Заключая тебя в круг

Ефим с громким всплеском падает в воду. Вокруг мутно и тепло, как в его голове, когда Валик говорит, что ему следует сделать паузу и выйти на улицу. Ефим смеётся, но его смех лопается, как стеклянный бокал. Он больше не видит слова, не чувствует запах слов, не слышит, как его творение оседает горечью на чужих чайных кружках. Он чувствует себя вдребезги пьяным, и это чувство подходит ему больше. Валик говорит, что люди не сразу принимают новое видение. Или, или, или ему следовало постараться больше, раз уж он хотел, чтобы его поняли. Директор галереи смотрит на него с другого конца зала, и женщина с огромным декольте тыкает на него накрашенным ногтем, и руководитель его проекта с осуждением качает головой. Ефим больше не хочет спрашивать, чем вы думали, когда хвалили эти работы, когда одобряли меня, сколько честности в вас было, он отвечает себе сам: если тебе хотели преподать урок, они бы сделали это в любом случае, рано или поздно. Он выныривает, и трусит волосами, как большая собака, стряхивая надоедливые воспоминания. Рядом слышится ещё один всплеск. Утро только начинает нагреваться и будить лес, а они уже по горло в воде, и лесник, оказывается, плавает не хуже, чем швыряется топором. Если последнего Ефим не видел, то ему уже есть с чем сравнивать: несколькими гребками Эдик добирается до другого берега реки и оборачивается, мокрый и счастливый. Ефим улыбается тоже. На берегу огромная жаба - лягушка, ворчит Эдик, - пытается споймать завтрак, но Ефим спугивает её, забегая в воду и сразу ныряя. Они оставляют одежду на берегу, потому что им принадлежит целый лес, и желтая птица наблюдает из камышей, как почти не тронутый загаром Ефим плывет с закрытыми глазами. Камыши отзываются приветственным шелестом, пауки прячутся, сворачивая паутину, река колышется от движения. Эдик подплывает к Ефиму ближе, и плывет рядом. Ефим спрашивает: - Тут и рыба ловится? Словно в ответ ему, из воды выпрыгивает что-то блестящее, и плюхается обратно, пуская круги. - Тут никто не рыбачит, - говорит Эдик, обгоняя его, и становясь на зыбкое дно у камышей, - кроме меня. Сезон охоты ещё не открыли, рыбу никто не ловит, я почти безработный. Лесник плавает тихо, почти не шевеля воду, Ефим плывет быстро и уверенно, словно родился в ней. - Смотри! - Он громким шепотом зовёт Эдика, пытаясь устоять на воде. - Черепаха! Маленький зелёный панцирь шевелится, и голова на длинной шее появляется из него, смотря на людей бусинками-глазами. - Не подплывай слишком близко, - говорит голос прямо за его спиной, и Ефим от неожиданности дёргается, и, захлебываясь, поднимает кучу брызг. Лесник ловит его за локоть и направляет к мели. - Почему? - спрашивает он, наконец откашлявшись. - Черепаху спугнешь. Эдик громко смеётся, на покрытой илом коряге - конечно - уже никого нет. Утки прячут своих детенышей, уведомляя о людях громким криком, Ефим морщится, но по-доброму. Спустя какое-то время он выходит из воды, чувствуя, как она стекает по голому телу и задерживается каплями на пояснице и сгибах локтей. Он называет это чувство "древесно-зеленый, зелёный, как будто ты ныряешь в темную реку, и открываешь глаза". Эдик выходит следом, и Ефим достает полотенце из сумки. Он подходит к леснику неосознанно, накидывает полотенце ему на голову, промакивает плечи, оборачивает вокруг, словно плащ, и заворачивает край у ключицы. Эдик говорит: - Я бы сделал то же самое, но ты завязал мне руки. Ефим удивляется как-будто своему странному жесту, но это видно лишь по покрасневшим кончикам ушей. Он накрывается полотенцем, как одеялом, и они ложатся на траву, наблюдая, как огромные небесные дирижабли пролетают мимо. Лесник случайно касается его ногой, и тут же убирает её. Ефим вытягивается, кончиками пальцев цепляясь за траву позади головы, и задерживает дыхание. Облака наверху останавливаются, осколки стекла замирают в полете, болотный воздух стоит в лёгких у перекрытого пути наружу. Лесник трясет его за плечо, и он выдыхает. - Ты чего? - Я подумал, - говорит Ефим, - сделать маленькую остановку. на лавочке уже было занято, но ты подвинулся, чтобы я смог сесть в тени Эдик странно приглаживает усы и странно поднимается, выпутываясь из полотенца. Хватает Ефима за запястье, резким движением поднимает его, и забегает в воду. Ефим выныривает, не успевая оглядеться - волосы лезут в глаза - как на него падает целый комок водорослей, он фыркает, отбрасывая его предположительно (что за ребячество) в сторону лесника, а затем, не долго думая, прыгает на него сам, толкая в камыши. Эдик говорит: - Помнишь, как нас маленьких подбрасывали? Ефим обнаруживает себя опирающимся на плечи - на секунду - одного из окружающих их великанов, и в следующее мгновение земля кружится в обратную сторону, и он думает, что невозможно попробовать позже, потому что позже никогда не наступает. На земле наверняка царит засуха, в полях жёлтая глина краснеет, напоминая пустыню, но берег реки скрыт в тени ив, и лес хранит прохладу в шкатулке из воды, и Ефим покрывается мурашками, выжимая намоченное полотенце. Эдик подходит, и укрывает его своим. - Я заключаю тебя, - говорит он, протягивая руки за спину, будто обнимая, и на секунду задерживаясь так, - в круг. - В кольцо, - отвечает Ефим. - В круг. - Эдик, наконец, отходит, и Ефим расслабляется. - Внутри кольца пусто. Внутри круга есть ты. Позже Ефим чистит картошку на крыльце, швыряясь в кур шелухой, а Эдик стоит сзади, выпутывая водоросли из его волос. - Слушай, - говорит он внезапно, - может, ну их нахрен? - Кого? - спрашивает Ефим, запрокидывая голову и упираясь затылком ему в живот. - Волосы. Ефим впервые заходит в комнату лесника и оглядывается. Там есть кровать - большая кровать, можно сказать - огромная для одного человека, и он вздыхает, вспоминая раскладушку на балконе. У другой стены стоит тёмно-коричневый шкаф, на двери висит календарь для огородников. Ни одной фотографии, но на тумбочке засушен букет цветов, цветы свисают с гвоздика на стене, цветы наверняка сушатся между страницами книг. "Действительно, колдун", думает Ефим, вспоминая Сашу. "Околдовал меня своими травками, замкнул круг, закрыл замок, теперь ещё и волосы себе забирает". Он сидит на стуле и электрическая машинка срезает темные пряди на расстеленную на полу клеенку. Эдик сзади что-то говорит, но Ефим не слушает, с закрытыми глазами наслаждаясь ощущением чужих пальцев, мягко проводящих по голове. Он не смотрится в зеркало, потому что Эдик говорит "красиво" и он думает, что всё совсем хреново, но с коротким ёжиком он как-будто становится ближе, прохладнее, незаметнее, почти не-гостем. (Позже, правда, зеркало на двери его комнаты выдает его, и в голове мелькает Эдиково "красиво", и он тянется рукой на шкаф.) Он говорит леснику: - Давай сожжем их. Лесник пожимает плечами: - Сжигай. Ефим замечает, как он подбирает одну прядь и, сплетая её в маленькую косичку, кладет куда-то в шкаф. Он надеется, что там не окажется коллекция сувениров от предыдущих жителей этого дома. Они обедают жареной картошкой с грибами, и кошка недовольно машет хвостом, оставаясь без угощения. Затем Ефим закрывается в комнате до вечера, а лесник отправляется убираться в подвале. Достает банки с консервацией, которые давно пора было выбросить, и вспоминает. Саша ужасно любила варенье - всем она говорила именно так - ужасно - и, оказавшись впервые в домике лесника, тут же отправилась собирать ягоды. Её родители были друзьями родителей Эдика, и Саша была отправлена на месяц развлекать блудного сына, учиться жить самостоятельно, и вообще - заниматься самообразованием. Саша была учителем физкультуры, и самообразование в лесу светило ей перспективами в последнюю очередь. В один из выходных дней к нему приехал мелкий, не мог усидеть на раме велосипеда, бесконечно треща об учебе, очередной сессии и бесполезных предметах. У него в голове прятались, думал Эдик, серьезные шестерёнки, но не шевелились совершенно. Девушка протянула ему руку, глядя с высоты лесничего крыльца, и громко представилась. Саша представился тоже. А затем им представился случай узнать, как оно - встретиться на неделю, и разойтись на всю жизнь. Эдик выставляет банку земляничного варенья и смотрит на него с сомнением - не забродило ли. Кормить Ефима плесенью не хочется, хоть и хочется его именно накормить. Он выходит в кухню и открывает банку. Земляника блестит в сиропе, словно только что закатанная умелыми руками девушки, быстро пробежавшейся босиком по траве к дому, и так же быстро уехавшей в Донецк на ночном автобусе. Она розовая, как губная помада, оставшаяся на прощание на Сашиной щеке. Эдик не может противостоять желанию вылить всё в выгребную яму. Он косится на тарелку с картошкой, оставшуюся от Ефима, и думает, что приготовить, чтобы он хотя бы раз обрадовался еде. Ефим выходит (просыпается? спит ли он?) из комнаты к восьми - ещё не темно, но воздух светло-синий, если пропустить его между пальцев. Он спрашивает у лесника, какое сегодня число. - Третье июля, - отвечает тот. - Полнолуние, почти день независимости США. - Почти. - Ефим не садится за стол, а спрыгивает с крыльца, направляясь в лес. - Ты куда? - спрашивает Эдик ему в спину, но видит огонёк зажигалки и темный моток. Ефим возвращается невидимо довольный - его глаз почти не видно, но даже в сумерках угадывается любопытство, когда он спрашивает: - Как ты познакомился с Сашей? "Раз уж мы друзья", думает он, "мы должны знать друг друга лучше". Но Эдик только качает головой: - Я с ним не знакомился. И это отчасти правда, потому что Саша познакомился с ним первым, заглянув на кухню забегаловки, в которой Эдик тогда работал, чтобы сказать, какой охре-ни-тель-ный суп ему приготовили. Эдик даже подумал сначала, что ему там попался волос, но потом провел рукой по затылку, и вспомнил, что нет. - А ты? Ефим, неудовлетворенный ответом, смотрит на него скептически. - Я с ним не знакомился. - На том и порешили, - пожимает плечами Эдик, соскребая вилкой с тарелки остатки ужина. Ночь выдаётся ветренная, и Ефим долго не идет спать, опьянённый воздухом. Он лежит на спине, и нагретое за день дерево будто гудит под ним, остывая. Сверху пролетают летучие мыши, где-то вдалеке ухает сова. Или ему только кажется, что сова. Он слышит скрип качели, и сердце на секунду останавливается. Скрип повторяется ещё несколько раз, Ефим не встаёт, но ощущает, как по ногам бежит холодок. Он не закрывает глаза, но в них всё равно темнеет. Скрип становится ближе, превращаясь в странный крик: как будто женщина кричит, пытаясь голосом сложить азбуку морзе. Рядом слышатся шаги, Ефим поворачивает голову и цепляется рукой за лесника. - Стой, - говорит он. - Я познакомился с Сашей, когда они с Валиком начали встречаться. Лесник тихо смеётся и присаживается рядом. - Тебе нормально? - Что? - Что они встречаются у всех на виду, в таком огромном и небезопасном Киеве. - А, - говорит Ефим, всё ещё не отпуская его ногу. - Нормально. Лесник молчит, замерев в явно неудобной позе. Он смотрит на руку Ефима и говорит: - Я предупреждал, что ночью прилетает совка. - Всё равно, - говорит Ефим, очерчивая большим пальцем выступающую косточку на лодыжке, - Не йди. Побудь зі мною. Лесник снимает его руку со своей ноги, но не отпускает, двумя пальцами обхватывая запястье. Он ложится рядом, думая, что с Сашей тактильность - дружественный жест, а с Ефимом - как будто спасение утопающих. Он смеётся своей мысли и говорит вслух: - Если ты будешь тонуть, тебя уже не получится вытащить за волосы. - Я не смогу утонуть, я же в кругу, - отвечает Ефим, наблюдая, как над деревьями поднимается огромный лунный диск, и его жёлтое сияние освещает профиль Эдика, как советский каменный монумент, внушающе живой и пугающий, но в то же время вселяющий надежду.