Заключая тебя в круг

На следующий день Ефим просыпается от того, что на нём лежит кошка, и понимает, что не закрыл дверь. Он гладит её, и она поднимает голову, мурлыча кошачьи песни. Саша носился с ним, как курица с яйцом, и в итоге пришлось попросить его о - хотя бы! - минуте покоя. Саша пытался помочь, но кисти в его руках не выглядели уродливыми ветками, и белый цвет не исчезал с его холста. Сашино имя всё ещё звучало морским серо-голубым цветом, но больше Ефим не мог ощутить ничего. Он обнаружил, что слова бывают недостаточно полными, чтобы описать, какая яма находится между его мышцами и позвоночником. Саша предлагал ему обратиться к врачу, потому что Ефиму обязательно нужно было начать всё заново, потому что Ефим чувствует совсем по-особенному, и ему просто нужно напомнить, как это - чувствовать. Ефиму казалось, что мысли на вкус - как вареная сгущенка, катятся по глотке от языка, но в желудке превращаются в обычное месиво, отходы, мусор, потому что картину не облизать, не втянуть носом, она больше, чем мысли, и он больше не мог её создать. Приходилось думать, и сахар тек по горлу, мешая воздуху. Он выходит из комнаты и смотрит на часы - уже поздно, и лесник ушел работать. Спать больше не хочется, и он, недолго думая, отправляется на чердак. Старая лестница скрипит под его ногами, угрожая осыпаться, сзади неодобрительно, но с интересом наблюдают куры. Ефим тянется к двери, отодвигает засов. На чердаке пахнет сеном и нельзя разогнуться в полный рост. По бокам лежат доски, крышу подпирают деревянные балки, зачем-то на полу лежат куски шифера и набитые чем-то мешки. Он открывает один, и оттуда просыпаются семечки. Ефим вздыхает слегка разочарованно, потому что надеялся найти что-то более личное. Вспоминает истории о том, как люди хранят там старые картины и фотографии, иногда книги, отсыревшие от влаги, иногда - дорогие сердцу мелочи, которые больше никуда не спрятать. Тут нет ничего, и он оборачивается, чтобы спуститься, и сталкивается нос к носу со свисающей с балки летучей мышью. "Ну всё", думает Ефим. "Закончилась история". Он зажмуривается, замирает на месте, но нападения не следует. Тихо выдохнув, он обходит стороной дальнюю балку, направляясь к выходу с чердака. Внезапно снизу слышатся голоса. - Кто тут, говоришь, живёт? Ефим замирает, присаживаясь как можно ближе к открытой двери. - Лесник. Пойдем. "Браконьеры", думает он, разглядывая пол. "И что делать?" Слышится возня. Кто-то идёт, ведя шелестящий спицами - велосипед? - прямо к домику, а дверь на чердак распахнута, и лесника всё ещё нет. Он оглядывается в поисках хоть какого-то средства самозащиты, и слышит, как чужие шаги стучат по веранде, дверь дома открывается, и закрывается снова. Ефим не может пошевелиться. Из дома выходят двое. Снизу знакомый голос говорит: - По вон той тропинке на запад, а там через кукурузное поле. Вы увидите, где легче проехать, дорога почти прямая. Люди ещё переговариваются, затем голоса исчезают. Ефим выглядывает на улицу, опускает голову, и видит лесника, который смотрит на него вверх, скрестив руки на груди. - Вылезай уже. Он неловко спрыгивает с лестницы, но лесник улыбается, и странное чувство уходит. - Случайно на дом наткнулись, видно долго по лесу ходили. Ефим молча поджимает губы. - Мог бы крикнуть, если бы испугался. Я бы услышал. - Я не испугался. Лесник наклоняет голову, наблюдая за ним с лёгкой улыбкой. - Почему тогда не вышел? Это могли быть воры. Ефим упрямо отводит взгляд. - У тебя красть нечего. Это, конечно, не так, но сил его больше нет - произносить слова. Лесник готовит бутерброды на скорую руку, ест быстро, поглядывая на небо, где солнце с самого утра скрыто за серой рябью. - Сегодня по плану огород. Лесник выдает Ефиму кепку и ведро с маленькой сапкой: они направляются на одну из полянок, которые проезжали по дороге к дому. Там несколько грядок огорожены колышками, на которых трясутся пластиковые бутылки. Лесник тыкает пальцем на ряд зелёных кустов с огромными листьями. Они работают до полудня, Ефим собирает огурцы, пропалывает грядку с синими, думает, зачем ему это вообще нужно, и когда он наконец окажется в месте, где не нужно будет выставлять воду в вёдрах на солнце, чтобы она согрелась. Лесник разговаривает мало, только показывает, что делать, и комментирует внезапно прохладный день. В целом, Ефим доволен их взаимным отсутствием, но, выпрямляя спину, он ещё раз напоминает себе, что всё это - бесполезная трата времени. Вечером они вновь ужинают на веранде, правда ужинает только лесник, Ефим доедает свой завтрак, всё ещё дергаясь от внезапных ночных шорохов. Облачный день исчезает в холодной ночи, и лесник выносит из дома чай. Ефим смотрит на чайник, растирая руками плечи. - Тебе куртку дать? Ефим кивает, и это выглядит странно, потому что он трясется от холода. Лесник набрасывает на него что-то бесформенное, и он кутается, в наслаждении закрывая глаза. Мужчина садится напротив и ставит локти на стол, опираясь подбородком на сложенные в замок руки. Смотрит в ожидании, и Ефим замирает, как затравленный зверёк. - Давай так. Мы тут вдвоем разговариваем. Общаемся. - Коммуницируем, - хмуро отвечает Ефим. - Если тебе что-то нужно, я угадывать не буду. Лучше попроси. Ефим кивает. Лесник откидывается назад на лавочку, не отрывая от него взгляда. Он на секунду задумывается, прежде чем спросить. - Как тебя зовут? Лесник смеётся почти довольно. - Эдик.

***

Проходит несколько дней, которые Ефим пытается заполнить сном как можно сильнее. В периодах между снами в его жизни фигурирует только один человек. В снах он появляется тоже. Эдик пытается говорить, потому что в этом и есть смысл, но Ефим говорить отказывается, и их односторонний диалог оказывается коротким. Один из многих похожих друг на друга дней давит на Ефима всей тяжестью атмосферного давления. Он просыпается с тревожным чувством, сидит за столом, надеясь поскорее отбыть обязательный совместный завтрак, но Эдик снова заводит разговор. Отдавая ему должное, Ефим признается себе, что это выглядит честно. - Саша хотел, чтобы я вдохновил тебя на творчество. Звучит тупо. Ефим чувствует себя тупо, ковыряя вилкой мелко нарезанный огурец. - Я обычно беру людей из знакомых и знакомых моих знакомых, чтобы жить было комфортно, - лесник приглаживает усы, бросая на Ефима пытливый взгляд. - С тобой, кстати, не особо комфортно. - С тобой тоже, - отвечает тот. - Если бы ты вел себя не как бунтующий подросток, было бы удобнее. Ты кто, мальчик-две-тысячи-семь? Помереть хочешь? Тогда езжай в свой Киев помирай, только сам, у меня нет времени кататься. - Дядя, - Ефим подражает его обращению, но это звучит слишком по-детски. - Над нами поставили эксперимент. Я и ты. Сколько я смогу выдержать с дыркой в земле вместо унитаза, и сколько ты сможешь выдержать с помойкой вместо человека. Лесник хмурится. - Если ты уговор заключил, будь добр. Делай, что надо. Но не делай из моего дома тюрьму, потому что я сюда возвращаюсь каждый день, и мне не нравится видеть твоё страдальческое лицо. Ефим встаёт из-за стола и молча уходит в дом, тихо закрывая за собой дверь. Проходит в кладовку, бесится, что в ней нет замка изнутри. Падает на кровать, намеренно не снимая обувь. Валик был так увлечен предстоящей выставкой, что практически забывал про сон и еду. Его видели только в компании двух вещей: огромного деревянного планшета и таскающегося за ним Ефима. - У нас был очень сложный семестр. Ефим лежал на кровати в их комнате в общежитии и наблюдал, как Валик в третий раз перекрашивает крышу дома. - У меня сил нет больше. Я уже всё написал, всё. Валик, не оглядываясь, ответил: - Не всё. Если бы ты написал то, что видишь, как ты мне рассказываешь, вот это был бы отвал. Ефим думал, что это хорошая идея. Пока Саша не вылезал из их комнаты, он видел краски гуще, видел, как Сашины глаза на холсте можно сделать огромными озёрами, пустыми и блестящими, видел, как руки Валика, обнимающие его, ложатся на воду тенью от густых камышей. Потом Валик переехал, но он продолжал видеть, и продолжал работать. Потом случилась выставка. Ефим лежит, уткнувшись носом в подушку, и ненавидит себя за то, что надеется, что к нему в дверь постучат. Никто не стучит, и кактус опускает иголки, он засыпает, и просыпается только тогда, когда на лес опускается беззвездная ночь. Ему снятся рыбьи глаза, глядящие на него из стен провалами зрачков. Он пытается выбраться, но дом заполнен водой, и чья-то рука снизу тянет его за штанину на дно, в подвал, где разбитые банки лежат будущим кладом для рыбаков. Ефим просыпается, жадно глотая воздух, и судорожно пытается найти свет. Он выбегает из комнаты, выбегает из дома, но вокруг темно, и он действительно тонет. Бежит, не разбирая дороги, и колючие кусты цепляются за его одежду. Между деревьев ни одного просвета, листья и ветки сливаются в огромное чёрное пятно. Ефим падает, поднимается, и уже шагом пытается найти выход, сверху кричит испуганная ночная птица, и он приседает, закрывая голову руками. Где-то сбоку слышится шелест воды, и Ефим крадётся к ручью, словно спасшаяся от совы мышь - когти уже не цепляются в спину, но кто-то вверху наблюдает и ждёт, пока он сделает неверный шаг. У воды становится чуть светлее, и он садится на землю, боясь зайти дальше и потерять ориентир. Замерзает, пытаясь сильнее натянуть рукава тонкой футболки. Поцарапанные руки чешутся, и он боится, что на запах крови слетятся комары. По его ощущениям, вечность пахнет не миндалём, а болотом и рыбьими потрохами. В воде раздается всплеск. "Выдра", Ефим пятится назад, но животное так и не появляется, и он начинает думать, что ему показалось. Небо как-будто начинает светлеть. Он встаёт и оступается, шагая правой ногой в воду, чувствует, как кроссовок наполняется зеленью и илом. Пытается выбраться, но вода не отпускает. Он закрывает глаза, сжимается в комок внутри, пытается сказать, но не выходит сказать ни звука. И он думает, "господь Иисус Христос, бог, и кто-либо там ещё, Эдик, пожалуйста, я прошу тебя", и закрывает лицо руками.