Shiver

Юнги шел по бесцветному городу, улыбаясь милым душам и пытаясь с каждым из них закружиться в танце. Сегодня в его сне огромная луна напевала свои колыбели, и все вокруг танцевало, ширилось, словно и не было никогда никакой печали. Столетняя тоска начала таять и золотом рассыпаться под ногами, скользить вдоль белых нарисованных улиц и сползать прямо в пустоты этого маленького мира. Птицы вокруг обнимали воздух и засыпали на облаках, расправив крылья и оставляя свои тени цвести алой акварелью среди безжизненного серого. Юноша не мог налюбоваться собственной фантазией, подхватывая чьи-то души за руки и танцуя под лунным светом, теряя собственное тело в этом прекрасном одиночестве. Его болезнь — его же тюрьма, однако и за решеткой можно стать капельку счастливее, поэтому, заточенный в собственном сне, подросток продолжал исследовать этот мир, легонько проводя пальцами по выбившимся из-под асфальта василькам и падая в мягкость полей, с улыбкой наблюдая за тем, как пальцы поднимаются вверх и тянутся сквозь этот мрак. Сегодня ему не снились кошмары, и разве уже от этого нельзя было думать только о хорошем? К нему всегда так быстро привыкаешь и теряешь с мучительным выдохом в легких. Чувствуя себя самим воплощением ветра, Мин поднимал пестрые лепестки вверх и, осторожно укладывая их на ладони, прижимал к собственному сердцу, чтобы после отразиться в плоскости лунной самым настоящим скоплением цветов. Семь разных, точно для каждого осколка его памяти. Натягивая на собственные запястья все свои воспоминания, он впервые почувствовал себя таким свободным и легким, как никогда бы не почувствовал еще пару лет назад. И тогда появилась тень, такая же огромная, как и его собственная ненависть к себе. Скопление черного висело в воздухе, пожирая пространство вокруг, но после, взорвавшись внутри, обрело форму злой колдуньи с голыми посиневшими ножками и такими же длинными холодными пальцами. Юнги присел на колени, задирая голову вверх и пытаясь разложить каждое слово незнакомки перед собой, однако она молчаливо присела рядом, выдирая из чужих рук разноцветные лепестки и начиная бешено кричать, оборачиваясь диким ястребом, несуразно огромным и таким грязным и избитым, словно ребенок из семьи алкоголиков. Подхватив когтями бренное тело гостя своего мира, хищница унеслась прочь, выкидывая Юнги на крышу храма и тут же кутая его в свои черные перья, как в одеяло. — Я расскажу тебе тайну, — прошептала она своим хриплым, почти неживым голосом. — Но я уже все знаю, — вздохнул мальчишка. — А я тебе расскажу новую, — она прижалась своей холодной головкой к чужой груди. — И потребую взамен твое тепло. Юноша не знал, что ему ответить на такие просьбы, поэтому колдунья в своей птичьей форме прижалась к ребенку еще крепче, словно вытесняя из того душу в стойком желании ее проглотить и оставить юное создание себе в качестве награды. Испугавшись этих удушающих объятий, Мин попытался выбраться и сбежать, но после, вырвавшись из хватки чужих крыльев, вдруг замер, поворачиваясь обратно к ней и говоря: — Я отдам свой голос, если расскажешь. — Хорошо, — прохрипела она. — Если заговоришь в эти дни, то этот человек будет проклят. Сжав кулачки, подросток кивнул, а ведьма, закричав во все горло, вновь разорвалась на сотни мазков, закутывая в свои черные краски все вокруг и погружая в этот акварельный океан несчастного. В какой-то момент хватка ослабла, и Юнги ясно понял, что остался в полном одиночестве среди этой тьмы. Мгновение — и шум поезда заполнил уши, заставляя своего молодого гостя закрыть уши и обернуться ему навстречу, проходясь через тело и оставляя после себя чужое воспоминание из будущего. А там — оставленный кем-то диск в цветастой обложке, игральные карты и открытые бутылки пива. Там — выбитое окно и запах горелого всюду. Сжав эту память в своих пальцах, он беззвучно заплакал, открывая глаза в мире реальном и тут же стирая слезы. — О, очнулся, — вздохнул Чонгук, выпрямляя затекшие ноги. — Так что насчет Чимина? Улыбнувшись, больной попытался что-то сказать, но тут же схватился за горло, испугавшись собственного голоса. Ни одного звука так и не вышло, и он с горечью понял, что не знает, что ему делать дальше. Опустив вниз красные глазки, Мин сначала ударил себя по коленке, а после выхватил телефон из чужого кармана и, разблокировав экран, замер. Старший хотел написать сообщение, чтобы не говорить, однако эта оцифрованная фотография в его руках на дисплее казалась такой печальной, что сын монаха и вовсе забыл, что он хотел сказать. Хулиган явно покраснел, отводя взгляд и говоря: — Неважно, — отмахнулся он, разгораясь изнутри, как вулкан. — Делай, что хотел. Не обращай внимания. Сложно было его послушать и не начать думать обо всем самом странном. Юнги и самому стало неловко, поэтому он тут же отвернулся и включил заметки, печатая сообщение слишком медленно и часто ошибаясь из-за того, что с гаджетами не дружил и не пользовался, предпочитая им созерцание и разговоры со своим отцом по вечерам. Возможно, еще одной причиной являлся неописуемый страх узнать о своем выросшем друге чуть больше, чем мог бы при наблюдении через забор. Лицо Чимина в руках так и сияло, и так удивительно было видеть нечто подобное в личных вещах человека с орлиным взглядом. Бандит мог только сидеть с каменным пунцовым личиком и думать обо всем подряд, одновременно с этим не думая ни о чем вообще. Наконец получив сообщение от бывшего знакомого, подросток кивнул и спросил: — Ты во сне всякое шептал. Ну я не верю тебе, если честно, но ты это… — он начал неуверенно бегать глазами по комнате. — Короче… Давай на время объединимся и спасем этого дурака, да? Просто… Просто я не хочу, чтобы все было, как тогда… Старший кивнул, улыбаясь и вновь вытирая слезы. За окном уже во всех красках играла ночь, и монах Мин предложил юному гостю остаться, однако тот отмахнулся от всех предложений и поплелся вдоль темных улочек, вчитываясь в печальные слова. Когда же они все так запутались в себе? Чонгук еще ни разу не видел Тэхена, и от этой мысли было как-то тошно. Двигаясь дальше по переулкам и заходя в собственный подъезд, он остановился прямо около двери. На самом деле, глупый мальчишка надеялся почему-то, что его встретит хоть кто-то, что его ждали, однако, повернув ручку и оказавшись внутри, он понял, что все уже сладко спят, не переживая за него и не волнуясь. Заглядывая в комнату родителей, он увидел две фигуры под одеялом, в комнатах остальных — милые посиделки в телефонах. Присев на маленькой кухне, юноша придвинул два стула к себе и вытянул ноги, накрываясь курткой и пытаясь уснуть. Вот только сон никак не приходил и не пришел бы еще долго, ведь на голодный желудок всегда думается обо всем самом плохом. Подросток вышел на балкон, доставая сигареты и начиная от скуки скуривать одну за другой, уже не волнуясь о том, что подумают про него соседи. Глупые кошки внизу дрались и громко мяукали, привлекая к себе яркий свет луны и кутаясь в тень от облаков. — Черт, — послышался внизу знакомый голос. Чон тут же опустился на корточки, чтобы спрятать свою голову. Проклиная этот маленький городок за отсутствие возможности побыть наедине, юноша уже собирался уйти, однако этот ночной странник, фотография которого служила ему заставкой для телефона уже несколько лет, все никак не затыкался, останавливаясь на лавочке и вытирая свои слезы. Честно говоря, сам хулиган никогда не видел его в таком состоянии, поэтому сначала хотел подорваться, выкрикнуть что-то мерзкое и вновь оттолкнуть от себя этого человека, однако лишь прижался к своим коленям, вслушиваясь в эти тихие всхлипы и с ужасом понимая, что до такого состояния Чимина доводит именно его работа в этом чертовом клубе. И хотелось возвысить голос и прочитать сотни нотаций, только вот кто они друг другу, чтобы так делать? И кто они такие, чтобы решать, кто чем должен заниматься? — Хватит плакать, идиот, — отозвался уже какой-то незнакомец. — Ну поцеловал тебя и что? Чего реветь-то сразу? — Да отстань ты от меня уже! Такого, конечно, ожидать Чонгук не мог точно, поэтому все же на секунду выглянул из окна, открывая от удивления рот. Тот самый «старшой», о котором вечно говорили его товарищи и о котором местные хулиганы чуть ли не складывали легенды, тянул свои грязные руки к певцу-неудачнику и пытался то накрутить на свои пальцы чужую челку, то залезть ими куда-то под одежду. «Мне все равно», — равнодушно выдавил из себя младший, принимая эту болезненную правду и тут же снова вчитываясь в сообщение от Юнги. «В субботнюю ночь взрослый мужчина и молодой человек с повязкой на руке заберут Пака из клуба без сознания, увозя в какое-то темное помещение и начиная издеваться и натягивая ремень на шее до удушья и последующей смерти», — светилось на экране телефона. Теперь-то все складывалось в одну цельную картину, и бандит тут же поднялся, выкрикивая на всю улицу: — Я сейчас вызову полицию, если не оставишь его в покое, понял? Старший, особо не вглядываясь в лицо кричащего, ехидно засмеялся и пошел к своему мотоциклу, чтобы уехать в свой родной город без обещанного еще пару недель назад секса. От такой звенящей пошлости самому школьнику, с каким-то остервенением вытирающим слезы на своем личике, захотелось вжаться в сырую землю и погрузить себя на самое дно. Голос бывшего друга и врага он узнал сразу же, поэтому сорвался с места и побежал вдоль фонарей к себе домой так быстро, как только мог. Глупая ночь и еще более глупые дети, решившие поиграться с собственными чувствами и жизнями. Все это было так бессмысленно, но в том самом духе молодости, о котором часто говорили в книжках. Только там, среди сотен слов, никогда не было этого щемящего сердце чувства, не было этой развернувшейся внутри песчаной бури, разбрасывающейся изумрудами направо и налево. Чон чувствовал себя идиотом, а идиоты, как правило, не достойны прощаний. И все же от этой ситуации сердце превратилось в одного огромного паразита. А Чимин, спасенный от неприятного знакомого, свалился с поля и разбил себе в кровь колени, закрывая руками лицо и пытаясь понять хоть одно действие этого умалишенного. Отчего сначала нужно нападать, а после трусливо защищать, поджимая свой крысиный хвостик? — Ненавижу, — прошептал сам себе школьник, пытаясь справиться со всей той ненавистью, что переполнила его тело.

***

Первая пощечина пришлась как нельзя кстати. Намджун уже и забыл, что такое гнев, поэтому жизнь решила предоставить ему наглядный пример. Отец нависал над своим сыном и не жалел его ни на каплю, вновь и вновь раскрывая свой рот и позволяя самым грязным словам вылиться на ребенка. Конечно, ведь в менталитете богачей всегда должен быть кто-то неправильный, верно? В глазах мужчины этим самым неправильным являлся стоящий перед ним подросток, в сердце последнего же не находили отражения никакие слова старшего Кима. А мать просто сидела на кухне и не пыталась вмешаться, словно все это и вовсе ее не касалось. В мире так много лицемеров, правда? Откуда же это чувство берет свое начало? Это было действительно важно, ведь юноша никак не мог понять, то ли это его собственный эгоизм разрушал реальность вокруг, то ли это самолюбие его родителей не позволяло этой семье двигаться дальше. В любом случае, эту боль уже не возместить. И Намджун бы действительно заплакал сейчас, если бы имел на это право, если бы хотел проиграть и сломаться. Открытое нараспашку окно манило к себе, и так безумно хотелось выпрыгнуть, так хотелось написать собственное имя на асфальте, теряя это глупое физическое тело и наслаждаясь долгожданной свободой. Крылья за спиной жали и не вмещались в плотную ткань рубашки. Почти уже улетев в своих мыслях, подросток вдруг вновь сделал шаг назад, когда новая пощечина пришла не по назначению и пронзила ухо. Отец закатил глаза, выплевывая: — Ладно, иди уже, у тебя много уроков. Но чтоб больше не думал даже ни о чем подобном! — Конечно, — с улыбкой кивнул он, поднимаясь в свою комнату и опуская раскрасневшееся лицо на тетради. Интересно, в какой момент все стало настолько плохо? В какой момент сердце, доселе застывшее на долгие годы, вновь забилось? Может, это оттого, что теперь все должны были быть вновь на свободе, и Ким физически не мог не думать обо всем этом. В те времена у юноши было целых две семьи, одна из них была окончательно стерта, вторая разрушалась и крошилась. Мальчишку отругали за то, что он попытался выпросить билет в тот самый город, однако на самом деле он мог понять родителей, ведь и сам пять лет назад слезно умолял все бросить и уехать оттуда. Только у мальчиков есть такая способность — расти, становиться мужчиной. И это было бы невозможным, если бы он не столкнулся со своими страхами. Только вот отца он боялся больше, чем хотел извиниться, поэтому после отправленного им утреннего сообщения Сокджину, добавил через час свое глупое: «Забудь. Давай лучше просто встретимся». На удивление, ответ пришел крайне быстро, поэтому, зачем-то собрав заранее портфель в институт, он осторожно выскользнул из квартиры. Останавливать в этот раз его никто не стал: за стенкой началась новая ссора, перешедшая вскоре в коридор, после в спальню и возвратившаяся обратно к незапертой входной двери. Мужчина скрылся в своем автомобиле, а его жена — в такси, разъезжаясь по разным уголкам Сеула и не вспоминая о том, что они называли семьей для приличия, ни разу за эту ночь. Намджун прекрасно понимал все это, поэтому ему даже было немного спокойнее гулять по улицам со своим единственным другом. Юный артист приехал на место в закрытой одежде, добродушно улыбаясь и понимая, что действительно рад. Они редко встречались, чтобы провести время вместе, как это было в детстве, ведь у каждого теперь были собственные, навязанные кем-то дела. Медленно проходясь по освещенным неоновыми вывесками улицам, они остановились около небольшого колеса обозрения, заползая в закрытую кабинку и молча глядя на ненавистный город вдалеке. — Интересно… Были ли они здесь? Хоть кто-то из них… — тихо сказал Джин, отрывая заусенцы. — Конечно же нет, — усмехнулся младший. — У них не такие родители, как у нас. — Знаешь, когда ты так говоришь, это выглядит так, словно ты пытаешься их оскорбить. — Но на деле я оскорбляю нас. — Верно… Конечно, богатеньким детишкам нельзя было жаловаться на жизнь, ведь она уже устроена де факто, а это значит, что даже если они провалятся, даже если от них отвернутся все близкие, на улице не окажутся. Вот только никто не говорил, что, высоко взлетев на крыльях такой вот материальной поддержки, сам ты летать не научишься. Помолчав пару минут, они снова начали свой бессмысленный диалог ни о чем, почему-то боясь затронуть волнующую их обоих тему. Старший не решался спрашивать, отчего вечный студент вдруг решил увидеться, но в глубине души понимал, что не от собственного счастья. — Вы с Юнги так похожи, — вдруг выдал Намджун. — Всегда молчите, боитесь сказать лишнего. Так глупо. — Это и правда глупо, — засмеялся айдол. — Ты такой жестокий человек. Необязательно говорить все в лицо. — Я вам завидовал, — не слушая друга, вновь начал он. — Потому что вы все дружили с кем-то очень хорошо, с кем-то просто хорошо. А я ни с кем так и не стал окончательно близок. Даже если и тянулся подсознательно к кому-то, я всегда был просто соседом. — А теперь ты мой лучший друг. — Просто у нас никого нет. И вновь молчание, прерываемое разве что криками каких-то девушек из открытой кабинки напротив. Город разгорался с новой силой. Роскошная жизнь мажоров и звезд начиналась именно сейчас, однако те, кто подходил под оба критерия, отчего-то не могли и улыбки из себя выдавить, опуская головы и даже не глядя друг на друга. Студент как-то попытался разбавить атмосферу кривыми шутками, извиняясь за все вышесказанное, однако он понимал: всю ту злость, что передалась ему через пощечины прямиком от отца, он выместил на единственном близком человеке. Это было эгоистично, поэтому он вновь извинился, чувствуя, как оповещатель над дверцей начиная пищать, предупреждая о том, что им уже пора выходить и освобождать место для новых клиентов. Вокруг них — сладкое раздолье всего, что только может предложить жизнь. Вокруг них сгущались облака и росли высотки, заставляя июльское небо казаться чуточку ближе, чем оно есть на самом деле, и зачем-то все это посыпалось крупными изумрудами на каждом углу. Время текло сквозь пальцы, и подростки попросту не знали, как справиться с этим удушьем собственного разума. Присев на лавочку и глядя на проходящие мимо парочки, Сокджин вдруг сказал: — Я даже рад, что ты начал говорить, — он улыбнулся. — Может… У нас еще не все потеряно? — Возможно, — кивнул младший, вздыхая. — Хочешь послушать мои песни? Терять все равно было нечего, поэтому, дождавшись, когда всякие зеваки разойдутся, они вставили по одному наушнику себе в ухо и начали вслушиваться в эти мелодии. Конечно, не узнать их Намджун попросту не мог, поэтому тут же стер улыбку со своего лица, глядя на отраженный в реке свет фонарей. Если бы можно было описать это, то единственное верное слово было бы «боль». Когда-то, так давно, что уже и не верилось в реальность этих событий, у них была своя музыкальная группа, и каждый отзвук в этих запрещенных мелодиях напоминал о той свободе и о тех людях, отдаваясь внутри неспособностью дышать. Россыпь нот пианино — и в разуме образ того самого Юнги, водящего своими длинными пальцами по школьному синтезатору и показывающего свои умения снова и снова, кротко улыбаясь после похвалы. Маленькое пустынное одиночество гитары — и вот уже где-то среди темного и синего спрятался Чонгук, постоянно жалующийся, что инструмент расстраивается из-за погоды. Второй голос, записанный, конечно, самим артистом, однако поднятый чуть выше — и низенький Чимин в своих пестрых цветастых рубашках где-то сзади подпевает и звонко смеется. По щекам бессовестно побежали немые слезы. Айдолу, сидящему рядом, тоже было тяжело это слушать, особенно тяжело давались тексты песен, переписанные им самим на коленке после этого отвратительного побега. В папке на телефоне все эти записи размещались под названиями «Трагедия», и по порядку они рассказывали обо всем, что тогда случилось. Но чаще эта глупая история из прошлого прерывалась надрывными словами: «Простите». Как бы ни цвела вишня и какими бы яркими ни казались огни Сеула — ничто из этого никогда бы не смогло затмить свет внутри этого человека, и сам студент понимал это ясно, а после заглядывал в самого себя, некогда мечтавшего стать барабанщиком, и проигравшего самому себе. А внутри — черная, гнилая пустота. — Не хочу показывать тебе эту, но лучше включу, — прошептал старший, стыдливо отворачиваясь. Звуки смешались, распалось время. Намджун тяжело выдохнул каждую ноту и попытался не думать о том, чему посвящен этот текст. Старался не думать, но все равно видел этот уходящий поезд и эту маленькую тоску, бегущую за ними все те тысячи километров. Исцарапанное, до крови избитое одиночество, осевшее на их плечах. «Если бы я мог увидеть во сне, кем мы станем, я бы навеки остался один», — плакал чужой голос в наушниках. Кричал: «Какое бы время года не наступило, как бы сильно я ни был счастлив, в мире, я буду чувствовать себя жалким». И младший разделял эту печаль, иногда кивая и соглашаясь со сказанным, как бы больно ни было. Возможно, впервые подросток был настолько разочарован в себе. Сокджин хотя бы мог выражаться в этой музыке, мог высказываться, а что делал он сам? Что он сделал, чтобы пережить свое собственное предательство? Он только закрывался все это время, пытаясь забыться в учебе и чувствуя себя пустым сосудом. Возможно, ему впервые в жизни захотелось кого-то обнять, и он обнял чужого кумира, закрывая глаза и пытаясь придумать, что сказать. Однако старшему это уже было не нужно, и он просто отвечал этим же теплом, не ожидая чего-то большего. Ведь уже само это действие было столь же драгоценным, как и то утерянное счастье. — Знаешь, — сказал Намджун, — неважно, что будет со мной или с тобой после этого. Но… — Ты все еще хочешь сбежать, верно? — Да, — он кивнул. — Я хочу. Даже если пропущу экзамен. Хотя бы извиниться перед ними. — Я рад, — улыбнулся артист. — Сделаем это! — Да! Почему-то они оба так воодушевились этой идеей, что захотели орать на весь город, а после прыгнуть в реку и доплыть до какого-нибудь моря, минуя все болота и острые камни, слиться с природой воедино и начать жить как настоящие «мужчины». На этой ноте они начали смеяться, из-за чего с головы старшего слетел берет. Сокджин тут же побежал искать его, однако совсем забыл, кем является, поэтому столкнулся с любопытными девушками, тут же подхватившими эти мерзкие: «А это тебя сегодня по телеку показывали?» Намджун ясно понял, что им пора идти по домам, поэтому, махнув на прощание, пошел ловить такси, а артист так и замер, отвечая на вопросы зевак этими заученными фальшивыми фразами с этой выученной фальшивой улыбкой, чтобы после отдаться без остатка этой идее. Сегодня же купит билет на поезд и соберет вещи. Что бы там ни происходило, это должно было быть его последним испытанием.

***

Пак Хосок парил высоко-высоко в небе, поднимался до самой стратосферы, а после камнем падал в самые глубокие впадины океана, подхваченный эфемерным чувством этого глупого, возвышенного счастья. Там, среди черных морских волн, он был по-настоящему свободен, встречаясь с хищниками, готовыми разорвать его на кусочки, голыми руками касаясь ядовитых водорослей и пытаясь понять, кто же придумал этот огромный мир. А после Пак Хосок просыпался, чувствуя себя все таким же жалким, несчастным и никем не понятым. Он просыпался, видя перед собой разбитую грудь и старую маленькую комнатку, жавшую в плечах кровать, напоминающую гроб, и самое отвратительное — зеркало, где, к сожалению, невозможно было встретить кого-то другого. От боли в легких разрывалось все, и все это липло к тому маленькому отчаянию, что этот молодой человек испытывал всякий раз, когда понимал, кто он такой. Он все еще был так молод и воодушевлен, все еще мог изменить свою жизнь, однако в свои двадцать ему, честно говоря, уже ничего и не хотелось. Ведь все великое начинается с простого, с малого, а как же можно назвать простым столь тяжелое, наполненное этой мучительной агонией тело? Как можно верить в себя, когда, построив столько планов, в свои-то годы он не добился абсолютно ничего и ни к чему не пришел? Юноша потерял возможность любить себя, и тогда эту пустоту в нем и заполнили наркотики. Конечно, это неправильно, настолько неправильно, что, если бы его собственный брат подсел на иглу, старший бы сделал все, чтобы спасти того. Однако для самого себя он выбрал другой сценарий — захотел утонуть. Там, в тюрьме, под веществами можно было забыться обо всем, даже если его били и издевались, даже если с него снимали одежду и выбрасывали в карцер, зная, что за него никто не заступится. Всегда был выход. Теперь он должен был быть счастлив, ведь рядом с ним был Чимин, в его руках был целый мир возможностей, но теперь, израненный и травмированный, он не мог двигаться дальше. Ему хотелось настоящей поддержки. Оттого и сейчас, открыв глаза после первой же принятой им дозы «на свободе», он натянул на свое жалкое уродливое лицо новую маску. Уснув на каком-то поле, юноша сначала и не понял, куда ему идти, начиная дрожать от беспомощности. Решив пойти по первой попавшейся дорожке, он мысленно уже придумывал все те сотни версий произошедшего, ни в одной из которых не было «наркотиков». Признаться в этом было бы слишком трудно, да и зачем Чимину или бабушке знать? Зачем тревожить их сердца? Зачем позволять им думать о себе, правда? Так он думал, и так он ошибался. Выйдя к своему брошенному в ромашки велосипеду, Пак наконец смог понять, где находится, уезжая дальше по дорожке и глядя на бесконечные тучи вдали. Звонок на телефон заставил бывшего заключенного вздрогнуть, останавливаясь и отвечая незнакомому абоненту. На том конце провода послышался хриплый, прокуренный мужской голос, сложившийся в самые странные и крайне неприятные слова: «Взнос принесешь завтра. Желательно техникой». Он не сразу же понял, о чем с ним пытаются поговорить, и, словно предугадывая это, незнакомцы выслали ему видео, где он, находясь под действием веществ, клялся во всем, в чем только мог, обещал все и на все соглашался. Не придав этому особой значимости, Хосок поехал дальше, въезжая на территорию городка и спрыгивая на пыльный разгоряченный асфальт, чтобы перейти через переезд самостоятельно. Грузовой поезд потащил свою железную тушу по рельсам, заставляя их прогибаться и тихонько стонать под колесами от боли. Юноша терпеливо ждал, пока поднимется шлагбаум, когда его схватили с другой стороны и, отбросив велосипед в канаву, потащили за угол какой-то пивной, славившейся в городе своим горьким вкусом и легендами о крысах в бочках. Во всяком случае, владельцем здесь был глухой мужчина, не желавший нанимать кого-то для охраны, поэтому не было никаких шансов, что их здесь увидят. Усадив должника за один из расположенных на улице столиков, эти трое хулиганов фальшиво улыбнулись доброму старику и тут же изменились в лице, когда взгляд их черных глаз упал на чужие плечи. — Получил? — коротко спросил один из них, расчесывая укусы комара на ногах до крови. — Слушай, ты явно не плохой и не глупый, да и все знают, что откинулся недавно, так что мы тебе не враги. — Вот именно, брат, — продолжил другой. — Все тут отсидели во всяких не столь отдаленных местах, но нашли себя под крыльями старшого, так что ты пойми правильно: мы тебе хотим помочь! Можешь быть с нами, можешь быть против нас, но ты это, знай место. — Я не понимаю, — вздохнул Пак. — Что вы хотите? — Ладно, объясним по-другому, — заметил самый рослый, мельком показывая нож в своем кармане. — Все пешки сдают деньги, но участвовать мы никого не заставляем. Так как ты к нам вступил, и ты обязан нам давать свои зеленые, ага? Хочешь платить меньше — играй по нашим правилам. — О чем разговариваете, дети? Все резко развернулись в сторону незнакомого голоса. Хосок и подумать о чем-то не успел, как эти трое, скрипя стульями, тут же ушли, толкая монаха Мина в плечи и что-то там говоря ему вслед. Мужчина же и ухом не повел, улыбаясь знакомому ребенку перед собой и отмечая про себя, как же тот вырос. Юноша обессиленно опустил голову, тихонько благодаря за свое «спасение» и желая уже уйти, когда эта холодная бледная рука крепко сжала его запястье. Отец Юнги всегда был таким, и это пугало. Даже бабушка бывшего заключенного никогда не поддерживала его так, как этот человек, никогда не уделяла ему столько же внимания. — Куда-то идете? — вежливо спросил он. — Хотел отнести детишкам Ким немного мармелада, сегодня с сыном приготовили. — Рад, что он в порядке. — Не думаю, что он в порядке, — немного грустно улыбнулся старший. — Как и вы все, мои хорошие. Вы все травмированы, и я молюсь за ваше счастье каждый день. И тогда захотелось кричать. Захотелось ломать все вокруг. Все болело после наркотиков, и зачем-то в голове крутились эти глупые мысли о собственной ничтожности. И знать, что один из предателей занимается такой бессмысленной вещью, было мучительно, поэтому сначала молодой человек и вовсе хотел развернуться и убежать, но вместо этого, чтобы добить себя окончательно, поднял уголки своих губ, притворяясь таким безумно счастливым, каким никогда и не был. — Ты ведь больше не думаешь о глупостях? — ласково спросил монах, разворачивая чужие ладони к себе и вглядываясь в изрезанные некогда запястья. — Не думаю, — неловко ответил он. — Зачем мне думать об этом снова, а? Не беспокойтесь. — Ты хороший мальчик, надеюсь, ты это понимаешь. Хосок вырвал свои руки и тут же резко попрощался, не желая больше изливать душу перед этим человеком. Да, все были такими хорошими, все вокруг него были почти идеальными, такими добрыми, вежливыми и милыми, что хотелось вырвать собственные легкие, свои же почки и все им подарить, чтобы от него наконец отстали и подарили тот самый покой. Ведь он все также ненавидел себя и все также не знал, что ему делать дальше, а каждый говорил ему: «О, у тебя столько возможностей!» Столько возможностей, но было легче закрыться в себе. Поэтому теперь Паку казалось, что еще от одной дозы ничего не случится. Он ведь просто ищет способ больше никогда не быть собой.