Он шумно взглотнул и решительно посмотрел мне в глаза. Я был готов к тому что вот-вот весь мой мир разлетится на осколки. Было уже без разницы. Либо я делю этот мир с Шурфом, либо мне больше не нужен этот мир.       Внезапно он горько вздохнул и уткнулся носом мне в волосы. — Я не могу. — Почему же? — Потому что это ложь. Всё, до последнего слова. А я… Я не могу тебе лгать. — Тогда зачем? Зачем ты сделал это? Зачем выбросил номер и придумал отговорку? Зачем хотел уйти сейчас? — я попытался заглянуть ему в глаза, но он отвёл взгляд. — Тебе не стоит связываться со мной. — Поздно. Уже связался. — Зря. — Я люблю тебя. — Мне жаль. — А мне нет. — Чего ты хочешь, Макс? — наконец сдался он и обессиленно посмотрел на меня.       Я оглядел его оценивающим взглядом. Плечи немного опущены, черты лица заострились от переживаний, но взирал на меня он с олимпийским спокойствием. Видимо, смирился с моими упрямством и нежеланием его отпускать.       Я притянул его ближе, положил руки на плечи и, собрав волю в кулак, просто выдохнул ему в губы: — Тебя.