Заключая тебя в круг

Эдик едва ли дышит, ощущая, как холодная рука под его пальцами медленно нагревается. Ефим дышит тихо, иногда кажется, что он не дышит совсем, кажется, что он спит с открытыми глазами. Эдик не смотрит, но чувствует чужое мысленное присутствие. Большая Медведица висит низко над горизонтом на безоблачном небе, и он следует взглядом вдоль её хвоста. Ярко светит ночной страж - Арктур, россыпь звёзд падает веснушками на землю, рука Ефима шевелится: скользя пальцами, его ладонь устраивается внутри Эдиковой ладони, и что-то горячее распускается в солнечном сплетении, комком в горле пытаясь выйти наружу. Ефим едва слышно вздыхает. Ночные птицы прячутся вглубь леса, внутрь дома прячется кошка Мурка, устраиваясь клубком у Эдика на кровати. Всё замирает, кроме вдохов и выдохов, звучащих болезненно-одинаково, напоминающих бесцветный серый, которым наполнены городские подворотни, который пахнет строительной пылью. Ефим закрывает глаза рукой, и наполняет этот серый оранжевым Эдиковым именем. Пальцы переплетаются, сливая узоры татуировок в один (в такое же искусство, как и всё вокруг), Ефим проваливается в сон. Ему снится, как по стенам дома ползают пауки. Он пытается укрыться, пытается стать размером с ладонь, чтобы спрятаться под ступеньками, чтобы его защитила огромная кошка, но что-то неуловимо меняется, и в окнах дома загорается свет. Ефим проходит внутрь - маленький, не выше кухонной табуретки, и кто-то поднимает его на руки. Мир кружится водоворотом красок, в духовке подходит тесто для пирожков, стены увешаны картинами, за столом спиной к нему сидит девочка и увлеченно жестикулирует, не обращая не Ефима внимания. Кто-то знакомый ставит его на пол, кто-то знакомый наклоняется, чтобы погладить кошку, зашедшую следом. Что-то внутри растет, и Ефим растёт вместе с ним. Он просыпается на крыльце. Кто-то проходит рядом, громко кричит петух, радуясь новому дню, громко кудахчут куры, жалуясь на долгое отсутствие дождя. Ефим поднимается, потирая болящую от долгого лежания на твердом поясницу, трёт лицо руками. - Солнце уже высоко, - говорит Эдик - снова - стоя возле лавочки с чашкой в руках. Солнце только проглядывается мягким отблеском на траве, но Ефим поднимается, отряхиваясь, поднимая упавшую куртку. Смотрит вокруг, и всё больше не кажется огромным. - С днём независимости. Всё стоит на своих местах: дом, деревья, курятник. Но что-то не на месте (и кажется, это самое важное). Он хмурится, отправляясь в дом умываться. Эдик смеётся себе в усы, отводя взгляд. Четвертое июля выглядит подозрительно похожим на любой другой день, так что Ефим закрывается в комнате, изнутри подпирая дверь табуреткой, и жёлтым карандашом выводит на бумаге "ДА". Рядом растворяется случайно намоченное черное слово "НЕТ", обведенное в круг. Жара не даёт дышать. Он выходит к полудню, но лесника нет, и никаких весточек от него тоже - Эдик не оставляет записки, Эдик не рисует на холодильнике маркером "РАЗОГРЕЙ МАКАРОНЫ", как это делает Саша. Ефим выходит на крыльцо, но там так же душно, и воздух густой, как молоко, и куры смотрят на него с немым вопросом. Не обнаруживая лесника в поле зрения, Ефим берет блокнот с собой на улицу, садится за стол, замирая с карандашом в руке. Если у тебя сейчас не получится, попробуешь позже. "Нет уж", думает он. "Сейчас получится". Эдик собирает в банку синюю терпкую иргу, думая о маленьком ночном эпизоде, так сильно отпечатавшемся у него в голове. "Нет уж", думает он. "Я сбегал сюда не для того, чтобы снова падать." Потом он выходит к дому по протоптанной дорожке между кустами тёрна, и видит, как Ефим рисует, сидя на его лавке, в его футболке, с его любимой кружкой и его кошкой на коленях. И его планета сдвигается на градус, и падает. Ефим выглядит - теперь - совсем не ребенком, но его сосредоточенное лицо по-детски хмурое, он кусает карандаш, постукивая ногой по полу, без ритма, скорее - чтобы занять засидевшийся организм. Он полностью внутри себя, и каждый его жест - отражение внутренней борьбы. (должно быть, так выглядят люди, которые строят космические корабли). Эдик ничего не понимает в искусстве, не знает, как реагировать, если Ефим попросит его посмотреть, и он уже на пол шага ближе к побегу, когда Ефим оборачивается и замечает его. Эмоции на его лице, наконец, настоящие. Он будто подпрыгивает, а потом сжимается весь - виновато - пряча за спиной карандаши, отворачивается, быстро встаёт. - Погоди, - только успевает сказать Эдик, прежде чем дверь дома захлопывается. Весь день лес готовится к грозе. Лесник проводит почти всё время в работе, проверяя на прочность сетку курятника, убирая стоящий на улице велосипед в сарай, вычищая от высоких колышков огород. Он заносит в дом стул с веранды, прячет лестницу под крыльцом, насыпает курам зерна, беспокойно вглядывается в низко нависающие над поляной у дома черные ветви деревьев. Ефим не выходит из комнаты, поэтому Эдик заходит к нему сам. - Сегодня дождь должен быть. Ефим не отвечает, лежа на кровати лицом к стене. - Не веди себя как придурок. Лучше помоги. Лесник выходит, и Ефим нехотя встаёт, чувствуя себя ужасно. Но это быстро проходит, потому что на чувства не остаётся времени. Вдвоем они на скорую руку сколачивают деревянную дорожку к курятнику. "Когда всё размоет", говорит Эдик, "им придется голодать". Ефим думает, что старому петуху не помешало бы и поголодать для профилактики, потому что Эдик отправляет его собрать яйца, и он подвергается жестокому нападению (читать: психологическому давлению со стороны хозяина загородки, неотрывно следующего за ним по пятам, когда Ефим пытается незаметно складывать яйца в корзинку). Эдик ещё возится с генератором: "Всё равно выбьет, крути или не крути, но лучше без пожаров", поясняет он, хотя Ефим с трудом представляет себе пожар во время ливня, и он устраивается на лавке, чувствуя, как тошнотворное молочное тепло отходит, и воздух наполняется свежестью. - У тебя есть время, - кричит ему Эдик, выглядывая из пристройки. - Время для чего? - Ефим поворачивается к нему, и ростки у него внутри тянутся крохотными новыми листьями наружу, путая с солнцем оранжевую шапку. - Чтобы всё изменить, - Эдик улыбается. Стеклянный бокал наконец достигает цели и разлетается, кровью из пальцев Ефима вытаскивая наружу дом в огромном кругу, дом, окна в котором светятся, дорогу, по которой сбегают "в", а не "от". Он тянет карандашом длинную линию, заглушая голоса в своей голове скрипом грифеля. Сзади никого нет, сзади - только теплые стены, которые прячут, а не наблюдают, сзади в маминой духовке поднимается тесто, сзади до боли замечательный человек говорит со своим домом, говорит со своим лесом, говорит с ним, и ему хочется отвечать: он отвечает красным "ДА" на светящемся окне. В старом миллионнике-Киеве вода смывает станции метро и разноцветные зонтики, стекает огромными волнами в коллекторы, светятся мигалки на машинах коммунальных рабочих. Где-то в старом квартирном доме Киева Саша заканчивает с ужином, вспоминая лето нескольких лет назад, и думает про девочку-Сашу, сбежавшую слишком быстро, но сильные и ужасно красивые руки, перепачканные в краске, обнимают его со спины, и образ девочки-Саши лопается мыльным пузырем, оставляя только горький привкус на языке. Затем сверкает молния, Эдик подходит к нему, садясь рядом, но на стол не смотрит, и Ефим ему благодарен. - Считай. - Что? - он удивляется, всегда удивляется, но не чувствует себя глупо, потому что с Эдиком нельзя чувствовать себя глупым, Эдик просто всегда знает немного больше. - Секунды. Эдик поворачивает голову, и раскат грома прочерчивает между ними линию. Ефим проводит рукой по голове, собирая разряды. Ещё одна молния освещает верхушки деревьев, и Ефим двигается ближе, рассматривая в глазах напротив первое древнее электричество. - Секунды? - спрашивает он шепотом. - Расстояние до грозы, - так же шепотом отвечает Эдик. Его рука - Ефим наблюдает, словно со стороны - поднимается на пару сантиметров от лавки, пытается подняться, пытается к нему прикоснуться, и он ловит её взглядом, и взглядом кладет обратно. Они сидят на расстоянии, слишком маленьком для "мы, наконец, друзья", но слишком большом для "мы - совсем нет". У Ефима в горле скребётся шипами росток, и он облизывает губы. - Ещё одна попытка, - говорит Эдик, и сердце Ефима бешено колотится, он надеется, что этот стук слышен только ему и его несчастному прорастающему невзаимному чувству. Затем молния прорезает огромную тучу прямо над головой, и Эдик наклоняется вперёд. Ефим считает секунды. Раз - его губы тоже сухие и ужасно горячие, ростки шипят и жгутся, распускаясь в чужом теле. Два - они ничем больше не касаются, замерев в миллиметре друг от друга руками и коленями, на расстоянии ткани и покрытой мурашками кожи. Три - Ефим, наконец, закрывает глаза и приподнимает голову, внутри духота выводится, выедается, отталкивается странным мокрым звуком, когда они сталкиваются носами. Четыре - усы у Эдика колючие, и он улыбается в поцелуй, думая, что реальность никуда не делась, она всё ещё милая и нелепая, но ей придется ещё - до следующего раската грома - подождать. Потом Ефим перестает считать. "Целоваться с мавкой", думает он, "словно делать кисточкой последний мазок". Гром, наконец, гремит, и Эдик двигается - на невесомый сантиметр - и говорит: - Шесть километров. Ефим открывает глаза, первые капли дождя мгновенно превращаются в ливень. Он не может сдвинуться с места. Лесник встаёт - молча - открывает дверь, в провале дома темно, вокруг них - темно, к Ефиму подступает паника, паника размывает его "ДА" кровавыми потеками, он подрывается, оставляя бумагу на столе, хватает Эдика за мокрую насквозь футболку, затаскивает его внутрь. Дверь закрывается, и они оказываются - ткань к ткани, холод к холоду, губы к губам - в густой ночной темноте. Ефим дрожит, хватаясь за всё, до чего достают руки, сбрасывает с вешалки куртку, слепо шарит по стене, пытаясь найти несуществующий выключатель. Эдик ловит его за руки, гладит его по спине. - Ефим, - говорит он, и Ефим, слушая голос из своего сна, называющий его имя, замирает. - Это вода. Вода и огонь. Соединяешь, бросаешь траву, завариваешь чай. Ефим не слушает, тесно прижавшись и пытаясь запомнить запах - ничего, что отличало бы его от леса, ничего, что отличало бы его от земляничного варенья. Огромное пустое непроходимое пространство, которое отличает его от старого Киева, уайт-спирита и скипидара, льняного масла и углекислого газа. Эдик холодными руками прикасается к его шее, и Ефим вырывается. - Відпусти, - просит он, глаза, привыкшие к темноте, ищут дверь кладовки, и он выдыхает, находя её рядом. Эдик, наверное, пожимает плечами, Эдику, наверное, теперь больно дышать, потому что шипы нашли уютное место внутри его лёгких. Ефим маленькими шагами отходит назад. - Я зажгу свет, - предлагает Эдик. - Не надо, - качает головой Ефим. Он протягивает руку, пальцы к пальцам, дистанция в метр, но расстояние - "мы - уже да". - Извини. Я кошка. - Ти квітка, - его голос улыбается, и Ефим улыбается тоже. - Холодна й голодна. Эдик идёт к кухонному шкафчику, не разрывая контакта, и достает оттуда пачку печенья. - Зато греть не нужно. Ефим уходит в комнату, снимает мокрую одежду и закутывается в одеяло. Позже они устраиваются за крохотным столом у окна в кухне, лесник добавляет в чай мятный сироп. На дворе стоит непроницаемая стена воды, по окну льётся, будто наверху до упора выкрутили кран. Ефим грызёт печенье, глядя на холодное стекло, и пытается выскользнуть из момента. Эдик, кажется, пытается тоже. - Тебе, наверное, весь блокнот замочило. - Замочило, ага, - смеётся, думая, как мало нужно художнику, чтобы замереть на месте, как ничтожно мало ему нужно, чтобы двинуться вперёд. - Кто так говорит вообще, Эдик? - Бандюки. Они больше друг к другу не прикасаются, но круг между ними становится меньше. Дождь продолжается до полуночи, наполняя лес, как бесконечный резервуар, но в доме тепло, и Ефим ворочается в своей постели, меряя шагами бесконечность туда и обратно. Эдик засыпает мгновенно.