Заключая тебя в круг

- Смотри, - говорит Ефим. Эдик, конечно, смотрит, и на него желтыми провалами окон смотрит с бумаги черная коробка. - Ну, - говорит Ефим. - Как тебе? Он обращается к Эдику с надеждой, но опаской и недоверием что ли, и как его можно, такого ребенка в теле двадцатилетнего парня, подвести? Но у Эдика нет слов, и он задыхается своим молчанием. Из окон вываливается беспомощность. Ефим отворачивается.

***

Утро не приносит долгожданного облегчения - Ефим поднимается (просыпается? спит ли он?), когда свету пора бы окрашивать рамы его окна и иглы его кактуса, но за окном хмуро и пасмурно, и как будто ещё темно. Он натягивает штаны и (после продолжительной войны со шкафом) вытягивает оттуда старый лесничий свитер. Его дверь приоткрыта, и он крадётся к просвету между ней и стеной, наблюдая - подсматривая, но кухня видна лишь отчасти, и, двигая дверь босой ногой, Ефим выходит, спрятав пальцы в длинных рукавах. Эдик выглядит... так, как выглядит Эдик. Не слишком здорово, думает он, но и не болезненно. Невыспавшийся Эдик со следом от одеяла на предплечье. Домашний, наверное. Красивый, может быть. Что-то внутреннее скручивается в кошачий клубок и замирает. Пол под ногами Ефима скрипит, но лесник не оборачивается. Сосредоточенно уставившись на плиту, он стоит с миской в руке и, наверное, собирается жарить омлет. Ефим морщится и подходит ближе. Садится за стол. Кашляет. Лесник не обращает внимания. Что-то внутреннее непонимающе поднимает уши. Эдик колотит в миске что-то непонятное, берёт ложку, кладёт обратно. Рука нервно дергается, мысленно перехватывается, останавливается на полпути к напряженному затылку. Сковородка раскаляется, и масло начинает стрелять. На Ефима с порога удивленно смотрит рыжая курица. Он подскакивает, курица подскакивает тоже, он пытается схватить её, чуть не падая с порога, выбегает на улицу и сталкивается лицом к лицу с петухом. - Эдик, - говорит Ефим. - Какого хера? Двери курятника открыты, и птицы разбежались - благо - не разлетелись - по всей поляне, Ефиму кажется, что особо наглая рыжая задница мелькает в самом лесу между деревьями, и сонливость мгновенно исчезает. Эдик выбегает за ним тоже, рассеянный, с ложкой в руке, и они загоняют кур обратно за сетку, то и дело сталкиваясь локтями. С петухом оказывается сложнее всего. Он упорно не идёт обратно, пытаясь, кажется, в свою очередь напасть на Ефима - нашёл повод! - пока Эдик громким "Да Вася!" и непереводимой игрой слов на своём лесном не швыряет в него в конце концов кухонным полотенцем, и петух, отлетев чуть дальше, чинно возвращается в курятник, недовольно ворча. "Не хочет терять лицо, чёрт", думает Ефим, запыхавшись. "Вася, значит". Свитер уже кажется странной затеей для июля, но холодный ветер обдаёт его разгоряченное лицо напоминанием о вчерашней грозе. Жар тухнет и раздувается заново. Он возвращается за Эдиком в дом, решив, что если он останется на крыльце, тот попросту к нему не выйдет, и садится обратно за стол, садится на свой любимый стул, накрытый мягким розовым расшитым чехлом, садится, и смотрит на плиту. Эдик, наконец, замечает, что масло с шипением выпрыгивает прямо на него, и, притушив огонь, зачерпывает ложкой тесто. "Оладьи", думает Ефим, и внутреннее довольно шевелится. Спустя двадцать тысяч минут Эдик разворачивается, деревянно-скованный, и Ефим физически чувствует его объятия с ложкой. - Всё нормально? - спрашивает, и он резко поднимает голову. Ефим физически чувствует ущемлённые позвонки. Оладьи густо политы вареньем из ирги, аппетитно блестят на тарелке, желудок Ефима скручивается. Он закрывает глаза, отгоняя наступающее за голодом удушливое отторжение. Лесник садится напротив, молча приступает к завтраку. Тучи на улице сгущаются, чешутся друг о друга темными боками. Ефим вспоминает про оставленный под ливнем блокнот и мысленно даёт себе подзатыльник. Освобождает из вязанного плена пальцы правой руки. Тянется к тарелке, но промахивается в чайник. Эдик фыркает. Ефим не сдаётся. Он пытается есть достаточно, чтобы не умереть, но этого недостаточно, чтобы густой кисель мыслей не закипал. Его левая рука лежит чуть дальше принадлежащей ему половины стола. Он наклоняется ниже, чуть не черпая носом варенье с тарелки, пальцы паучьими шагами пробираются на пару сантиметров дальше. Эдик резко поднимается. Ефим поднимается тоже. - Ты знаешь, - говорит он быстро, чтобы заполнить в секунду провалившийся между ними вакуум, - мне сегодня снилось, что меня утащили лисы. Жить к себе в красную нору, знаешь? Это что значит, сегодня луна подходящая, сны сбываются? Эдик хочет сказать, "мне приснились твои картины, и это было ужасно", но, подумав, оставляет эту мысль неозвученной. - Эдик, - разрезает его беспокойную ночь голос, - ты ложку-то опусти. Он опускает взгляд на руку, сжатую в кулак, и передергивает плечами. Заново замечает, что он в комнате не один. Ефим стоит напротив, прячась в его свитер, смотря его глазами, такой маленький и потерянный, как укатившаяся под стол ягода, и Эдик чувствует себя виноватым. Эдик ненавидит чувствовать себя виноватым. Несколько весен назад он пришёл на кухню, и, взявшись за ручку двери, понял, что должен уйти. Несколько зим назад он извинялся буквально перед всем миром за то, что он взрослый, просил прощения, что принимает решения, и чувствовал вину за то, что прячется в поисках внутреннего равновесия. Несколько лет спустя он смотрит на Ефима, и в нём легкие раздирает от кипящего "не делай, не делай, не делай меня виноватым, потому что ты первый взял меня за руку, потому что ты попросил меня не уходить". Но он дышит спокойно, и спокойно говорит: - Давай ты будешь вести себя молча, как раньше. Ефим отталкивается. Тучи снаружи отталкиваются тоже. Эдик выходит, кажется, на свою работу; озадаченное внутреннее тянется следом, и Ефим шагает из дома неосознанно, следуя за лесником по пятам. Тот делает вид, что не замечает: что-то собирает в свои коробочки, что-то шепчет молодым деревьям, что-то отламывает и бросает, обходя грязь и мокрую траву. Птицы в лесу молчат, чувствуя давящее напряжение, но деревья гудят от ветра, отталкиваясь друг от друга кронами. "Иронично", думает Ефим, наступая на призрачные следы. Шаг за шагом, они оказываются у реки, и щемящие воспоминания о прекрасном дне врываются в его голову пульсирующем вихрем, давят на болевые точки. Ефим рисует у себя в голове лесника, запутанного в полотенце, ярко-желтое пятно посреди болотной синевы, и у него - странно сказать - сердце разделяет кровь на жидкость и КРАСНЫЙ, и КРАСНЫЙ оглушающей волной толкает его вперёд. Эдик слышит плеск и оборачивается, и видит Ефима, стоящего по колено в воде. - Ты что вообще, блин, - говорит он спокойно, меряя слова секундными паузами, - делаешь? Ефим не оборачивается. Его штаны подкатанны и обувь стоит на берегу, но вода обжигающе холодная, и импульс уже не кажется таким правильным, но он в мыслях отмечает для себя ещё один цвет: цвет холодной воды после ссоры с другом, фиолетовый цвет после бессонной ночи, когда человек, в которого ты, в тебя - не. Лесник говорит: - Не дури, дядя. Ефим говорит: - Помолчи. Он выходит из воды и как есть - босиком - отправляется обратно домой.

***

Вечером Ефим лежит на крыльце в ворохе одежды, моросит мелкий дождь, кошка наблюдает за ним из открытой двери. Он говорит ей: - Я уеду скоро. Всё закончилось. Кошка не отвечает. Маленькое зелёное дерево внутри опускает листья. - У меня фантазия разыгралась. - Небо нависает низко и безразлично, и Ефим вздыхает. - А это значит, что пора уезжать. Что-то холодное прикасается к его голой ноге и он подскакивает, и сворачивается в клубок. Эдик стоит ниже, на уровне земли, так, что их плечи оказываются на одном, и дереву хочется подползти корнями поближе, но Ефим с раздражением отдергивает себя. - Собрался, значит, уезжать. - Эдик упирается руками в пол и как-будто наклоняется вперёд, но его голос по-прежнему спокойный, и небо по-прежнему низкое, и Ефим убеждает себя, что сошел с ума где-то между третьим и пятым июля. Он подползает, оправдывая себя сумасшествием. Замирает в странной позе, смотрит с вызовом, ищет в себе того-первокурсника-Ефима, который сегодня злой и возбужденный, и находит его, толкает, заставляя проснуться и сказать, наконец: - Обійми мене. Но Эдик не двигается, и Ефим обнимает его сам. Он думает, что внутри Эдика что-то живое, запущенный им паразит, пытается вывернуть его сердце наизнанку, потому что оно стучит три коротких - три длинных - три коротких, и Ефим цепляется в его плечи, тычется носом в его шею, вдыхая горькую желтую пижму. - Спасибо, - говорит он, зажмурившись, потерявшись между своей и чужой курткой, своим и чужим деревом, - спасибо, спасибо, спасибо. Меня так давно никто не любил. Эдик сдается и последние три удара обрываются на выдохе. "Если он мне нравится", думает Эдик, "я должен чем-то жертвовать". И теперь он жертвует своим пространством, пока ноги Ефима, худые и костлявые - и ужасно неудобные - лежат на его коленях, а острые локти упираются ему в бок. Он молчит, но молчит напряжённо, таща за собой мешок невысказанного, и Эдик не выдерживает: - Говори давай. Ефим улыбается; только сейчас Эдик видит лисицу из красной норы, о которой говорил Саша. - Я расскажу - потом, всё расскажу, а сейчас ты мне расскажешь, что это такое было. Он сидит слишком близко, хотя лавочки всегда хватало на троих, он буквально сидит сверху, и, хотя его руки лежат на чашке, Эдик следит за ними в ожидании. - Ты вчера так испугался, - говорит он, перебирая, как фарфоровые шарики, подходящие слова. - Я подумал - (Ефим закатывает глаза) - снова словишь паническую атаку. Знаешь, что мне не нравится больше всего? Ефим удивлённо поднимает брови и (Эдик смеётся внутренне, но не говорит) становится похожим на хорька. - Чего? - Копать. Ефим на секунду задумывается, толкается коленями, шипит - кошка, "с твоими шутками, дядя, до могилы недалеко", отпускает чашку и закрывает руками лицо. Эдик продолжает. - Завтра заберём с города Сашу с Валиком. Они.. - Ты в город поедешь? - Ефим убирает руки и устраивает их между, греясь или касаясь - Эдика это совсем не волнует, он совсем не проваливается под воду, ему совсем не хочется пить. - Они планируют сессию отмечать. Как-будто дома не могли. - Тебе хочется, чтобы они приехали, - ставит точку Ефим, улыбается сам себе, перебирает руками складки Эдиковой кофты, пока не добирается до рукава, и не обхватывает его запястье. "Ещё больше мне хочется", думает Эдик, "чтобы ты не уезжал". Тучи расходятся, и закатное солнце целует Ефима в лоб, пока он пытается найти себе место в вакууме, или сдвинуть его, забрать его себе, чтобы между ними ничего не осталось. Под крыльцом темная трава прячет призрачные следы, на крыльце в трещинах старого дерева перекатывается принесённый с речки песок. Волшебная ночь подступает ближе, но двигается в очереди, пропуская ещё одну перед собой. Лесная музыка загорается со светлячками, Эдик, наконец, находит в себе силы, чтобы провести рукой по тёплой спине и оставить её где-то в провале между собой, и человеком-которого-он. В Киеве Саша собирает рюкзак. Валик лежит на полу, томно вздыхает, бросает взгляды, бросает вещи мимо, Саша собирает рюкзак и совсем отказывается реагировать. У них в запасе ночь и целое утро в почти трёхчасовом путешествии, но распахнутая дверь балкона до сих пор кажется не на месте, и Валик как-будто боится предстоящей встречи. Саша, кажется, радуется. - Не знаю я, что он там с ним сделал, но чувствую, - он поднимает вверх указательный палец, - что-то хорошее. Эдик со всеми делает хорошее. Хотя ведёт себя как дед иногда. Валик смеется. - Главное, чтоб не такое хорошее, как с нами. Ефиму учиться надо, он уже потерял семестр. "Выкарабкается", думает он, "но в ту ли сторону?" - Он вообще заколдованный, - Саша заканчивает и с облегчением падает на диван. - Я пока ходил к нему за кофе, там одни свиданки проходили. - Кафе для этого и предназначены, - Валик стаскивает его к себе на пол и обвивает ногами, - для свиданок. За их окном по Киеву плывёт бесконечный поток машин, пересекается и расходится по шести полосам в зеленом огне светофоров. По лесу плывёт тишина, и леснику снится сон, и во сне Ефим ему улыбается.