Зарисовки по разным пейрингам

После того, как Леманн Виктор-кун стал полноправным членом Вооружённого Детективного Агенства, Дадзай всё чаще и чаще начал замечать себя за весьма странным занятием, а именно — заглядыванием на своего новообретённого младшего сотрудника, проще говоря, кохая. Сначала это было вполне себе невинным любопытством, заключающимся в том, что вообще такой тощий, саркастический клубок нервов и весьма забавных психов забыл в Детективном Агентстве, где должны быть серьёзные, сильные люди, готовые к любой опасности, ну или просто к банальным трудностям. Новичок же… ну, не был он похож ни на силача, ни на человека с крепкими нервами, хотя, стоило признать, мозги и подобие интуиции у парня были, и весьма неплохие задатки эдакого бойца всё же проклёвывались через маску вечной меланхолии и скуки. Иногда. По пятницам, когда в кафе на первом этаже не продавались булочки с мясной начинкой. В иные же дни этот… проклятый пофигист был абсолютно невыносимым своей чёртовой безразличностью ко всему живому, и не совсем. Дадзаю, например, из-за этих его выкрутасов вот совершенно не давало покоя это раздражающее чувство странной навязчивой заботы за дурного, вечно лезущего во всякие приключения (даже когда тот совсем не хотел этих самых приключений), Виктора, которого после инцидента со способностью Йосано переименовали в более простое и звучное «Тори». Ему это даже подходило, ибо тощий, хрупкий и лохматый, аки та же птичка Леманн-кун вызывал одним своим видом лишь жалость и ничем не преодолимое желание потискать за чуть пухлые при всей его худобе щёки (которые тот всё же чуть отъел на тех же булках), потрепать по вечно торчащим во все стороны пепельно-русым волосам и, конечно же, желание накормить до человеческого состояния — сил не было смотреть на этот, даже по меркам вечно тощих тонкокостных японцев, ходячий скелет. И как его ветром не сдувало, при такой худобе-то?.. И если с простым беспокойством за вечно непутёвого кохая ещё можно было справится и скинуть на обязанности новообретённого титула «семпая», ибо с Атсуши он вёл себя точно так же, заслужив себе прозвище «мамочки» от неожиданно спевшихся Куникиды-куна и Чуи, то с паникой по поводу хрупкой безопасности новоявленного кохая и с неожиданно появившимся наклонностями к внезапным обнимашкам, трепанием по вечно кудрявой голове и щипаньем за щёки с умилёнными утю-тю — нет. Это было странно. Дико. Не сказать, что неприятно, ибо недовольно дующийся Виктор-кун — то ещё зрелище, но всё же… А ещё у жутковатого на вид, парня не было никакой спортивной подготовки, чтобы спокойно себе работать в такой опасной среде, как та, что всегда царит в их Агентстве, так что пришлось Осаму, на пару с бесящимся от любого его слова в сторону самоубийства (двойного или нет), Куникидой, начать водить на изнуряющие тренировки по увеличению нулевой выносливости безумно тощего и почему-то жутко ленивого Тори-куна, выдержка которого, видимо, давно ушла в минус. Казалось, что будь его воля — он бы вообще лежал целыми днями и ничего не делал. Но расшевеливать парня нужно было хотя бы из-за этой его ничем не непреодолимой лени. Но ох, каким недовольным был его вечно безэмоциональный кохай, когда его будили способом «подёргай спящего тигра за усы и останься в живых» в исполнении его самого и, что самое главное — пепельные кудряшки, за которые так весело дёргать, так смешно завивались, вы бы его видели!.. взъерошенный, аки воробушек, недовольно сопевший и одним своим взглядом слишком уж красивых глаз обещающий все бесконечные человеческие муки и страдания тому, кто так над ним издевался, Тори-кун просто-напросто умилял (нет-нет, он вовсе не гей! Просто его вечно серьёзный кохай слишком уж милый!) и почему-то напоминал Акутагаву. Только вот от недостатка одобрения и, что смешнее, бровей не страдал, и то хорошо. Ну, а ещё Дадзай не считал Рьюноске милым, что, конечно же, значило, что он не был геем. Или его просто не привлекали закомплексованные подростки с вечной потребностью в его внимании и одобрения… Ещё одна причина адских тренировок заключалась в том, что у Виктора не было боевого дара. Вот совсем. И если у самого Осаму тоже его не было, он хотя бы мог блокировать способности других, знатно облегчая себе задачу. Да и в Портовой Мафии ты просто не выживешь, если не научишься драться. А по правилам или нет — не волнует. Виктор-кун же ничего не может, кроме как язвить и хорошо врать, так что да, Дадзай сильно беспокоился. Боялся, что забавного парня с интересными, живыми глазами, которые зачастую сами говорили за себя всё то, о чём молчал их обладатель, запросто сломают, вот и гонял вечно матерящегося кохая, который всё никак не хотел ни набирать вес, ни обзаводиться какими-никакими, но мышцами, по полигонам, иногда действительно перегибая палку, позже забавляясь с гневных, наполненных ядом, комментариев и весьма забавных испанских ругательств. Он даже записывать их стал, и вскоре удовлетворённо заметил, что нигде вечно язвительный Леманн не повторялся в своих высказываниях. Талант! У почти всех его коллег, будь это с Мафии или Агентства, были всякие способности, которые так или иначе помогали в работе, взять хотя бы Куникиду с его способностью, чудо-блокнотом и неуёмной фантазией для использования его же, или Чую с его-то гравитацией и Смутной Печалью (которой тот не мог нормально управлять, но всё же…). Да даже у забитого всеми возможными комплексами, которыми его щедро одарили в приюте и на улице, Атсуши-куна, была способность! И весьма полезная… хотя, конечно, не стоило отрицать тот факт, что Лунный Зверь был совершенно неуправляемым, ибо обладал собственным сознанием, но Накаджима, превозмогая всё и вся, учился. Учился контролю, доверию, всяким разным трюкам, и теперь уже даже может превращать худые, но скорее жилистые, чем действительно тощие руки-ноги в мощные тигриные лапы, иногда заставляя чуть ли не пищать от умиления при виде странных кошачьих атрибутов навроде случайно появившихся тигриных ушек на белоснежной макушке при частичной трансформации, получая в ответ недоумевающие взгляды в свою сторону. И ему было совершенно всё равно на то, что он уже взрослый серьёзный мужчина и бывший мафиози. Милашка-Атсуши был совершенно очарователен в своей невинности. Как и не менее прелестный Виктор-кун, который напоминал своим характером эдакую адскую смесь из цундере, куудере и, что неожиданно, яндере. Последнее, в общем-то, появилось из-за жутких улыбок, которыми этот чудаковатый подросток одаривал абсолютно всех, и, конечно же, злобного взгляда из-под лоба, который как будто говорил подойдёшь — пеняй на себя… как будто знал, что от этого маньячного взгляда вздрагивает поголовно каждый. В остальном замашек психопата-социопата у него не наблюдалось, что радовало. Хватило ему Акутагавы, с его-то вечным синдромом «заметь-меня-семпай»… Он, впрочем, отошёл от темы про несомненную харизму своего второго кохая. Вот про неё у вечно невозмутимого Леманна была отдельная тема, которая и немного смущала, и раззадоривала одновременно, ибо иногда у, совершенно никак не связанного с представителями кошачьих, Тори-куна появлялись эдакие… животные повадки. И если все считали это нормальным и даже милым (в основном помешанный на кошках Директор, Кьёка, которая неожиданно вбила себе в голову, что Виктор стал ей кем-то вроде старшего братика и считала своим долгом защищать своего «нии-сана» от всего на свете, и Атсуши с вечно весёлым и невинным Кенджи. Хотя Рампо тоже пару раз называл его кохая хорошеньким…), то не привыкшего к таким, в общем-то, видам Дадзая конкретно так клинило, оставляя его внезапно перегруженный мозг варится в когнитивном диссонансе от осознания своей неожиданно сменившейся ориентации из-за весьма привлекательной картины того, как плавно двигается его совершенно тонкокостный кохай на тренировке, как красиво сверкают его зеленющие глаза при проявлении хоть каких-либо эмоций в них, чаще всего в праведном гневе и обиде, и как мило он поджимает свои чуть припухшие от вечного облизывания губы в очередном поражении спарринга один на один. А ещё как тот соблазнительно выгибает свою худую, обманчиво-хрупкую спину с острыми выступающими лопатками, когда тот медленно потягивается… ох! В те моменты Дадзай конкретно так залипал на действительно привлекательного парня. И если бы тот ещё и эмоции свои умел на лице нормально показывать, а не только чересчур выразительными глазами сверкать, то было бы вот совем неплохо! Хотя он и так был очень даже симпатичным… Так, стоп. Он же не был геем, его ну совсем не привлекали парни! Абсолютно! Ну… кроме Накаджимы, да, но тот, в силу своей безмерной очаровательности, не считался. От вида этой солнечной улыбки в исполнении Атсуши даже вечно злой Накахара, похожий на бешеную рыжую чихуа-хуа в шляпе, невольно умилялся, чем случайно напоминал Дадзаю Мори-сана в своей обычной педофильной среде, так что бывший мафиози ещё тогда отмёл свои дурные мысли о своей возможной гомосексуальности, или даже того, что, вполне возможно, даже на секундочку, он, вероятно, был би. Ну не нравились ему мужчины! Исключением являлись лишь разве что Накаджима и его невыносимый кохай, но им это было почти-простительно. Но и Леманн-куна он тоже сначала не рассматривал в таком ключе! Ему больше импонировали девушки, будь они фигуристые или нет. Виктор-то на девушку вообще мало походил, даже если на него попытаться нацепить платье и парик. Плавали, знаем — тот эпизод с безумными переодеваниями от Элис вообще вряд ли кто-нибудь забудет, ибо было забавно. Особенно смешно было, когда на следующий день, после эдакого безумного косплея на Принцессу Пич бюджетной версии, всего красного от смущения Виктор-куна, старающегося сильно не материться и хоть как-то прикрыть хоть что-нибудь, в четыре девичьи руки (Кьёка, вероятно, тоже захотела понаряжать своего названного «братика») насильно впихнули в свободную бежевую блузку с широкими рукавами-фонариками и в короткие, до середины худого, но по-женски округлого бедра, чёрные, почти что детские, шортики с такого же цвета чулочками с изображением белых кошачьих мордочек по всему периметру. Бедный-несчастный Дадзай в тот день вконец распрощался со своими жалкими двумя принципами, включающими в себе не предлагать двойное самоубиство мужчинам и, что самое главное, не засматриваться на их чертовски притягательные в своих совершенно неповторимых плавных линиях, ноги… Ладно, да, второе правило он придумал буквально в тот момент, когда не мог отвести своего жадного взгляда с этих восхитительных, воистину греховных дьявольских бёдер, которые будто бы специально щеголяли в облегающих миленьких чёрненьких чулочках перед его носом туда-сюда, радуя своим прекрасным видом вконец потерявшего всякий стыд, а оттого и более развязного, чем обычно, Дадзая. Казалось бы, вот он — Рай! Даже смотреть на такую замечательную картину смущённого младшего сотрудника было сплошным удовольствием! Вот они, настоящие эмоции! То, чего он так долго ждал! И миленькие чулочки к обилию крови из его носа не имели никакого отношения, не-а. Дадзай наонец-то мог спокойно себе умилиться такой удивительной в своей редкости, картине, в упор не замечая направленных в свою сторону ехидно-понимающих взглядов одного беловолосого тигра. Счастье, однако, длилось недолго и окончательно закончилось с приходом снова чем-то вечно недовольного трудяги-Доппо. Куникида же необычный вид младшего сотрудника, естественно, не оценил и сразу же погнал с облегчением вздохнувшего, но всё такого же очаровательно-смущённого Виктор-куна переодеваться, а до конца провожавший своим хитрым заинтересованным взлядом худые ножки в красивых чулочках, Осаму, кажется, вконец убедился в своей бисексуальности. Но он, кажется, и не был этому сильно против.

***

Вторым звонком его неожиданных, а оттого и более хаотичных чувств стала, как ни странно, готовка. Хотя те же чулочки на красивеньких ножках тоже неплохо так постарались с эмоциональной встряской, но всё же большую часть в осознании «греховного падения» сыграла вкусная стряпня. Виктор-кун, конечно, и раньше говорил, что умеет сносно, а, главное, съедобно, «варганить», но Дадзаю ещё никогда не доводилось пробовать на вкус его кулинарные шедевры, в отличии от всё тех же наглых Накаджимы и Идзуми. А уж когда ему довелось вкусить восхитительных блюд от почему-то жутко нервозного, а оттого и более очаровательного, чем обычно, Виктора, то Дадзай окончательно и бесповоротно… влюбился. И не только в готовку, которая приятным бонусом прилагалась к такому восхитительному во всех аспектах, Тори-куну. В парне, оказывается, было спрятано много поражающих талантов, как, например, неожиданное… рисование. Кохай очень красиво писал портреты своих знакомых… за определённую плату, конечно же. И да, вот кому Дадзай завидовал, так это тигру с Кьёкой, ибо каждый день эти двое могли беспалевно есть оказавшуюся довольно вкусной стряпню вечно хмурого кохая, приходить к нему же домой, видеть его в повседневной одежде… да даже их портреты Виктор-кун подарил им за бесплатно, не сказав ни слова про свои «драгоценные йены»! Да чёрт возьми, Осаму пришлось попрощатся со своей зарплатой ради, пускай и очень красивого, но чертовски дорогого портрета себя самого! А теперь ещё и ставший не совсем уж невинным, Атсуши довольно мурлыкал, используя бёдра Виктор-куна, как вполне себе мягкую и удобную подушку, получая рассеянные поглаживания по своей наглой светлой макушке, а он — нет! Несправедливо! Он же был и продолжает быть наставником вечно хмурого парня, а значит и должен получать больше внимания, разве не так?.. В общем, как можно уже догадаться, Осаму таких «особых» привилегий, коими счастливо обладали Накаджима с Идзуми, не имел, за что и, на садистское счастье Чуи, злился. Но всё же продолжал бессмысленно, но настойчиво флиртовать, с каждым разом делая прозрачные намёки всё более и более понятными, всё более открытым текстом заявляя о своих чувствах, но только не тугодумному объекту своего нежданного интереса его понять, ибо Виктор-кун всё так же продолжал беситься с его манеры разговора, с тренировок, с (вполне ожидаемых) просьб о двойном самоубийстве и с коварной кражи своего же бенто из-под носа. А ещё он начал матерился в два раза чаще, что позволяло пополнять свой неожиданно скудный словарный запас новыми заковыристыми выражениями и конструкциями. И где только нахватался такой грязной брани… Но вот что было вдвойне обидным это то, что даже Атсуши-кун понимал эти двухсмысленные намёки, а вроде бы умный и весьма проницательный Тори-кун — нет. Даже когда суицидник пытался прямо сказать о том, что чувствует, тот просто недоумённо смотрел на него своими чертовски притягательными изумрудными глазищами, легонько хлопал короткими, чуть светлыми ресницами, и ничего. Не. Понимал. Дадзаю хотелось выть от безысходности. И он, вновь получивший пусть не отказ, но тотальное непонимание происходящего, снова, на радость уже вполне задолбавшейся полиции, шёл топиться в одну и ту же реку. Или сломя голову, с весёлым гиканьем прыгать под машины, пугая до чёртиков и неимоверно до представителей той же братии преисподней зля таким действием бранящихся машинистов. Дадзай же морщился на их режущие слух, голоса, и сразу же вспоминал Виктор-куна с его выражениями, которые он тщательно записывал в почти закончившийся блокнот. Приступы самоубийства от такого маленького сеанса самонасилия сразу же сходили на нет, и он с новыми силами шёл кадрить своего тупенького кохая, с каждым новым днём подумывая просто прижать того к стенке, и сделать… что-то. Непоправимое, но такое желанное. В общем, дело дошло даже до прямого признания «в лоб», которое — до чего обидно! — приняли за очередную шутку. Он ведь в тот день даже перед работой топиться специально не пошёл, чтобы от такого всего распрекрасного во всём бинтованном параде Дадзая не фонило тиной и речной водой! Даже жутко дорогого печенья в виде миленьких ушастых голов улыбающихся котиков купил! И что в ответ?! «Спасибо большое, Дадзай-сан, я всё вам верну»?! И что это за реакция такая на «Потому, что я люблю Виктор-куна!», крикнутое во всеуслышанье? Конечно, ситуация была ещё та, да и злить Куникидушку было незачем, но он сам напросился своими вечными заумными фразочками, поучениями и прочим. Вот и вырвалось на его «Скажи хоть одну причину, почему я не должен тебя убивать?!» вот такое вот признание. Очередной клиент, присутствующий при односторонней перепалке, от такого аж подскочил на своём насиженном месте, после зааплодировав такой пылкой страсти. Или же сумасшедствию. Даже Куникиду-куна, и того проняло, вон как смотрит с опаской и таблетки какие-то подсовывает. Чуть ли не в нос ими тычет, ей-богу! А у Тори-куна же… никакой реакции. Абсолютно. Только глаза почему-то стали такими пустыми-пустыми, да губы что-то шептали про какой-то обман и заразу. Атсуши-кун, благо, быстро увёл ушедшего в транс коллегу, напоследок бросив на него, Дадзая, своего вроде бы сенсея, укоризненный взгляд двухцветных глаз из-под светлых ресниц. Экий наглец! И нет, он не ревновал. И даже не хотел устранять своих «сопер-рников», как об этом шутил почему-то в последнее время слишком довольный, аки кошак, объевшийся сметаны, Накахара. Тот прямо-таки светился изнутри, будто съел целиком пачку новогодних гирлянд, ведь не каждый день узнаёшь, как твой вечный враг мучается от неразделённой любви к какому-то парню. Честно говоря, он был даже удивлён, что «тот самый парень», оказавшийся новичком в Агентстве напару с Накаджимой, будет… таким. Непохожим на то чудо-юдо, что напредствлял себе малость струхнувший Накахара. Вместо эдакого мальчика-зайчика, похожего скорее на девчонку, чем на представителя мужского пола, его встретил какой-то… бомж. Он был скорее похож на зомби-чернокнижника из какой-то онлайн игры, чем на милашного парнишку, но всё же смог как-то покорить сердце его вечно флиртующего, самоубийственного и, конечно же, всегда шутящего несмешные шутки во все стороны, бывшего напарника. Чуя был готов апплодировать стоя неразборчивым вкусам этой проклятой скумбрии, если бы не влюбился сам. Вот только не в этого «Óни страшного и зубастого», вовсе нет. Его взгляд всё время натыкался на криво подстриженную белоснежную шевелюру, которая маячила, честно говоря, везде, куда бы ни пошёл уже конкретно так уставший от выбрыков окружающих и «любви в воздухе» рыжий исполнитель Портовой Мафии. …убежать от такого восхищённо-невинного взгляда, который так и норовил вырасти в будущем во что-то большее, вроде любви или обожания, например, увы, не получилось, и теперь он вынужден не то, чтобы страдать, но внутренне умирать от сердечного приступа, видя как ярко и весьма мило краснеет мальчик-тигр из-за простого, лёгкого поцелуя в тыльную сторону ладони. Чуя теперь понимал Дадзая с его, казавшимися полной чушью, страданиями и самокопанием в своей оказавшейся весьма шаткой ориентации. Которая, как потом случайно выяснилось, была вполне себе гетеро. Ведь всё-таки прижавший до стенки своего тугодумного кохая Дадзай, в ходе маленького «расследования», стоящего ему огромного фингала под глазом и такого же фингала, но в другом совершенно месте (о котором резко бледнеющий Дадзай никогда не признается, сразу же начиная подозрительно хромать на левую ногу), всё-таки добрался до сути «обмана», о котором постоянно так твердил его (теперь уже точно его) «Виктор-кун». А вот Накахаре повезло гораздо меньше.