Заключая тебя в круг

Ефим понимает, почему рюкзак Валика был таким тяжёлым, когда обеденное солнце предлагает обитателям леса передохнуть в тени, и они втроем - лесник говорит, что должен сделать обход - устраиваются в его кладовке. Ефим садится на пол, Саша разбрасывает свои длинные конечности по кровати и довольно сопит. Валик достает вино. Ефим чешет нос, хмурясь. - У нас с этим делом отношения сложные. - Я знаю, - Валик отправляет бутылки в холодильник и возвращается в комнату. - У тебя вообще со всем отношения сложные, Фима. Саша хлопает по кровати рукой и Валик садится рядом. Кошка заглядывает в комнату, неожиданно переполненную, и недовольно машет хвостом.

***

Эдик пытается прийти в себя. Он идёт к реке, потому что река шумная, потому что река мутная и тёмная, и холодная - таким должно быть настоящее - прозрачное - мышление, без притворства, растекающегося сахарным сиропом, без не вовремя сделанных одолжений, и он раздевается, чувствуя к самому себе тяжелую, давящую злость. Всё должно быть хорошо, но у слова "должно" слишком много значений. С берега прыгают в воду лягушки, распуганные внезапным появлением человека, из камышей с криком вылетает птица. Эдик разводит воду руками, и круги мягко повторяют его движения, успокаивая. Остужая. Ему нужна передышка, нужен покой, нужна хоть одна спокойная ночь без снов, нужно начало этого июня, в котором он берёт трубку, сидя под палящим солнцем на автобусной остановке, и говорит: "Нет, Саша, я в этом году решил искать себя, и ничем твоему другу не помогу. Нет, не приезжайте." Он мог бы прожить так ещё лет тридцать. Может, прошёл бы курсы и стал лесничим, может, его бы случайно подстрелили браконьеры. По крайней мере, истекая кровью, тебе не нужно притворяться, что тебе не больно. Он зачёрпывает воду в ладони и умывается, потому что всё зудит невысказанным раздражением. Эдик вообще ненавидит чувствовать раздражение. И волнение тоже. Он не понимает, что случилось, но что-то треснуло, наверное - треснуло осознание, где маленький Саша в его голове говорит: "Это всего на несколько недель, он не будет с тобой разговаривать", и вот он - везёт его на велосипеде, трогает его руки, разговаривает - ведёт диалог даже, и Саша в его голове покупает Ефиму обратный билет. Эдик ныряет, пытаясь достать руками дно. В голове гудит давление, вода внизу на ощупь как жидкий азот. Они заезжают в лес, и Эдик чувствует, что его руки стали железным ограждением. Он проваливается в сон, где Ефим дышит на другом конце провода рвано и неприятно, голос горячий и липкий, как беспокойная ночь на полнолуние, и говорит: "Вот почему ты никогда не отвечаешь на мои звонки. Потому что я не звоню." Он поднимается, потому что легкие пытаются сжаться, превратившись в зеленоё и бесформенное. "Как капуста", думает он, тяжело дыша, лёжа на поверхности воды. "Как чёртов лук". И всё, кажется, хорошо, но у слова "хорошо" так много значений. Он хлопает Ефима по спине, или гладит Ефима по спине, или он пытается задержать Ефима в кругу его ежедневных хлопот, беззаботных кур, грибов и ягод - ещё немного - но Ефим не поворачивается (поворачивается Саша, и Саша всё видит) и в Эдике трескается. Пластмасса, наверное. Пластмассовый конструктор, который он из городского детства случайно вывез за собой в лес. Не то чтобы у них совсем нет шансов, хотя Ефим последние несколько дней выглядит скорее художником, чем деревенщиной. Да, ему идут бесформенные куртки и перекинутая через плечо тяпка, и ему идёт идти в старых кроссовках по мокрой траве и ругаться себе под нос, ему идёт быть двадцатилетним, но Эдик знает, что за двадцатью наступает двадцать один, а за этим в ряд идёт большое количество дней и чисел, в каждом из которых Ефиму идёт быть одетым в сетчатые водолазки и держать в зубах кисточку, фотографируясь для художественных изданий и улыбаясь девушкам, приносящим ему кофе. Эдик думает, что Ефиму идёт, когда его любят, но вопрос применения любви всё ещё остаётся открытым. "Я отпущу его завтра", говорит маленький эгоистичный ребёнок, "я буду чувствовать себя очень плохо завтра, если он отпустит меня", говорит мужчина, отводя взгляд, ёжась как-то, пытаясь спрятаться за собственные плечи. Эдик ныряет ещё раз, и, оказавшись на поверхности снова, чувствует, как размыкается круг.

***

- Как-то он неприятно ушёл, - говорит Валик, сидя на том же месте, где Ефим швырялся в кур картофельной кожурой. - Мы только приехали, а он уже ведёт себя, как дед. Ефим пытается выглядеть не заинтересованным, но дерево сворачивает листья в неприятном предчувствии. - То есть? Валик, всё ещё не ожидающий от него вопросов, реакций и действий, кажется удивлённым. - То есть что? - Что? Саша устраивается между ними, кладя на колени какую-то папку. - Он устаёт быстро. Раздражается, когда много людей. Ты его довёл за эти несколько недель, Ефим. Теперь он ходит там, как леший, и думает, как бы побыстрее от нас избавиться. Его лицо на секунду темнеет, но тут же он улыбается, хлопая рукой по блокноту. Ефим присматривается и чувствует - на пару мгновений - что разучился дышать, но он кладёт руку на дерево, закрывает глаза и считает, открывает их, и паника разглаживается, уходя глубже. - Давай-ка посмотрим, на что вдохновляют нашего Фиму дни на природе, по колено в курином помёте. Ефим хочет сказать, что это наглое разрушение всех его границ, но Саша уже открывает блокнот. Потрёпанный от дождя, с размытой обложкой, он, тем не менее, качественно передаёт ощущения Ефима в тот день. Со страницы потёкшие, но узнаваемые буквы складываются в слово "ДА". - У тебя язык онемел? Ты с Эдиком общался письменно, или шо це? - смеётся Валик. - Это постмодерн, - отвечает Ефим. - Я устрою выставку в Мистецьком Арсенале, назову её "Слова, которые я не сказал". - Глубоко, - говорит Саша, и переворачивает страницу. Там прямая линия перечёркивает дом по центру окон. Дом чёрный, и линия тоже чёрная, и Валик спрашивает: - Это для второй выставки? Будет называться "Дома, которые я зачеркнул"? "Нет", думает Ефим. "Слова, которые он понял". На тропинке, ведущей к дому, из ниоткуда появляется Эдик. Он почему-то мокрый, и глаза его почему-то серьёзные, но он улыбается - и Ефим на секунду пугается этой улыбки. Куры приветственно хлопают крыльями, Валик закатывает глаза. Саша подрывается с места, оставляя на крыльце открытый блокнот, и машет леснику руками, тот кивает в ответ. Вечер опускается медленно: сначала серая дымка покрывает верхушки деревьев, затем петух заводит кур в курятник, и на птичьем дворе воцаряется тишина. Где-то в траве начинают заводить песни первые сверчки. Саша плетёт уже четвёртый огромный венок, потому что не верит в привязанность обрядов к женщинам, и не верит в обряды в принципе, но очень любит наблюдать, как по реке спускаются желания, и представлять, как они попадают в открытое море. "До моря", не раз говорил ему Эдик, "его разобьёт об коряги, вынесет на берег и засыпет песком", но Саша всё равно старается. Лесник собирает дрова для костра. Его собираются палить перед домом, чтобы не устроить пожар в лесу и не потеряться на обратной дороге с реки. Ефим раскладывает на пороге крапиву, краем глаза наблюдая, как Эдик собирает ветки в огромный вигвам. Ещё не темно, но тишина, укутавшая лес травяным душистым одеялом, и мужчина, покрытый рисунками, символами и лёгкостью - отзываются в нём острым желанием когда-нибудь это написать. "Когда-нибудь", думает Ефим, "когда не нужно будет притворяться, что отлепливать пластырь от ранки совсем не больно". Валик сидит рядом с Сашей, и смотрит на него, и пытается передать без слов, но без слов у него получается только руками и кистями, и царящее между ними непонимание вмешивается в густой кисель чувств, тянущийся под ногами розовым и зелёным. Ефим вздыхает и подходит к Эдику сзади, громко шаркая, чтобы случайно не испугать. - Ты умеешь ходить как кошка, - говорит тот, не оборачиваясь. - Не надо ходить как слон. Ефим смеётся, и у Валика внутри колется его смех. Он кладёт руку Саше на плечо, наклоняется - как-бы случайно - шепчет: "мы с тобой где-то облажались, Саш", Саша едва заметно кивает. Вечерняя дымка платком покрывает его волосы, и он сам становится похож на лесного жителя - такой необычно собранный и почти ловкий, поворачивает голову, улыбается так, как никогда не улыбается в городе, и внезапно тыкает Валику в щеку пальцем, фыркая: "это ты облажался, я вот, например, счастлив". Ефим пытается быть умным и хитрым, но получается быть только человеком-не-выше-кухонной-табуретки, когда говорит: - Будем прыгать через костёр? Лесник отвечает: - Так с девушками делают обычно. Ефим хмурится, чувствуя разряды напряжения, передающиеся от чужой спины его плечам, думает, как можно менять настроение так часто. "Он, наверное, играет какую-то роль", проносится мысль, "только я не вписываюсь в сценарий". Но лесник поджигает охапку сухой травы, протягивает руку - не глядя - и обхватывает запястье Ефима пальцами, жестом говоря подойти поближе. Они стоят вдвоём у будущего огня, в глазах у Эдика отражаются искры, пламя охватывает мелкие ветки, затем - ветки по-больше, мир вокруг темнеет, разворачиваясь и замирая. Их руки всё ещё сплетены в кольцо, в кольцо сложен костёр, кольцом поднимается дым, исчезая в тёмно-синей высоте. Ефим не может оторвать глаз. - Ты знаешь, - говорит он, или не говорит, или говорит не он, а его внутреннее наконец чувствует себя достаточно взрослым, чтобы попрощаться, - я никогда не чувствовал себя таким живым. До того, как бросил рюкзак на остановке и увидел твою оранжевую шапку. Эдик кивает, костёр разгорается и Саша кричит "вино!", и стеклянная стена слов рушится, не успев постоять и дня. Эдик отворачивается и отпускает его руку. По венам Ефима растекается спелый виноград, и он на время забывается, глядя на руки, ноги, рисующие пальцы, колени в рваных джинсах, не разбирает, где чьи голоса, потому что всё сливается, венки сливаются с водой, когда Саша заставляет их пойти на реку. Едва ли Ефим идёт, его ведут деревья и расступающаяся перед ним трава, и рука лесника, так удачно нашедшая место у его локтя. Он поджигает свой маленький домик из веток, построенный на венке, и спускает его вниз, надеясь, что не засыпется и не затопчется, пусть лучше сгорит на воде, разберётся на атомы и дым - и исчезнет. Валик куда-то исчезает, за ним исчезает Саша, и Ефим думает, что было бы очень красиво завершить эту историю на такой ноте - безмолвного исчезновения, превращения в энергию, возвращения себя в общий поток, где этого лета не существует. Но в нём говорит алкоголь и несчастное чувство нежности, и несчастное чувство нужности и конечности, и он садится на берег реки, где уже не видно венков, и закрывает лицо руками, и лес мягко гладит его плечи, делая последние штрихи. Когда он возвращается к костру, он принимает РЕШЕНИЕ. Слово РЕШЕНИЕ чёрно-желтое, полосатое, как оса, и жалится, как оса. Эдик выглядит ужасно трезвым, и Ефим говорит: - Пошли прыгать через костёр. Первыми прыгают Саша с Валиком, Валик - с криком, Саша - со смехом, лес пугается, в курятнике просыпаются куры, искры кусают голые ноги, но они приземляются с другой стороны вдвоём, и Саша, поддавшись чувствам, целует Валика, притягивая его к себе за рубашку. Ефим надеется, что его глаза не слишком красные, а если слишком - списывает это на дым. Он берёт Эдика за руку и кивает. Соединять огонь с воздухом нелегко. "Но он", думает Эдик, чувствуя только горячую чужую ладонь в своей, "справляется с этим отлично". Мягкая трава скрывает шаги прячущихся в дом детей. Эдик говорит, что подождёт, пока догорит костёр, Саша говорит, чтобы Ефим попробовал найти папоротник, и они с Валиком уходят в беспокойную ночь, допивать вино у Эдика в спальне и много говорить, много думать и много касаться. Ефим остаётся с лесником, садится на землю, прижимается к нему боком, не разговаривает - но всё становится ясно, как-будто самолёт пролетает низко над ними, и тень от крыла, накрывшая их на мгновение, исчезает, растворяясь в солнечном летнем дне. "Слушай", думает Эдик. "Ты видишь краски, а я вижу вкусы. Ты на вкус, как малина и дешевый чай в пакетиках. Как пыль в кофе, как шипы в моём горле, которые убивают меня каждый раз, когда я поворачиваю к тебе голову". Ефим слушает, как тлеют угли, и расцветает в сердце леса старый папоротник, цветок открывается на секунду, и перед ним в поклоне останавливаются духи. Духи хлопают друг друга по спине, приветствуя, и рассыпаются, чтобы встретиться, если бы встретиться, хоть один раз встретиться в следующем году. "Слушай", думает Эдик. "Наверное, ты нравишься мне недостаточно сильно, если я не могу принести себя в жертву." Ефим слушает, как скрипит пол под их ногами, когда они заходят в кладовку, и как шелестит одежда, как развязываются шнурки от кроссовок, как Эдик отодвигает край старого одеяла, как прогибается вниз - к земле - кровать, не предназначенная для двоих. Ефим шепчет ему в спину: - У меня кружится голова. Эдик смотрит в стенку, физически ощущая чужое дыхание. - У меня кружится голова, - повторяет Ефим. - Я, наверное, умираю. - Ты напился, - отвечает он в конце концов, - и ловишь вертолёты. Спи. Ефим обнимает его со спины, закидывает на него ноги и руки, тянет носом по его шее, пытаясь найти знакомые запахи. Эдик поворачивается, когда ночь начинает отсчёт с нуля, и обнимает его в ответ.