Shiver

Хосок радостно улыбался, чувствуя, как ветер играет с его волосами, а милый грибной дождь распаляет желание окунуться в теплую реку все сильнее и сильнее. Пока все бежали к своим каменным домикам, прячась от небесных слез, братья Пак на всей скорости неслись как можно дальше от собственного, на полную громкость включив музыку и позволяя себе расправить руки в стороны, точно птицы. Чимин стоял на заднем сидении и смеялся, его серая байка смешно развевалась, поддаваясь погоде и ей проигрывая. Сейчас, после стольких лет разлуки, так хотелось вновь вернуть все те мгновения счастья, и они заполняли эти пустоты новыми воспоминаниями. Кто-то из старенькой машинки пригрозил им кулаком и покрутил у виска пальцем, однако молодых людей это вовсе не задело, так что они лишь сделали музыку громче, вслушиваясь в это переплетение джазовых мелодий и дождя. Чувствуя себя легкими облаками, братья готовы были прямо сейчас взмыть в небо, теряясь в пелене и играя с закатом в прятки. На самом деле, они поступали немного неправильно, ведь младший сбежал с последних уроков ради этой маленькой шалости, но оттого это чувство свободы и наполняло сердце с такой силой. Оказавшись на берегу, Чимин первым побежал прямо в реку, скидывая по дороге школьную рубашку и откидывая в сторону рюкзак, тут же отходя на середину и ныряя с головой, чтобы вызвать инфаркт у Хосока. Однако тот решил не поддаваться и тут же бросился следом, поймав чужие ножки и заставив тело подростка перевернуться. Водоросли приятно щекотали ступни, редкие рыбки, испугавшись новых гостей, попрятались за камушки, а грибной дождь лишь сильнее разошелся, сияя в лучах солнца хрустальными льдинками и разрушая водную гладь. Радуясь, словно дети малые, братья никак не могли наиграться, то пытаясь друг друга утопить, то выталкивая на песок, то швыряясь илом ради шутки. Легкий ветерок подхватывал этот смех и придавал ему форму крика, оставаясь туманом среди далеких-далеких гор. Старший наконец вылез обратно на сушу, разваливаясь там в форме звезды и наслаждаясь этим маленьким одиночеством. Спрятав руки в рукава прилипшей кофты, он прикрыл глаза, видя перед собой те решетки и идущего в своем печальном очаровании Тэхена, скованного наручниками, словно тот был действительно опасен для общества. Глупо, конечно, было сейчас вспоминать это. Хосок тут же выбросил все эти мысли прочь из головы и достал из чужого рюкзака бабушкину ссобойку, бесстыдно поглощая свежие помидоры и довольно кривя рожицы на все возмущения брата. Последний тут же вылез из воды, на плечах его, точно погоны, расположились водоросли, в руках ползали целых три улитки, трусливо прячась в свои костные домики и не позволяя подростку их тронуть. Вывалив все это на старшего, сам школьник довольно расселся рядом на песке, прикрывая оголенные участки той самой серой байкой и начиная молча играться с длинными шнурками. Дождь закончился, и теперь вдалеке виднелась огромная двойная радуга, по ней скользили чужие мечты, и каждый из своих бетонных коробочек смотрел с искренним детским удивлением, но только мальчишки семьи Пак могли заметить, где же она кончается. Жаль только, что за это им никто не подарит несметных богатств, разве что еще одно милое воспоминание. Выдохнув это маленькое счастье, Чимин обнял себя за коленки и начал тихонько напевать себе под нос что-то далекое и непонятное. С уст то и дело срывались слова на ломаном английском, а в ушах оседал приятный голосок, слишком высокий, чтобы быть окончательно мужским, и слишком юношеский, чтобы противостоять известным солисткам Бродвея. Хосоку всегда нравилось слушать эти грустные мотивы, только теперь что-то в нем лопнуло, потекло гнилью по железному телу внутри и вытекло грязными мыслями о том отвратительном дне. — Из-за тебя я не слышу нормальную музыку, мелкий, — закатил глаза он. — Из-за твоей тупой музыки я не слышу себя! — Хочешь подраться?! Это было сказано в шутку, однако отчего-то подросток испугался, подпрыгивая на месте и закрывая руками голову. Старший хотел бы не обращать внимания на это, хотел бы, но не мог, поэтому промолчал, пытаясь подобрать нужные слова, и тут же оправдывая мальчишку тем, что это было сделано инстинктивно. Ведь разбираться в чужой боли сложнее, чем разбираться в чужом счастье, даже если оно такое необъяснимое и невесомое. На пару секунд повисла тишина, изредка прерываемая включенным на велосипеде радио. Школьник зачем-то натянул на пальцы травинки, имитируя дорогие кольца, но после вновь вздрогнул, когда бывший заключенный вдруг оттянул край практически не снимаемой младшим черной футболки, мокрой и неприятно прилипающей к телу. — Тебя кто-то обижает? — спросил он, глядя на свежие синяки и надеясь получить в ответ ложь. — Да нет, я подрался просто недавно. — Хорошо. Все тайное всегда становится явным, и братья зачем-то пытались перестирать собственные отношения в грязной прачечной, словно не понимая, что от подобных манипуляций с правдой в конце концов им обоим будет больно и страшно лишиться даже столь хрупкой поддержки спустя эти долгие годы расставания. Чимин хотел еще что-нибудь сказать, но в итоге просто поднялся и, вставив наушники в уши, поковылял домой по размытым от дождя улочкам. Здороваясь со всеми деревьями и наслаждаясь такой приятной летней прохладой, подросток с горечью вспоминал о том, что должен, как минимум, написать очередную объяснительную в свою школу, а после — наполненная осколками ночь, закат, разлитый по бокалам с текилой и алкогольными коктейлями. Ревущая музыка где-то над головой и очередное чувство ненужности. Но мальчишка не расстраивался, поднимая голову вверх и глядя на отраженную в облаках радугу. — Я в порядке, — прошептал про себя юноша, кротко улыбаясь. Хосок изначально собирался отправиться «на работу», поэтому такой уход брата воспринял нормально, только в душе что-то затрепетало от осознания, что ничего хорошего дальше его не ждет. В этом янтаре глазок школьника старший еще видел ту надежду стать кем-то, а сам он, выросший в тюрьме, ничего подобного уже не испытывал, смирившись со своими тщетными попытками стать хотя бы человеком. Дождавшись, пока его кофта подсохнет, он сел на велосипед и отправился по указанному Тэхеном адресу, останавливаясь около каких-то гаражей для богатеньких дачников и начиная стучаться в нужную ему дверь. Мужчина, встретивший непрошеного гостя, показался крайне дружелюбным: и губы кривил в улыбке, и руки складывал, и даже приобнял нового знакомого, предлагая бесплатной травки — ну точно книжек по психологии начитался. Словно не умевший вписываться в реальное общество, он повторял инструкции и по таким же инструкциям разговаривал, вырезая в глупых детях перед собой вытинанку доверия. Конечно, и сам Пак поверил, усаживаясь на пыльный старый диван и качая головой в такт музыке. Дилер не побоялся даже поговорить по душам, иногда замирая и будто бы не понимая, что ему следует сейчас сказать: не научился еще окончательно этому навыку. Здесь, в этом грязном помещении, бывший заключенный почувствовал себя по-настоящему комфортно, словно был рожден для такой вот беззаконной жизни. — Да ты пей, пей, не стесняйся. У меня вообще все первое бесплатно, — улыбнулся незнакомец, предлагая клиенту какую-то смесь молока и чая. — Вставляет отлично. — Да мне бы… Я только последний раз, чтобы начать все заново. Устроюсь, может, строителем там… Деньги начну приносить в семью! Куплю бабушке своей самое красивое платье, — он отпил немного странной жижи и тут же заулыбался. — А брату вот куплю нормальный телефон. И вообще новый дом им построю! Да, так и сделаю. — Так много хороших планов, — коварно ухмыльнулся старший. — Но я вижу в тебе эту силу, так что ты справишься. От лестных слов розовели щечки, и хотелось в них верить и проглатывать лезвиями одно за другим. Ах, если бы только этот глупый гараж знал, как сейчас был свободен в своей зависимости еще более глупый юноша! Он без зазрения совести взял бесплатную пробу и вколол ее себе в вену, уже не пытаясь зажать жгутом собственную руку и блаженно закатывая глаза. В этом райском чувстве было только одно маленькое «но» — все заканчивалось. И, напившись амброзией, тебе всегда хотелось еще больше, а после еще и еще. Витая в облаках своего помутневшего рассудка, прямо сейчас Хосок был готов и на вторую дозу, и еще на сотни таких же, ведь только в этом мире он мог найти себе место. Дилер все это понимал, поэтому довольно скалился, продолжая кивать под музыку и закусывая губы. В их-то маленьком городке сложно было найти хоть какое-то подобие развлечений, корову разве что опрокинуть. И раз с распространением интернета все молодые люди поняли, что их мечты — мертворожденные дети, то почему бы не броситься во все тяжкие? Отчего бы не прожить ту самую «яркую» молодость, умерев в информационной паутине? Все забывается, верно? А это не забудется никогда и никем. Именно об этом думали сидящие в этом пропахшем наркотиками помещении. Взяв гитару, старший начал неумело елозить медиатором по струнам, размахивая грязными черными волосами и изображая из себя если уж не солиста «Металлики», то хотя бы Джимми Пейджа, иначе все это не имело бы смысла. А его гость продолжал валяться в скрученной позе и с таким выражением лица, словно сходил в туалет после нескольких часов поездки. Во всяком случае, музыкант-самоучка так смешил сам себя, тут же подскакивая на месте, когда услышал звонок в дверь, а за ней — двое местных хулиганов и их новичок, у каждого — желтый платочек на руке, а в глазах — пустота. Чонгук стоял за спинами новых товарищей и курил уже вторую сигарету, украденную у отчима еще вчера утром. Новые знакомства его особо не волновали, однако было интересно погрузиться в этот мир саморазрушения. Конечно, маргинальное поведение часто привлекает таких вот запутавшихся в себе подростков, так что тот, кто еще недавно читал какие-то там книжки Фрейда, не мог не заметить и этого, тут же запуская гостей к себе и показывая им свои закрома и богатства. Чон сначала не входил в само строение, отмахиваясь от удушающего запаха ароматизирующих свеч, явно купленных в каком-то местном буддийском ларьке, тетрадкой по астрономии. Когда же нога младшего переступила порог, а взор его окинул разорванный болотный диван, внутри разбились сотни зеркал, все мосты вдруг выгнулись в обратном направлении, наполняясь сточными водами и вливаясь в разум зловонными водопадами. — Хосок? — прошептал он, не веря самому себе. — Что он здесь делает? — Этот-то? Да пришел вот, говорил что-то там про последнюю дозу, но я-то уже приготовил для него вторую, ха-ха. Наивный такой. Друг твой? — Никакие мы не друзья, — строго отрезал подросток, усаживаясь рядом с остальными хулиганами и отворачиваясь от этого блаженного личика из прошлого. Беседа как-то не вязалась, и все вечно отчего-то шло по кругу. «Бандиты» начинали говорить о своих девушках, а старший отвечал им какими-то заученными книжными фразами, из-за чего вскоре все прерывалось, а слова все теряли смысл. Сам же новичок даже не собирался распространяться, держась подальше от этого разговора на уровне духовном и желая слиться с ним на физическом. Гитара в уголке никак не давала покоя, и мальчишка уже потянул к ней свои руки, как тут же получил по ним от хозяина, не позволявшего трогать свои атрибуты искусства. Слегка надув губы и сдвинув брови к серединке лба, Чонгук вновь закатил глаза, все же выпрашивая инструмент и радуясь этому, словно ребенок. Остальные начали обсуждать дальнейшие свои планы, пока не оказались оглушены такими плавными мелодиями. Чон играл какой-то романс, умело перебирая пальцами струны и слегка улыбаясь от натянувшихся на катушку сознания воспоминаний. — Ха, этот дурак аж заплакал, — засмеялся дилер, тыкая пальцем в Пака. — Никогда не видел такого, забавно. — Да забей, — огрызнулся один из хулиганов. — Так что там с нашим планом? Сможешь привести к старшому нашему еще людей? — Пожалуйста, — он наигранно удивился, указывая на развалившегося на диване клиента. — Берите всего и полностью. — Нельзя, — возразил подросток. — Он же сейчас… По взглядам остальных юноша понял, что продолжать ему не стоит, поэтому вновь отвернулся, насилуя несчастную гитару и выражая в игре все свои самые грязные сомнения. Он повторял себе: «Мне наплевать». Говорил: «Пусть хоть сдохнет». Однако говорить можно многое, а действия оборачивать в собственные бессознательные желания. Зачем-то школьник стал надавливать на струны в несколько раз слабее, чтобы расслышать каждое слово «коллег», а после и вовсе отложил в сторону инструмент, пытаясь какими-то отговорками остановить товарищей. Те особо сговорчивыми не оказались, поэтому уже вскоре плотно заперли дверь и слегка растормошили Хосока, начиная нашептывать всякие обещания, чтобы выманить на камеру признание в верности. — И дом тебе построим! — говорили они. — Хочешь дом для своей семьи, а? — Хочу, — словно в трансе, отвечал наркоман, не видя перед собой никого настоящего и все еще плавая где-то между своим сладким сном и кошмаром. — Знаешь, если будешь отдавать нам деньги, то мы накопим на него вместо тебя, как в банке! Будешь отдавать? — Да чем вы занимаетесь? — попытался вставить свои три копейки Чон, однако был не услышан. — Хочешь ведь, чтобы все были счастливы и прислуживать нам? — Хочу, — вторил себе он, глупо улыбаясь и как-то странно дергая плечами. Чонгуку все это не давало покоя, и он явно волновался, бессознательно отстукивая какой-то ритм пальцами. Вечно вздыхая и не зная, что ему сказать, он просто вышел, не желая слушать все это. Сигарета даже не удержалась в руках, падая в лужу и расползаясь белым некачественным красителем. Его новоиспеченные друзья порабощали других с такой откровенной наглостью, что хотелось намотать ее на леденцы и скормить всем приговоренным к смерти — настолько ядовита была эта ложь. Прокручивая у себя в голове различные варианты дальнейших событий, подросток вдруг замер, вспоминая слова этой крысы Юнги и тут же нанося удар по стволу дерева справа. Конечно же, теперь ему, хулигану, должно было быть все равно. Должно было быть абсолютно наплевать, что там будет и с этим идиотом, подсевшим на иглу, и с его уродливым и мелким братцем, однако все это — обман, такой же бесчестный, как и поступок его товарищей по образу жизни. Юный бандит переживал так, как переживать могут только друзья. И это ему не нравилось. Выдохнув все свое волнение и вновь нацепив на себя эту холодную маску, Чон вернулся в гараж, извиняясь перед остальными и убегая куда-то вдоль по улице. Его черная кожаная куртка болезненно потирала голые руки, майка отчего-то прилипала, и вечно мешали отросшие волосы, будто бы эта жизнь решила окончательно довести того, кто уже забыл, как быть человеком, до припадка ярости. Остановившись на распутье дорог, подростку нужно было выбрать план действий, однако погода все предсказала за него. После недавно прошедшего грибного дождя, застоявшийся в облаках ливень решил преподать своему младшему другу урок, падая на землю стеной и размывая все пути и к дому семьи Пак, и к собственной квартире, хотя там, вероятно, никто его все равно не ждал. Храм находился относительно недалеко, возвышаясь своими яркими вычурными формами от остальных серых коробочек, его окруживших. Буквально залетев на священную территорию и спрятавшись под небольшим навесом, хулиган вздохнул, в сердце его родилось огромное желание развернуться и уйти. Стоило руке коснуться ручки двери, как все то детское волнение вновь обняло его со спины, делая каким-то безумно сентиментальным и совсем-совсем не крутым. Помотав головой, он во всей силы начал стучаться, чувствуя, как вода стекает со стока ему за шиворот куртки. — Да открой уже, Юнги! — он недовольно ударил ногой по воротам, роняя пачку сигарет. — Прости, моего отца сейчас нет… — послышался шепот с другой стороны. — И что мне теперь сделать? Я похож на человека, который пришел помолиться? Нам нужно поговорить. Внутри Мина все сокрушилось под напором этой ненависти в свою сторону, и он, неуверенный и потерявший возможность смотреть другим в глаза, все же приоткрыл дверцу. Чон ждать не стал, открывая ее пошире и проскальзывая в здание, чтобы согреться. Он видел, как у старшего дрожат колени, даже видел, как тот отчаянно сжимает подол своей рубахи, опустив голову так низко, как только мог. Тратить времени на чужие страхи не хотелось, как и возвращать ту дружбу, поэтому Чонгук был короток: — Так как в твоем сне умер Чимин?

***

Иногда, когда становишься окончательно одиноким, ты вдруг понимаешь, что среди красоты окружающего тебя мира ты можешь встретиться только с самим собой. И сам ты такой маленький, такой счастливый и одновременно абсолютно несчастный, а все вокруг становится необъяснимо огромным и таким пугающим. Ты видишь эти подхваченные ветром лепестки бархатцев, напоминающих потерянные идущим через годы оранжевым морем частички себя, видишь, как мило дождь целует воду, соприкасаясь с ней в губительном для себя падении. Тэхен тоже все это видел и все это чувствовал, сидя на разбитом крыльце и потирая спинку младшего брата холодной тряпочкой. Мальчик улыбался и мотал ножками, словно забывшись о том, что происходило всего лишь час назад. Среди красоты мира так легко не заметить чужого крика. И никто никогда не замечал, как кричат дети семьи Ким. Если бы кто-то любопытный, отмотавший стрелки часов назад, заглянул в это поломанное старое окошко, то сразу же ужаснулся бы, видя, как мужчина, высокий и до ужаса худой, отсчитывает деньги, стоя на спине своего младшего сына и периодически толкая того в бок, ведь ему нравилось, когда кто-то плачет, ему нравилось, когда все вокруг его боятся. Сам Тэхен больше не мог страшиться одного только пьяного тупого взгляда, поэтому, придя домой и увидев это, он бросился на собственного родителя с кочергой, заставляя мужчину отойти в другую комнату и начать молить о прощении. Они играли в «кто кого сильнее», но на деле оба решали все свои проблемы кулаками. Разница была лишь в том, что сам юноша прекрасно это понимал, поэтому и ненавидел себя каждый раз, когда его отец становился на колени и слезно умолял его простить. Конечно же, никакого прощения наступить не могло через столько лет избиений, голода и мучений на морозе, когда этому пьянице вдруг становилось скучно. Тэхен знал, что он должен простить даже это, но не прощал, не мог себя заставить. Старший Ким наконец ушел подальше отсюда, проигрывать те копейки, что у них были, чтобы восполнить свой комплекс неполноценности, а еще недавно заключенный вдруг обнял своего маленького брата, лаская мальчика так, как это должны были делать их родители. На самом деле, они оба не были теми ангелочками, коих любят показывать в кино. Конечно же, не мог быть ангелом тот, кто отсидел срок за «изнасилование, повлекшее за собой наступление смерти». Повезло еще, что срок скосили из-за возраста, однако сам факт, как сказали бы профессионалы, юридический, не мог не оставлять в душе раны. Озлобленные на всех, кроме друг друга, дети чувствовали себя ненужными этому миру. Но подросток продолжал улыбаться, зная, что так будет легче для младшего. У самого юноши был самый страшный шрам еще с детства, поэтому иногда его даже называли проклятым. Рассекающий веко порез, оставленный заботливым родителем и ударом лица об острый угол письменного стола. Часто Тэхена на улицах избегали и чуть ли не плевались вслед, хоть в в городе уже и каждая собака знала о том, что случилось с бедным ребенком и кто это с ним сотворил. Только легче было думать о собственных проблемах, чем о чужих, правда? Ким кивнул сам себе, укладывая брата спать на диван и запирая дверь так, чтобы отец не смог войти. Раскрыв свой старенький прозрачный зонтик, бывший заключенный шел по тихим улочкам, изредка встречая бегущих от дождя школьников и пытаясь не смотреть им в глаза, чтобы не узнать бывших одноклассников. Остановившись около небольшого магазинчика с поддержанной техникой, юноша слегка улыбнулся, вслушиваясь в то, что говорят по телевизору. На его доисторическом телефоне не было интернета, поэтому о том, что творится в мире, он мог узнать только так. К счастью, хозяин этого местечка никогда его не выгонял, а иногда и вовсе приглашал посмотреть новости в самом помещении, угощал чем-то сладким, зная о ситуации в семье младшего. Сейчас же Тэхен решил остаться на улице, чтобы еще немного послушать пение дождя. После различных политических сводок слово передали ведущему культурной колонки. Он привычно неумело пошутил, ожидая реакции своих коллег, однако в ответ получая разве что улыбку смотрящего на него подростка в маленьком городке. — Недавно дебютировавшая к-поп группа уже в нашей студии и готова отвлечь вас от тяжелых мыслей своим летним синглом «Цветок шиповника». Встречайте! — Привет, — прошептал кто-то рядом, отвлекая от экрана. — Чимин? — выдохнул он, делая шаг назад. Бывший друг стоял прямо напротив, с глупой надеждой глядя на Кима и не решаясь сказать что-то еще. Бывший заключенный знал, что не должен злиться на этого человека, знал, но все равно злился, опуская глаза вниз и не понимая, стоит ли сейчас убежать или попросить знакомого уйти. Последний был единственным, кто все это время приходил навещать его, единственным, кто никогда не злился, но из-за этого и чувствовалось в нем что-то губительное и самоубийственное. Сам Пак был без зонта, позволяя дождю просто стекать со своих узеньких плечиков. Вздохнув, Тэхен зачем-то прикрыл чужую голову этим прозрачным полиэтиленом, не позволяя тучам больше вымещать свою грусть на этого мальчишку. — Как ты сейчас? — вновь подал голос знакомый. — Твой брат не очень хотел говорить со мной… — И правильно сделал, — жестоко отметил он. — И я не очень хочу. Можешь злиться на меня за это, если хочешь, но я предпочту больше не вспомнить о прошлом. Особенно о Хосоке, Джине и Намджуне. Надеюсь, ты сможешь меня понять. — Я понимаю… Я тоже убеждаю себя в этом, но невольно каждый день думаю о вас, — он слегка улыбнулся, доставая из рюкзака остатки своей ссобойки, состоящие из нескольких конфет и груши. — Возьми тогда хотя бы это, хорошо? И я не буду тебя беспокоить. Чимин был до ужасного добрым. И Киму хотелось кричать каждый раз, когда он замечал эту жертвенность в сердце другого, особенно сейчас, когда сам юноша позволил себе промолчать насчет подсевшего на наркотики родственника этого подростка, промолчать о том, что дал зависимому от кислоты адрес местного дилера, точно зная, что тот обязательно пойдет туда и будет продолжать поглощать всякую дрянь, чтобы выдавить из своего организма все то светлое и хорошее, что привело его в тюрьму. Бывший заключенный взял этот маленький презент и снова неловко начал: — Ты тоже скучаешь по тем временам? — спросил Тэхен, кротко улыбаясь. — Я безумно скучаю. Так они и распрощались, оставшись каждый при своем и не зная, как двигаться дальше. Школьник промолчал об увиденных побоях на чужих руках, а обладатель этих шрамов не стал рассказывать обо всех тайнах ни своей, ни чужой жизни. Это было неправильно и глупо, и каждый в своей мере поступал эгоистично, но они не могли поступить как-то иначе. Закрывшись себе, они начали шагать как можно дальше друг от друга, чтобы наконец дойти до своих постылых домов и разбиться. Печально! Никто из них так и не стал досматривать живое выступление группы, да только сам телевизор ни на секунду не выключался, так что среди этих пустых улочек так и звучала та самая попсовая и неинтересная мелодия, по экрану периодически бегали серые полосы, вызванные нестабильностью связи из-за дождя. И небо продолжало рыдать, словно оплакивая чужую трагедию. Чимин чувствовал себя таким ничтожным после встречи с бывшим лучшим другом, а еще хуже ему было от понимания того, что никто из них мог и не ссориться, все могло бы быть хорошо, если бы у одних не было бы денег, а у других было бы самоуважение. Видя, как одинокие вороны слетают с проводов, подросток вдруг остановился, замечая подле дороги ожидающего его знакомого, облаченного в форму соседней школы. Опустив голову вниз, певец-неудачник попытался пройти незаметно для него, однако этот человек был крайне настойчив и, сжимая в устах соломинку, он насильно приобнял милого мальчишку, вновь посмеиваясь над тем, какой же тот маленький и тощий: с такими проще вести себя раскованно и уверенно. — Не хочешь сегодня снова со мной побыть, а? Приласкаю тебя там и все такое, — гадко улыбнулся старший. — Знаю же, как тебе одиноко. Можем повторить то, что делали недавно. — Я не хочу, — отвернулся Пак. — Отпусти меня. Да отпусти же! — Не веди себя, как сучка, — огрызнулся юноша, поворачивая чужое личико обратно к себе за подбородок. — Когда тебе надо было, так приходил плакаться, что тебе плохо и грустно. А мне вот тоже сейчас паршиво, так что ты пойдешь со мной, и мне наплевать, хочешь ты или нет. Конечно, это была правда, однако проводить с этим напыщенным идиотом время снова Чимин не собирался даже за деньги, так что врезал ему что было мочи по причинному месту и вновь убежал, прячась под мостом и думая о том, что его жизнь вероятно и совершенно точно — чертова череда неудач и потерь. Возможно, когда он сможет отдавать свою душу каждому без остатка, когда научится разбиваться вдребезги в чужом сердце и ранить каждого, кто к нему подходит чуть ближе положенного, он сможет вести себя правильно, а пока он следовал зову своего эго, ему повинуясь и иногда получая от него ядовитые укусы в сознании. Но все хорошо, пока у него есть семья.

***

Одно движение вправо, два шага назад, мах рукой в сторону — повторял про себя Сокджин, глядя с улыбкой в камеру и пытаясь не думать о том, насколько фальшивым кажется его выражение лица. Со стороны стояли фанатки, заплатившие за вход на территорию телекомпании, несколько камер были направлены прямо на красивых юношей, и операторы, тягая на своих горбатых спинах тяжелое оборудование, всякий раз пытались найти нужный кадр. Все уже было обговорено, и каждая пойманная ими эмоция была заранее прописана в сценарии. Иногда, когда объектив вдруг направлялся прямо в лицо Киму, последний хотел туда харкнуть, хоть как-то выдавая собственное безразличие к этой песне, однако, как и всякая марионетка, продолжал кривиться и выглядеть то сексуальным, то безумно милым. Он должен был нравиться всем без исключения, так как был самым старшим в группе, а значит — лидером. Ради этого выступления хореограф заставил их подняться в три ночи и репетировать до этого момента, строго глядя на каждого и особенно на этот чуждый элемент, попавший в группу явно из-за богатеньких родителей. Это была правда, однако нельзя было отрицать того факта, что Сокджин был самым талантливым здесь, имея и настоящий голос, и слух. Петь им, правда, ему не разрешали, заставляя открывать рот под фонограмму и делать вид, будто бы эти высокие ноты в конце — творение богов, настолько уникальный прием, что никто и никогда не смог бы его повторить. Юноше было стыдно за себя, стыдно перед теми, кто в него верит, и место это окружало его сотней пустых глазниц, а в них — осуждение и зависть. Закончив свое выступление, певец низко поклонился вместе с остальными, изображая великую дружбу вместе с незнакомцами, но после, когда камеры перевели свой взор, а в помещении остался только менеджер и несколько работников компании, он вдруг понял, что стоит в абсолютном одиночестве, а вокруг него бегают какие-то чужие люди, какие-то странные тени пытаются украсть его время. Все вокруг было таким вылизанным и фальшивым, роскошным, но до безумия безвкусным, что хотелось наполнить этот серый мир красками. — Подойти сюда, — сказал лидеру вошедший директор, не отрываясь от экрана своего телефона. — Так что ты там хотел? Какой еще сольный альбом? — Просто… — неловко начал Ким. — Понимаете, я долгое время занимался своей музыкой до того, как стал айдолом… И у меня есть уже готовые песни! И я хотел бы выпустить их бесплатно… — Чего? — мужчина посмеялся над этой глупостью. — Ничего бесплатного не будет. Если ты о тех песнях, что отправил в своем письме, то наш продюсер, уважаемый человек, между прочим, сказал, что его почти потянуло блевать. Это не хиты. И если ты не можешь этого понять, то лучше и не высовывайся. Популярной твоя музыка не станет. — Разве это так важно? Его высмеяли с головы до ног, не удосужившись даже ответить на нечто столь банальное и ясное. Остальные члены его группы вечно называли его деревенщиной, и эта самая «деревня» читалась во всех привычках глупого юноши. Директор даже ущипнул его за щечку, словно щенка глупого, и тогда Сокджин точно понял, что ему не стоит искать в этих людях своего дома, как и в родителях — поддержки. Присев на диван, юный артист вновь пролистал свои уже законченные песни, вдруг получая сообщение от Намджуна: «Ты еще хочешь сбежать?»