Заключая тебя в круг

А посреди ночи он просыпается от того, что в его кровати кто-то есть. Кто-то крадётся, как лиса в курятник; хотелось бы думать, было бы легче, если бы это была лиса. Эдик щурится, пытаясь разглядеть время, но кошачье зрение привыкает к темноте с трудом. - Нет, - говорит он. - Да, - говорит Ефим. И двигается ближе. На нём (Эдик благодарит бога и кого-либо там ещё, он ни капли не разочарован) по крайней мере есть одежда, и он, кажется, даже захватил свою подушку, и он, наверное, лунатит во сне. Эдик предпочитает думать, что третий день от полнолуния хорош для лунатиков, и запрещает себе думать, что Ефим - ночью - в его постели. - Нет, - повторяет он, заставляя себя отобрать у Ефима одеяло. - Да, - говорит тот вполне осознанно, и резко выдергивает ткань у него из рук, забираясь под, и прижимаясь вплотную. Эдик дёргается в сторону и чуть не падает с кровати. Через небольшое окно спальни проникает мало света, ночное небо всё ещё покрыто сеткой облаков и силуэт Ефима чёрно-белый и размытый, но Эдик почти чувствует оранжевое раскалённое намерение, и ему становится тревожно - только слегка, только от того, что он не любит прерывать свой сон и предчувствует сложности с тем, чтобы прийти в себя утром. Ефим, наконец, замирает, занимая большую часть кровати. - Эдик. Он не двигается, пытаясь рассмотреть потолок. Спать больше не хочется, прогонять Ефима не хочется тоже, но и давать ему призрачные надежды - глупая затея. Он прекрасный, замечательный даже, но совсем не для обитания, он - для жизни, пусть что-то внутри Эдика активно пытается высказать свою позицию против. - Ну, нет так нет, - говорит Ефим, поднимаясь в обнимку с подушкой. Эдик больше не позволяет себе думать. - Да, - он обхватывает его поперек, опуская обратно, и в ворохе одеял, подушек и смятых простыней двигается, замирает рядом, соприкасаясь носами. Они молча лежат минуту, пытаясь разглядеть глаза друг друга в полной темноте, но, в конце концов, Ефим говорит: - Неудобно. Поднимается, и Эдик совершенно не расстраивается, поднимается, но не уходит, и Эдик озадачен (как если с Ефимом можно испытывать другие чувства, кроме озадаченности). - Ну, чего ты лежишь, давай постель заправим, - говорит Ефим, с трудом подавляя зевок. Эдик смотрит на него, пытаясь представить в дневном свете, и ему становится не жарко, но тепло. Конечно, он встаёт, и на ощупь расправляет простынь, бросает подушку обратно, отмечает, что Ефим бросает свою тоже, ложится на спину, укрываясь одеялом по подбородок, Ефим ложится рядом, повторяя его, как тень. Ефиму, конечно, хочется умереть от стыда. "Если он мне нравится", думает он, "я должен чем-то жертвовать". И сейчас он жертвует своим непотопляемым самомнением, пытаясь незаметно найти себе место у лесника в кровати. Невероятно. Эдик пытается притвориться камнем, Ефим пытается притвориться тоже, и их тела непроизвольно крошат воздух между, пока не встречаются плечами. Ефим громко вдыхает и поворачивает голову. Эдик поворачивает голову тоже, и это выглядит странно, поэтому он поворачивается всем телом. - Слушай, - говорит он. - Ты часто ходишь во сне? - Только если есть, к кому ходить, - отвечает Ефим. Ему дрожит в горле и скачет от пальцев ног до ключиц, чувство с прозрачными краями и шоколадно-персиковой серединкой, появляется между шейными позвонками и прыгает в пищевод. Он закрывает глаза и тянется к Эдику. Открывает глаза, обнаруживая, что Эдик отодвинулся назад. Смеётся, но как-то тихо. - Ясно. Ты бы осторожнее с этим. Мало ли, к кому можно прийти. - Например? - спрашивает Ефим шепотом, находя под одеялом Эдикову футболку и обхватывает её край холодными пальцами - но к ткани, не к коже. - Ко мне, - отвечает Эдик, и, наконец, целует его. "Целоваться с мавкой", думает Ефим, растворяясь в персиковом, трогая и оставляя отпечатки своего присутствия, "всё равно, что дышать в космосе". Но Эдик всё ещё колется, не только губами, но между ребрами, и Ефиму почему-то хочется плакать. Он кусается, забираясь под футболку, захлебываясь от грусти и нежности. Одеяло слишком горячее, Эдик слишком горячий, и он оборачивается вокруг него змеёй, и шепчет: - Мне кажется, я хочу тебя сожрать. У Эдика сердце в отчаянии отбивает ещё три раза по три. Он обнимает Ефима, гладит его по спине, как кошку, чувствует под пальцами дрожь и не может - как будто пьяный - перестать целовать. Он думает, думает, думает, пока не находит себя - не Ефима - в кольце костей, мышц и сухожилий, в руках, думает о том, какой он всё-таки маленький, и сколько в нем ещё зелёных веток, которые можно сломать. Которые иногда нужно ломать, потому что дерево не растёт вширь, яблоня не разбрасывает свои юбки в стороны, а тянется вверх. Даже если из сердца, даже если из центра Земли. Ефим не открывает глаза, потому что боится увидеть балконную дверь. Он царапает отросшими ногтями шею - как будто теперь у них одна на двоих голова, один на двоих восклицательный знак. Трётся щекой о подбородок, ощущает, как его тело повторяет тело Эдика кожа к коже, ткань к ткани, складывая части композиции. Эдик говорит куда-то ему в лоб, щекочет, и Ефим подавляет желание почесаться. - Ещё рано. Спи. Ефим говорит: - Я не можу. Мені так мало тут тебе. "Куда ещё больше", думает Эдик, обернутый в него, как в кокон, обернутый вокруг него, как кокон, но мысли сбиваются, где-то за окном кричит летучая мышь, плечи Ефима, может, совсем немного - дрожат. "Разве что, навсегда". Утром Ефиму кажется, что у него в животе за ночь выросла огромная стрекоза. Когда Эдик шевелится, хмурится, отворачивается, стягивая на себя одеяло, стрекоза на пробу шевелит крыльями, смотрит на него тысячей зелёных стекол и потирает лапками. Ефим выскакивает из кровати, сбегая от самого себя, и крадётся в кладовку, тихо закрывая за собой дверь. Но, пару минут спустя, с другой стороны слышится стук и приглушённые шаги на кухню. Ефим выглядывает. Входная дверь открыта, и в дом медленно заползает утренняя прохлада. Кошка сидит на пороге, довольно подняв уши, и жмурится, глядя на хозяина, стоящего у холодильника. - Ну, - говорит Эдик хрипло и как-то неловко, - чего ты хочешь? "Тебя", думает Ефим, но вместо этого спрашивает: - На завтрак? Эдик поворачивает голову и они встречаются взглядами, и стрекоза врезается в стенки желудка, пытаясь выгрызать путь наружу. Эдик поднимает брови, склоняет голову набок, чешет правой рукой левое плечо. - На оставшуюся жизнь, дядя. На завтрак, конечно. Ефим пожимает плечами и подходит к столу. - Торт хочу, наверное. - А есть повод? - Эдик достаёт яблоки и Ефим вздыхает. - Тогда овсянку. Пока яблоки жарятся, потрескивая и наполняя кухню ароматами, лесник варит кашу, петух со двора громко сообщает свои шесть, сахар течет по сковороде, и огромный мир внутри Ефима испытывает его на прочность. Он думает, что Эдик выглядит органично. Органично на кухне, органично и эко-френдли, и вообще - здорово - в лесу, и везде - как хозяин положения. Он не задумывается о том, что и где взять, он берет, и его единственный вопрос - вопрос применения. Например, он берет к себе на лето молодых людей и применяет их к себе. Колдун, говорил Саша, шаман. Нет, Ефим думает, что он из тех, к кому шаманы обращаются. Например, когда захотят вкусно поесть. Эдик бросает на тарелку театрально-выверенным свежие цветы, ставит кипятиться воду на чай, выходит на улицу, и Ефим тянется следом, хватая себя за руки, чтобы не трогать и не мешать. Они завтракают в тишине, но эта тишина кажется Ефиму оглушающей, отматывающей их время наедине со скоростью летящего по мосту грузового поезда. Он может нарисовать эту тишину и зачерпнуть её ложкой. Эдик протягивает руку, одетую в узор рисунков, к чайнику, но промахивается в плечо Ефима и неопределенно сжимает его. Ефим смотрит на него и пытается незаметно наступить самому себе на ногу. - Ты же на велосипеде ездишь? Ефим облегчённо выдыхает и расслабляется, откидываясь на спинку стула. - Ездил. - Значит, поедем на двух. Они вдвоем проверяют, закрыт ли курятник, вдвоем ищут кошку, чтобы случайно не закрыть её в доме, вдвоем делают вид, что Земля по-прежнему идёт по своей орбите. Эдик выкатывает из пристройки свой старый голубой велосипед, а за ним - ещё один, свежевыкрашенный, ярко оранжевый. Ефим мысленно отмечает свой новый любимый цвет. Лес нагревается, отдавая последнюю влагу от недавней грозы, и они едут по сухой протоптанной тропинке, лесник впереди, Ефим - за ним. Деревья снова обрываются неожиданно, открывая огромные тянущиеся до горизонта кукурузные поля, Ефим отпускает стрекозу полетать между высокими стеблями и подъезжает ближе - так, что они едут рядом. Он говорит, не поворачивая головы: - Сначала я подумал, что у тебя совсем шарики за роликами. Эдик не отвечает. - Потом ты снился мне, и я подумал, что шарики на самом деле у меня. - А потом? - Эдик чуть поворачивается, косит глазами на то, как пальцы Ефима - нет, пальцы художника - обхватывают руль. - Искра потом, - Ефим смеётся и смотрит прямо на него, и его хочется свалить с велосипеда прямо так, в кукурузу, стянуть с него это дурацкое неравновесие, убрать уже, наконец, болезненную худобу, оставив только улыбку и цветущее дерево внутри. - Буря потом. Ну, ты знаешь, как дальше. Эдик не знает, как ему с этим всем дальше, и чуть не падает, съехав колесом по краю канавы. Они доезжают до остановки, где под палящим солнцем уже стоят Саша и Валик, не держась за руки лишь потому, что в руках у обоих рюкзаки. Саша взрывается первым. - Фима, тебе башню совсем сорвало? - Не совсем, - говорит Ефим. - Только волосы. И попадает в объятья. Валик трогает его голову, смеётся, удивленный, Саша трещит Эдику про длинную дорогу, Эдик смотрит на Ефима и думает. Ефим смотрит в небо и заявляет, что не собирается жариться тут весь день. Саша посылает Валику удовлетворенный взгляд (Саша посылает Валику много неоднозначных взглядов вообще-то, и иногда Валику трудно их расшифровать, но он старается). Эдик поправляет свою оранжевую шапку, этим жестом возвращая стрекозу обратно бесноваться у Ефима в желудке. - Валик, ты своего повезешь, а я - чуть не говорит "своего", и сердце от мысленной оговорки подскакивает, - в команде лысых сегодня. Саша странно хихикает, залезая на багажник оранжевого велосипеда. На нём нет корзины, и два рюкзака Эдик ставит на своем, спереди и сзади. Ефим озадаченно чешет затылок. Эдик подзывает его к себе. - На раму садись. Валик с Сашей отправляются вперёд, потому что Саша заявляет, что знает дорогу, и Эдик почти ему верит. Ефим садится на металлическую перекладину, одной рукой держась за неё, второй - за руль. Эдик перекидывает ногу через сидение, и, наклонившись, шепчет ему на ухо: - Не закрывай глаза. Странное чувство конечности захватывает Ефима, когда колесо снова отрывается от земли. Они дошли до точки, и с этой точки начали круг заново, и ему снова - заново - страшно ехать, но руки лесника по две стороны от него, и если немного повернуть голову, можно случайно его задеть. Ефим, конечно, этого не делает. Он отрывает руку от перекладины и обхватывает лесника за пояс, глядя, как Саша крепко держится за спину Валика, крутящего педали. Он гордится собой за то, что не мешает. Эдик гордится собой за то, что ему удаётся смотреть на дорогу. Что правда, он гордится собой недолго. - Хочешь, сбежим? - он говорит тихо, но знает, что Ефим его услышал, потому что рука на его спине дергается, соскальзывая. - Валик! - говорит он громче. - Мы сейчас съездим кое за чем и догоним вас. Валик поднимает одну руку, машет ею - езжайте. А потом Эдик сворачивает в поле. Ефим видит, как лес удаляется, и встречается глазами со стрекозой, в горле тут же пересыхает. Эдик, отъехав достаточно далеко, тормозит резко, спрыгивает с велосипеда, и Ефим спрыгивает тоже. Эдик оставляет его на обочине узкой - не больше метра - дороги и хватает Ефима за руку, утаскивая за собой в кукурузу. Поле прячет их, шурша листьями над головой, в ровных рядах Ефим обхватывает лицо Эдика руками и говорит ему: - Это было нечестно. - Нечестно. - Эдик прячет его в кольцо своих рук, целуя в холодный, как у кошки, нос. - Но приятно. И Ефим думает, вот он - весь перед ним, кажется, понятный и, наверное, в него, но совсем не знающий, что делать дальше. Взял, применил, а обратно не положить. Даёт себе передышку. - Ну что, - Ефим отворачивается как бы случайно, - за чем мы должны были съездить? Эдик говорит: - За кукурузой. Они возвращаются домой через полчаса, измазанные в липком соке кукурузных стеблей, но с добычей, Эдик придерживает Ефима, держащего в охапке початки, и Саша, сидящий на пороге, встаёт, и удивленно смеётся. - Выглядишь, как будто тебе 15. - Так ему и есть 15, - отвечает Ефим, спрыгивая с велосипеда, Эдик случайно проводит рукой по его спине, или Саша думает, что случайно, но слишком занят открывшимися перед ним переменами. Валик говорил ничего не спрашивать, Валик настоятельно не рекомендовал спрашивать, потому что "если из этого действительно что-то вышло, ты сам увидишь, не нужно его пугать". Саша видит, но где-то внутри сам пугается. Из курятника раздаётся вопль, и все поворачиваются на петуха, защищающего от Валика свою неприкосновенную - кроме лесника и на-три-четверти-его-человека - территорию. Валик запрыгивает на крыльцо, игнорируя ступеньки, жалуется Эдику на его негостеприимный птичий двор и агрессивную кошку, которая в этот момент трётся о ногу Ефима. Спрятавшись в дубовых ветвях, над двором заливается иволга, и вода в ведре блестит как стекло, к столу ставят ещё два стула, по лесу растекается запах жареной кукурузы. Эдик своими четкими и выверенными растирает в ступке землянику, руки художника бросают на тарелку цветы, и лето на день замирает, улыбаясь и останавливая часы.