Shiver

Обида прожигала щеки, и горло разрывалось от удушающего вопля. Хотелось кричать и плакать, хотелось хоть как-то выплеснуть свои чувства, но Чимин мог только беспомощно смотреть на свое отражение в зеркале туалета. В такие моменты больше всего он ненавидел собственные глаза, пустые и ничего не выражающие, словно кто-то подменил того чувствительного и любящего природу ребенка на безжизненную куклу. Он впервые за несколько дней пришел в школу, пришёл даже с собственной бабушкой, вызванной для разбирательства в учительскую, однако все равно попался в капкан. Старушка ждала его около выхода, не желая ни ругаться, ни понимать происходящее, а ее внука в это время поражали удары по животу, жестокие и бесчеловечные. Даже если бы он захотел вырваться, даже если бы сделал это и снова сбежал, неужели бы что-то изменилось? В любом случае, как бы ни хотел подросток этого признавать, в нем было так много злости и одиночества, что оставалось только проглотить свой голос и позволить другим издеваться. И это намного сложнее, чем дать отпор и вновь проиграть. Один из его одноклассников засмеялся что было мочи, сжимая чужие волосы в своих руках и начиная плеваться прямо на чужое личико. А Чимину было наплевать, он ничего не чувствовал в этот момент, в сердцах отсчитывая до окончания этой трапезы гиен. Они никогда не оставляли синяков и не били, однако находили в сто крат изощреннее способы вновь разбить другого на кусочки. Все началось пять лет назад, и с тех пор ни на секунду не прекращалось. Двое крепких парней держали Пака за руки, не позволяя двинуться, а девушки, курящие в мужском туалете абсолютно безнаказанно, начали глумиться над низким юношей, подходя ближе и противно причмокивая накрашенными губами. Один из главных зачинщиков этого безумия пока что не двигался, осматривая закрытую комнату и пытаясь придумать уникальный план действий. В какой-то момент в его голову все же пришла гениальная идея, и он отнял у своей подружки бутылку для воды, выливая содержимое в раковину и наполняя ее грязной туалетной жидкостью, попутно смешивая это с окурками и улыбаясь с какой-то детской наивностью. Чимин отчаянно сжал губы и напряг подбородок, пытаясь увернуться и не поддаваясь никаким провокациям. Главному было не очень-то и интересно играться таким образом, так что он приказал своей свите держать голову подростка и не позволять тому вырываться во что бы то ни стало. Все еще подшучивая над этой ситуацией, он все же смог разомкнуть уста жертвы и вылить туда немного отвратительного коктейля. Вся орава дружно рассмеялась, когда чужое тельце изогнулось в попытке откашляться, однако чего они не могли ожидать, так это плевка прямо в морду главному шакалу. Последний резко сменил свою гадкую усмешку на такое выражение лица, что и самому Паку стало страшно, однако виду он не подал, смело глядя в глаза обидчика и вдруг заявляя: — Если так понравилось мое пение в баре, сказал бы сразу, дал бы свой номерок. Верно, они никогда не оставляют синяков, но всегда делают больно. Так и сейчас. Схватив целую прядь волос на челке юноши, одноклассник вырвал их, отбрасывая назад и тут же нанося удар кулаком по этому месту, промахиваясь и разбивая чужую бровь. Кровь потекла вниз, потекли вниз все ожидания, и в этой мимолетной пустоте Чимин вдруг подумал: а стоит ли оно того? А нужно ли ему действительно стараться и хоть иногда сюда приходить, чтобы всякий раз его попытки стать прилежным студентом оборачивались этой травлей? К сожалению, ни это безразличное небо за окном, спрятанное за грязными липкими жалюзи, ни этот холод кафеля — ничто не могло дать ему ответ на все эти переживания. А вторая волна веселья уже вошла в историю, начинаясь с удушья и заканчивая легкой игрой в догонялки по школе. Каждый видел избитого, однако никто не помог. Ведь в сердце каждого было клеймо «брат убийцы», кто-то говорил «друг насильника». Так или иначе, суть была одна, и эта правда резала изнутри, взрывала легкие и уродливой жижей тянулась к солнцу, чтобы навеки освободиться от оков способного страдать тела. Их школа имела квадратное строение, поэтому из одной точки всегда можно было прибежать в другую, а из-за угла всегда можно было поймать кого-то. Поэтому и этот несчастный, точно муха маленькая, тоже угодил в паутину чужих пальцев, будучи сдавленным объятиями чужого безразличия. Те же самые парни бессовестно потащили его дальше, откидывая на пол одного из пустующих классов и начиная возить по полу, обзывая тряпкой. От хохота мальчишки у обидчиков болели и лопались уши, все вокруг казалось таким эфемерным, таким правильным, словно сама мать природа распорядилась сделать среди хищников кого-то столь сильного, чтобы он смог уничтожать сам себя. Над головой носились мухи, попадая в объектив пустых глаз, где-то над устами качался большой макет нашей планеты. Юноша смотрел на него и думал, что сейчас было бы неплохо оказаться где-то в Антарктиде, чтобы построить себе такой же ледяной замок и жить в вечном холоде и с песней снега. В июльскую пору вечно хочется пить, хочется хоть как-то избавиться от жары, а вот от жара собственного тела счастливые люди избавляться летом бояться: столько всего, что они еще не пережили! Столько красивых закатов, не успевших забраться в галерею телефона! Ах, если бы Чимин был хоть на крупицу счастлив, он бы тоже сейчас не думал о собственной смерти. Хотя назвать его трусом не решились бы даже обидчики, решившие покидать в голую спину несчастного острые автоматические ручки, определив для себя, что каждая родинка будет именоваться мишенью. Разумеется, самой главной стала та, что находилась прямо по середине чужой шеи, так что каждый, даже те самые девушки, стремились попасть именно в нее, промахиваясь и глупо высмеивая несуразное тело одноклассника. Было больно, но боль — маленький островок среди сотен разрушенных башен. Разве можно отвлечься на нее, когда над тобой целая Земля, качающаяся от размаха чужих ударов? Пак чувствовал себя настоящей куколкой, созданной кем-то для беспрекословного страдания. После такого вот человеческого дартса его отбросили спиной на пол и вновь начали катать туда-сюда, тягая то за ноги, то за руки, иногда хватая свои портфели и скидывая на впалый живот, задевая торчащие ребра и царапая кожу. А старушка так и ждала своего внука у крыльца школы, отчего-то думая, что тот побоялся ее гнева и сбежал. Подросток надеялся, что они никогда не доберутся до нее, хотя такого бы и не случилось, ведь все, кто посмел к нему притронуться, — те еще трусы. Им бы только издеваться над теми, кто всегда остается в тени. — Слушай, да уже скучно как-то, — сказала одна из подружек главного. — Наш малыш Мими уже почти расплакался, еще разрыдается, услышат же! — У, котенок хочет плакать? Чимин, на пару минут выпавший из реальности, почувствовал, как его хватают за подбородок и притягивают к своему лицу, а там, за кожей и костями — огромное, ничем не объяснимое желание уничтожать. Юноша никогда бы ни слезинки не пролил перед такими вот крысами, поэтому подобное его не на шутку унизило. Он сжал кулак и ударил им прямо в чужой глаз, мысленно понимая, что за это его ждет наказание, однако не желая мириться с тем, что его называют «плаксой». Он мог быть им только в одиночестве, чтобы никто и никогда не узнал об этом. Девушки тут же подскочили на месте и бросились к своему обиженному молодому человеку, успокаивая его и что-то там нашептывая на ушко. Ах, их слова были такими же пустыми, как и само слово «успокоение», так что своими язычками змеиными они бы уже не смогли закрыть ворота и не дать чужой ярости вырваться из легких. Первый серьезный удар пришелся куда-то на руки, после — пустота. Пак помнил, что его схватили за окровавленные волосы, однако вспомнить, что было дальше, уже не смог, просыпаясь со звенящей болью в голове и забывая, как дышать. Приподнявшись, он увидел уже засохший алый след на углу парты. Его оставили в этом пустом пыльном классе, надеясь, что он сам за собой уберет этот бардак. И, к несчастью, именно так и решил поступить главный прогульщик, вытирая после себя пол противной на ощупь тряпкой, намыливая стул, которым кто-то решил его избить, даже убирая брошенные ручки в урну и чувствуя себя при этом так же отвратительно, как если бы он был заперт в зловонном болоте на сотни тысяч лет. Дверь тихонько открылась — и в ее косяке показалось личико Чонгука, тут же стыдливо опустившего взгляд и начавшего топтаться на месте. Ему нечего было сказать, а Чимину нечего было ответить, поэтому последний продолжил убирать мусор после собственного избиения, желая первым делом, конечно же, выбросить самого себя, а уже после и все свои мечты, и все свои надежды, и все те воспоминания, где он счастлив — от их присутствия было больнее всего. — Как ты? — вдруг спросил хулиган. — Отлично! — отчаянно засмеялся он. — Да я просто прекрасно, ты что! Не понимаешь? Я великолепно себя чувствую! — Понятно, — он закрыл за собой дверь, все еще не решаясь взглянуть в чужие глаза. — Сказал твоей бабушке, что тебя задержал учитель. — Ну, спасибо и на этом! Что бы я делал без тебя! — Да успокойся уже, — выплюнул младший. И вновь эта обида, заставляющая все внутри содрогнуться. Подросток еще пару секунд смотрел на этого идиота, а после вновь начал убираться, надеясь, что хотя бы дома будет брат, и он сможет с ним поговорить о чем-нибудь отдаленном и отвлеченном от всего этого кошмара. Чон не собирался уходить и зачем-то даже взял в свои чистые белые ручки такую же тряпку, начиная отмывать одну из запачканных кровью парт и после останавливаясь и говоря: — Юнги сказал, что ты сегодня умрешь, поэтому давай не будем детьми, хорошо? Я доведу тебя до дома. — Нет, — отозвался он. — Почему ты решаешь за меня? Думаешь, если один раз спас меня, так я прощу все те разы, когда твоя шайка надо мной издевалась? — Я не просил у тебя прощения. Но я не хочу, чтобы ты умер из-за своего брата-наркомана. — Кого? — он замер, непонимающе глядя на бывшего друга. Черт, и как теперь вновь смотреть в эти лисьи глазки? Как теперь говорить на одном языке? Хулиган резко продолжил убираться, однако его схватили за руку и вновь потребовали ответа, дать который он не мог. Хотелось бы рассказать свою правду, однако разве он мог это сделать и добить этого человека окончательно? Все же трусливо обзывать его «шлюхой» было легче, чем говорить честно, поэтому юный бандит смог только пожать плечами. Чимин не стал отступать и практически прижал знакомого к стенке. В коридоре послышались шаги, одинокие и тяжелые, безумно напоминающие те, что издает отчим Чонгука, сегодня грозившийся приехать и поговорить с учителями. Резко меняя позиции, бывший гитарист сам прижал Пака к стенке, закрывая его окровавленный рот рукой и наклоняясь к чужому ушку: — Умоляю, замолчи. Юноша попытался заорать во все горло, однако его лишь сильнее вжали в деревянные ставни, перекрывая всякую возможность дышать. И это тоже было больно. Потому что все вокруг всегда думают о своем собственном благополучии, забывая о том, что еще есть такой вот маленький человек, желающий получать ласку и любовь в той же мере, в какой ее дает. Чон понимал, что вновь поступает неправильно по отношению к бывшему другу, но ничего не мог с собой сделать, боязливо выглядывая в щелочку двери и надеясь, что это не его родитель расхаживает здесь, словно павлин. Когда все затихло, хулиган наконец отпустил несчастного, отходя в сторону и виновато извиняясь за свое поведение. Чимину уже было наплевать. Он снял свою школьную рубашку, оставаясь в излюбленной черной футболке и оголяя исхудавшие руки. Только увидев это, Чонгук зачем-то покраснел, но после вновь принял свое привычное холодное выражение лица и снял с себя кожаную куртку, накидывая ее на чужие плечи и подходя к двери со словами: — Прости, но я все равно буду следить за тобой. Потому что я не хочу твоей смерти. Если бы он сказал это раньше, если бы он сказал это хотя бы до этих издевательств, подросток обязательно бы поверил ему, вновь доверил свое хрупкое, склеенное сердце в эти ледяные руки, но не сейчас. Ни единому слову от этого человека Чимин уже не верил и верить не хотел, поэтому зачем-то спрятал окровавленную рубашку, накидывая серую толстовку поверх своих шрамов и поплелся домой, решив расплакаться уже после, когда никто бы не смог увидеть. Мужчины действительно не плачут, поэтому здесь, среди рисовых полей и деревьев, никто не заметил бы его слезы. А небо, серое и какое-то безжизненное, конечно же промолчит об этом, не решаясь выдать такую маленькую тайну еще более маленького человека. Построенное на глупости королевство разрушалось, и оставалось только надеяться, что хотя бы он сегодня умрет, возможно, так будет даже лучше. Правда?..

***

Сокджин прождал на станции больше двух часов, пропустив уже три своих поезда и все оглядываясь по сторонам в поисках своего друга, однако тот так и не пришел. Часы уже показывали время подъема в их общежитии, и если сейчас юный артист не сбежит, то никогда уже не решится на это снова. Один или вместе с кем-то — неважно. Теперь, набравшись сил, он прижал к себе ремешок на чехле от гитары так сильно, как только мог, вбегая в вагон и тут же занимая свободное место у окна. Одна секунда, две, три — время тянулось бесконечно долго, и страх разрастался внутри все сильнее и сильнее. Телефонный звонок от отца раздался в тот же момент, когда юноша почувствовал движение всем своим телом. Казалось, даже мелодия усиливается с каждым новым толчком, будто бы все вокруг разрушается, а он собственными руками убивает то, что ему нравилось. Когда поезд уже было не остановить, он наконец позволил себе ответить, молча поднимая трубку и слыша только мамин теплый голос: — Куда ты сбежал? — прошептала женщина. — Прости меня, — ответил он, закрывая лицо руками. — Прости, но я должен это сделать. — Твой менеджер в ярости, — она вздохнула. — Но не я. Ты выглядел несчастным, и это то, чего я никогда бы не хотела для своего ребенка. Поэтому делай то, что считаешь нужным, и не переживай, что будут говорить остальные. Слова эти теплым медом запали в душу. Айдол слегка улыбнулся, не зная даже, как ему благодарить собственного родителя за это. Ему никогда не хватило бы для этого и тысячи лет, поэтому он смог лишь прошептать тихое и такое счастливо-скромное: «Спасибо». А больше матери не нужно было. На том конце провода она улыбнулась, прижимая тонкими руками к себе телефон и глядя на взбешенного мужа, разбрасывавшего бумаги в разные стороны в надежде прямо сейчас испепелить своего ребенка. Джин с облегчением выдохнул, прижимаясь к спинке и отключая все возможные пути связаться с ним. В поезде было достаточно душно, несмотря на всеобщую пустоту. С ним в вагоне ехало еще несколько человек, смотрящих в окошко и о чем-то сетующих этому вечно уходящему вдаль пейзажу. Думать о Намджуне и его трусости совсем не хотелось, поэтому молодой человек прижал к себе поближе рюкзак и достал оттуда маленькую баночку клубничного молока. Ему не разрешали употреблять такие жирные продукты, поэтому он с каким-то особым остервенением решил выпить его залпом, глядя на разворачивающуюся бурю вдалеке. Огромное черное царство выходило из-за горизонта и ползло по небу диким войском, очерняя его и уничтожая цвета. Листья с какой-то особой легкостью поднимались и залетали в окошко, оседая на чужих коленках. Юный артист улыбнулся, сжимая их в своих пальцах и все еще глядя на эту изумрудную красоту за окном. Поднявшись на ноги, он высунул свои руки навстречу порывам ветра, проносясь мимо реки и даже чувствуя, как капли оседают на ладонях. Дорога была долгой, требующей нескольких пересадок, однако все это казалось слишком мимолетным, чтобы думать слишком долго, и в какой-то момент айдол просто отдался этому чувству свободы, ощущая за своей спиной крылья, а в своих кулаках  — силу, способную разрушить даже его собственную ненависть к себе. Преодолев уже половину пути, он устало прилег в пустом вагоне, глядя, как тучи постепенно заслоняют небо. Возможно, так город, к которому теперь Сокджин приближался со стремительной скоростью, не желал видеть на своих улицах такого мерзкого предателя. Милая маленькая деревушка на окраине и давно забытая кем-то станция. Даже запах здесь был другой. И, оказавшись на этом вокзале, состоящем из двух платформ, юноша впервые захотел сбежать. Это было сложнее притворства на тысячи журналов и тяжелее одиночества среди пластмассового мира. Пустые часы не шли, точно замерев в своем одиноком покое, а небо все чернело и чернело, превращаясь в одну лужицу сажи над всем остальным миром. Первые капли дождя свалились на плечи, и молодой человек улыбнулся для них со всей той теплотой, что еще осталась в его сердце. Первым делом он решил исследовать давно забытые места, проходя через лес и встречаясь с тем заброшенным домиком на дереве. Вероятно, он уже был слишком высоким, чтобы туда забраться, однако он все равно полез по тем секретным веткам, рыдающих под его ногами. А внутри этого забытого всеми места уже поселились белочки, явно не ожидавшие такой встречи. Животные разбежались в стороны, а сам Сокджин осмотрелся по сторонам, замечая все эти выцветшие плакаты их общих на всю компанию кумиров. Проводя по этим песчинкам собственного детства пальцами, в теле оставалась одна только тоска. Внутри одной из досок он смог найти конверт с распечатанной потекшей фотографией и чернильными словами-признаниями. Маленькая правда, которую Ким так и не смог раскрыть остальным, посчитав себя недостойным. Печаль, отпустить которую он все еще был не в силах. Решив больше не отнимать домик у природы, он спрыгнул на землю и побежал вдоль речки, чтобы выйти обратно к полям и остановиться около входа в основную, каменную часть города. Делать первый шаг было страшно, а еще страшнее — смотреть другим людям в глаза. Вдохнув полной грудью и вновь прижав к себе чехол от гитары посильнее, молодой артист двинулся дальше, оказываясь на пороге храма и неуверенно начиная стучаться. На удивление, ворота не были заперты, поэтому юноша осторожно вошел внутрь, отмечая про себя все изменения в этом месте и любуясь милыми фонариками на дорожке. Первым, что услышал айдол по приходе сюда, было тихое рыдание. Испугавшись, что что-то случилось, он тут же вбежал в жилое помещение и обнаружил сидящего в углу Юнги, обнимавшего свое хрупкое тельце и уткнувшегося лбом в угол. Этот человек совсем никак не изменился, и перед глазами все еще был тот маленький птенчик с переломанными крыльями. Хотя, вероятно, если бы Сокджин увидел какого-нибудь уверенного в себе лебедя, он бы не смог быть сильным. — Привет?.. — неловко прошептал старший. Ему не ответили, поэтому он позволил себе сделать смелый шаг вперед и еще несколько таких же, но уже более трусливых. Оставив вещи в сторонке, он сел на колени перед бывшим другом и виновато опустил голову, начиная что-то говорить, но после вдруг понимая, что его не слышат. Резко развернув подростка лицом к себе, он увидел эти закрытые вежды и бегающие под кожей зрачки, словно что-то высматривающие вдалеке. Юнги не мог показать другим мир духов, в котором обитал всякий раз, когда засыпал, не мог и в какой-то степени даже не хотел, ведь и сам не до конца привык видеть вокруг себя столько существ. Сегодня он собирался пойти вместе с Чонгуком охранять дом Чимина, однако, только поднявшись, он рухнул на собственные колени, оказываясь в бесцветном сером пространстве и теряясь в пустоте окружающих его вещей. Чужие души ненавидели грозу, оттого все разом заплакали, прячась то в бутонах цветочных, то в маленьких мешочках, то в ветряных колокольчиках. Наполнившись злом, камни потемнели и покрылись тьмой, разрастаясь колючим шиповником под ногами. Унизительное чувство беспомощности заполнило Мина с ног до головы, и он провалился в этот омут страха, теряя над собой контроль. Казалось, он уже не выберется из собственного сознания, однако, все же открыв глаза в момент удара молнии где-то рядом, он увидел перед собой потерявшееся в воспоминаниях лицо и тут же отскочил в сторону. — Привет… — вновь прошептал Сокджин, почесывая затылок. Если бы у него был голос, он бы заорал, но украденным колдуньей звуком нельзя было и поприветствовать гостя. Осознание чужого имени и всех тех воспоминаний пришло не сразу, однако, наконец оказавшись в чужой душе, оставило там огромную выжженную рану. Маленький житель храма тут же попытался убежать, спрятаться, но обессиленно падал на руки, вновь и вновь поднимаясь и повторяя это отчаянное действие несколько раз подряд. Испугавшись, певец тут же отошел в сторону и спрятался за своей привезенной гитарой, чтобы они не смогли больше видеть лица друг друга. — Я стучался, но у вас было открыто, поэтому так вышло… Прости… Я просто… Я приехал попросить прощения… Но его уже не слышали. Юнги лишь мельком взглянул на часы на своей руке и тут же сорвался с места, выбегая практически босиком и не глядя назад. Он не мог позволить Чимину умереть, только не сейчас, и никакие старые связи не должны были его остановить. Он бежал так быстро, как только мог, чувствуя, как голова наполняется свинцовой болью, а тело становится все тяжелее и тяжелее. Старший бежал следом, тоже босиком, разбивая в кровь ноги и думая, что к нему наконец возвращаются все утраченные чувства. Асфальт был скользким и грязным, осколки больно врезались в ступни, еще больнее казалось это самое молчание, когда на пустых улицах раздавалось только их топанье, словно они животные какие. Мин так безумно боялся, что сейчас снова провалится в сон, так боялся, что не мог нормально мыслить, иногда теряясь между домами и улицами. Пять лет он сидел в заточении, а сейчас носился всюду, таская за собой никому не нужную память. Что может быть глупее? Они наконец смогли выйти к полям через стену начавшегося ливня. Молнии били во все стороны, а ставни домов были трусливо закрыты. Некому было помочь. Даже природа на них разгневалась, нападая своими туманами и белыми стенами, рыча на несчастных громом. Выскочив на один из перекрестков, они столкнулись с взволнованным Хосоком, делая шаг назад и теряясь. Юный артист и вовсе проглотил собственные легкие в этот момент, ведь перед ним стоял тот, кого он бессовестно предал. Только в сердце Пака сейчас не было ни злости, ни желчи — одна только пустота. Страх, выпавший с небесного полотна, забрался в каждый взгляд, и бывший заключенный схватил руки Юнги, спрашивая с какой-то безумной мольбой: — Ты видел моего брата? Однако он мог лишь отрицательно помотать головой, вновь отрывая пятки от земли и уносясь в сторону гаража из своего сна. Вот только там никто и никого не нашел. Сначала все трое замерли, но после договорились разбежаться в разные стороны и искать самые темные уголки этого маленького бесцветного мира. Ким тоже бежал сломя голову, разносил повсюду вести о пропаже, хоть и не понимал, откуда столько горя в этих его словах. А вот тот самый глупый Хосок и вовсе в какой-то момент остановился, скользя по траве и падая в канаву. Его сердце бешено билось, а организм требовал новую дозу, его ломало, крутило и выворачивало. Но все же волнение было тяжелее желания снова оказаться в том кислотном раю. Ночью этого дурака мелкого не было дома, не было его и в школе, как сказали одноклассники, а последним, что написал ему Чимин, было только одно чертово слово: «Больно». — Ты что там делаешь?! Пак резко поднялся на ноги, видя, как в свете молний к нему съезжает Чонгук, запыхавшийся и потрепанный. На его руке, словно на березе осенью, выцветал желтый платочек. Не став ни оправдываться, ни объяснять чего-то друг другу, они вместе кинулись на поиски, одновременно с этим ненавидя друг друга что было мочи. От каждого так и исходила агрессия, поэтому, дабы не тратить на нее силы, они и молчали, исследуя улицы и поля. В конце концов все, кроме Джина, встретились около переезда, чувствуя, как город начинает тонуть в своих слезах. Мокрые испачканные кроссовки младших и босые ножки бледного уставшего Юнги. Юноши пытались понять, что происходит, а после ринулись к дороге, иногда прячась под ширмочки от дождя. Чем дольше они бежали, тем страшнее становилось Мину, ведь это был его сон, его воспоминания из будущего, подаренного злой колдуньей в качестве издевки. Даже сейчас она их преследовала, взмывая черным вороном в небеса и опускаясь на раскаленный июльский асфальт. Время остановилось и сломалось, стрелки запутались в несчастной попытке стать единым целым. Оказавшийся около старенького моста над речкой айдол тут же замер, видя перед собой маленький сгусток боли. Сокджин сделал лишь один шаг, и тут же встретился глазами с этим красным лицом. Чимин сидел на парапете, глядя на поднимающийся уровень воды и воронку под собственными ногами, мило оставленную некогда сброшенной бомбой семьдесят лет назад. Сделанное из досок и веревок строение качалось под напором бури, не позволяло музыканту еще хоть на метр приблизиться к тому, кого все так отчаянно пытались найти. Из-за этой стены дождя узнать старшего подросток попросту не мог, поэтому на всякий случай сказал так, как говорил бы с незнакомцем: — Все в порядке. — Это не так, — возразил тот, все же делая решительный шаг вперед и цепляясь за качающийся парапет. — Ты не помнишь меня? — По голосу уже узнал, — звонко засмеялся избитый. — Сколько лет прошло, а ты оказался здесь в такой момент. Почему? — Потому что… Хотел извиниться. — Не думаю, — он тихо улыбнулся. — Ты просто себя хотел спасти от мук совести, да? — В том числе. Отрицать было бы глупо, однако после этих слов погода, точно напившись этим чадом тифозным, зарыдала еще сильнее, подхватывая своими крылышками бренное тело Чимина и тут же унося его в эту гадкую речную путину, наполненную водорослями и илом. Ким не был героем. Он не был героем и не мог спасать людей тогда, когда ему вздумается, ведь у него были собственные мечты и планы. У него была своя маленькая жизнь, и если бы он погиб здесь тоже, вероятно, никто не был бы счастлив. Поэтому он не смог сделать шаг дальше, крепко цепляясь за веревки и пытаясь разглядеть в воронке чужое тело. Следующим, что он услышал, был прыжок в эту черную смуту. Среди дождя было сложно разглядеть, однако все же Сокджин смог своими глазами лицезреть несущегося навстречу верной смерти Чонгука, рассекающего сильными руками волны и ныряющего прямо в эту бездну. А ведь он тоже никогда не был героем. Единственное, что смог сделать этот глупый певец, — найти достаточно плотную ветку, чтобы после подать ее своим бывшим друзьям. Юнги обнял чужую спину, чтобы не позволить и самому певцу уйти на дно, а Хосок окончательно растерялся, не понимая, что происходит. Ворона кружила над головой, обрамляя место казни чужого прощения, уже надеясь впиться в бессточные сердца мертвецом, однако Чон все же смог вытянуть потерявшего сознание мальчишку на берег, подавая его тело остальным и чувствуя, как его самого сносит куда-то в сторону. Так и вышло, однако сдаваться он не собирался, каким-то чудом хватаясь за камень и выползая на берег с окровавленными ладонями. Вероятно, это было одним из самых страшных событий после той трагедии, только в этот раз отчего-то почти все они были вместе. И подросток мог простить остальным и страх, и ошибки, сейчас он мог лишь звонко смеяться, потому что им удалось спастись. Только остальным было не до веселья, ведь каждого парализовало от страха. Чимин смотрел на них полными ненависти глазами, желая вырвать из груди свой голос и каждого задушить, однако после успокаивая свое сердце и говоря: — Простите, — он закрыл лицо руками. — Простите, что я такой слабак. Умоляю, простите меня. — Нет, простите меня, — тут же возразил Сокджин, опускаясь на колени перед старшим в семье Пак и кланяясь до самой земли. — Прости, что тогда ничего не сделал. Мне было так страшно, что ни одна моя мечта не сбудется, что все, чего я хочу от жизни, окажется недостижимым, что я не дал тогда показания в суде. Прости меня. — Да чего вы оба?.. — прошептал Хосок, падая на землю. — Д-давайте просто успокоимся все и поговорим после, хорошо?.. И… Каждый признается в чем-то, раз уж так вышло. Юнги не выдержал этой боли, и, не имея возможности что-то сказать, просто бросился обнимать их всех, впервые за все это время чувствуя, как тот мир, потерявший краски так много лет назад, вновь наполняется ими. Утонувшее в сердце прошлое, покрытое плесенью и ранами, наконец смогло выдохнуть эту пыль. И все юноши могли только беспомощно жаться друг к другу, понимая, что еще не все потеряно. Не может быть все потеряно, когда ты жив.