Shiver

Разговор должен был напоминать удушье, однако после теплых объятий Юнги даже такая пытка показалась Сокджину самым сладким и милым наказанием. Он впервые был так близок с другими, впервые мог позволить себе коснуться чужих тел и ощутить их тепло. Он знал, что никто здесь не простит его, однако разве могло быть что-то важнее этого момента? Буря закончилась, оставив после себя только свистящий ветер и эхо где-то вдали. Все были в порядке, и все были спасены. Как бы ни хулила их природа, как бы ни хотела она им переломать руки, пока они были все вместе, все казалось не таким уж и страшным. Они решили отложить этот небольшой разговор на следующий вечер, чтобы суметь немного разобраться в себе и прийти уже не с пустой, наполненной болью головой. Поэтому вскоре их маленькая встреча окончилась. Расставание заставляло каждого вновь почувствовать этот жар одиночества на себе, однако теперь никто не шел один. И, возможно, это было их собственным маленьким шажком к принятию той страшной правды, которой каждый хотел избежать всеми силами. Юнги нехотя предложил приехавшему Киму остаться у них в храме, раз отец на время уехал в соседний для общей молитвы. Говорят, в это время раньше жертвовали злому духу ребенка без души, и с тех пор монахи обязаны приходить и отдавать частичку собственной. Эти двое шли по разные стороны улицы, не имея права разговаривать. Вернее, сам младший не мог вытянуть из себя и слова охрипшим голоском, а вот бывший вокалист их маленькой группы так боялся времени, что мысленно отсчитывал каждую проведенную вместе секунду. — Хорошо, что сегодня так получилось, — кротко заметил он, опуская голову как можно ниже. — Все так выросли. Ты тоже очень вырос! И стал таким красивым! Вот! Слушать его было неловко и немного больно, однако уж точно не такому трусу судить певца, поэтому он слегка улыбнулся и кивнул, пальцем указывая на болтающуюся сзади гитару и непонимающе глядя на собеседника, словно пытаясь спросить, зачем тому с собой инструмент. Юноша не сразу же догадался, поэтому пару секунд шел с открытым ртом, отчаянно пытаясь осознать весь объем вопроса и хоть как-то вписать в него этот указатель. — А! — тут же воскликнул он, чертыхаясь и странно посмеиваясь. — Черт! Я хотел отдать ее Чонгуку… Я когда-то ему ее обещал, помнишь? Специально не позволял ей постареть, играл в общежитии в свободное время… Даже струны поменял. Увидев неловкий кивок, Сокджин снова почесал свой затылок, глядя на разрастающуюся ночь вдалеке. Облака убегали куда-то вдаль, унося с собой ту безумную бурю и позволяя этой оплаканной земле наконец наполниться приятным июльским холодком, заправленным в кружево теплого ветра. Бутоны одуванчиков, всюду разросшихся маленькими лучиками солнца, начали потихоньку раскрываться, и тихая капель заполняла улицы. Бывшие друзья продолжали шагать молча. Юнги, вероятно, думал о том своем сне, а вот сам айдол никак не мог оторваться от такого возмужавшего мальчишки, вновь и вновь краснея от одной только этой мысли. Весь этот человек, все в нем было так красиво, что хотелось взять эту хрупкость чужих плеч и запереть ее в своем сердце, хотелось даже совсем немного взять эти наполненные легкостью ручки и расцеловать их в таком старомодном и уже слегка пошлом жесте. Отчего же все это было таким далеким и недоступным?.. — Я, кстати, теперь немного знаменитость даже… Хотя я бы себя не назвал таким… — он тяжело вздохнул. — Я просто думал, что эти люди смогут заменить мне настоящих друзей, думал, что найду там семью, но после осознал, что некоторые чувства уже невозможно вернуть. И то прошлое тоже останется только в прошлом, правда? Я так много лет гнался за призрачными надеждами, но, оказавшись здесь, наконец смог понять, что настоящее счастье в том, чтобы просто быть свободным. Мин не знал, что ответить на этот порыв неизведанных чувств, поэтому просто кивал, все еще до судорог стесняясь своего попутчика. В детстве между ними произошел крайне неловкий момент, и теперь все мысли младшего были обращены именно к тем глупым воспоминаниям, когда за день до этой чертовой трагедии, поломавшей их кости и испепелившей всякие чувства, они позволили своим губам соприкоснуться в нелепом детском поцелуе. Сокджин тогда соврал, что это ради тренировки, однако в момент, когда он начал мягко водить пальцами по чужим щечкам, житель храма сразу же понял: это была уловка. Глупая игра, превратившаяся в километры молчания сейчас. Над их головами в тот момент было такое же хрустальное вечернее солнце, и такие же звезды уже падали на плечи, сползая осколками прямо в руки. Отстранившиеся друг от друга подростки были такими красными, как никогда до этого раньше, смотрели в глаза друг другу и после вновь позволили себе продолжить эти приятные, но таки липкие и неуклюжие поцелуи. Сам Ким уже и слегка забыл об этом, однако видя пунцовый румянец бывшего друга резко вспомнил и вспотел, больше не решаясь смотреть в сторону Юнги до самого дома. Они все это время шагали босиком по бегущим ручьям, и хотя бы это могло немного отвлечь разбуженные бурей сердца. Молодой артист в какой-то момент начал просто любоваться этим забытым миром, стирая из своего прошлого болезненные воспоминания и заполняя их новыми. Ведь он действительно хотел жить и мечтать, вновь дышать музыкой и вновь помогать другим справляться со всеми трудностями, как это было в детстве. Присев на чужой веранде и свесив ножки так, чтобы пальцы слегка касались водной глади пруда, он снял с себя футболку и положил ее в сушилку, не решаясь снова завести разговор. Сам же маленький хозяин закрыл ворота и предложил знакомому немного сладкого ромашкового чая и тарелку с фруктами, отсаживаясь на несколько метров дальше и стыдливо поджимая губы. Он начал смотреть на эту борьбу сумерек с окончанием дня. Луна ругала бестактное солнце, а последнее в свою очередь нагло отплясывало свои полуночные мотивы, точно ребенок непослушный. На секунду взглянув на Джина, Мин выхватил небольшую веточку и написал на песке под своими ногами: «Ты выглядишь грустным». — Правда? — улыбнулся он. — Потому что я скучаю, наверное. Я… Тогда, когда я сбежал, мне казалось, что я забуду это место так быстро, как только смогу. В Сеуле так много красивого, а я не смог увидеть ничего из этого. Только смотрел на танцевальную комнату, хотя я ненавижу танцевать. Видел эти камеры, этих менеджеров, которые запрещают нам есть. Я все это видел и думал, что ненавижу каждое это до безумия. Понимаешь?.. Юнги скромно кивнул отворачиваясь и выдыхая этот раскаленный воздух между ними. На пару минут паутинка молчания свалилась между ними хрупким одиночеством, однако стоило стрелкам часов пробить десять вечера, а солнцу окончательно лечь спать, младший вдруг вновь перевел свой взгляд на закрывшего глаза юношу, разглядывая эту безмолвную красоту. Они оба были предателями, оба не смогли перебороть свои чувства, поэтому сейчас никто из них не имел права осуждать другого. И житель храма запоминал эти изгибы чужого тела и лица, вырисовывая в своей памяти то эти широкие плечи, то этот напоминающий одинокую гору носик, то большие глаза, обрамленные туманной синевой усталости. Руки сжали палочку вновь и зачем-то добавили: «Я тоже такой. Мне казалось, если я накажу себя изоляцией, если я больше никогда не выйду из дома, я смогу найти спокойствие. Я думал, что смогу покончить с собой, но побоялся это сделать. Ведь мне тоже хочется жить и видеть этот огромный мир красивого». Пальцы старшего дрогнули, разбилось время. В свете уличных фонарей было немного трудно разглядеть это песочное послание, однако певец все же смог это сделать, слегка улыбаясь и с пониманием глядя на опечаленного подростка перед собой. Хотелось вновь коснуться его щеки и позволить этим чувствам вести, позволить им расцвести в сгнившей душе снова и подарить хоть капельку силы. Юнги лишь успел повернуться в чужую сторону, когда почувствовал, как чужие холодные руки держат его лицо, словно самое настоящее сокровище. А после — черная безмерная пустота. Стоило младшему лишь на секунду прикрыть глаза, поддавшись этой всеобщей тоске, как его организм вновь решил сыграть злую шутку, позволяя ему оказаться в бесцветном мире. Он очнулся в объятиях злой колдуньи, крепко сжавшей чужое тело до хруста в ребрах. Ее черная мантия слегка развевалась под легким дуновением ветра, а черные вороны, преследовавшие ее всюду молча расхаживали вокруг. Луна закровоточила, пожирая сама себя, и небо наполнилось ядовитым алым. Отравленная ночь пугала милые души, и самому гостю вдруг стало страшно. Он несмело взглянул вперед, видя перед собой потухший огонек внутри Сокджина и опуская вниз глазки. — Почему ты мне соврала? — спросил Мин у ведьмы. — Я никогда не говорила тебе неправды, — она крепче сжала его в своих объятиях. — Я подарила тебе будущее. — Но ведь мы спасли Чимина, разве нет? — Верно. Однако разве это не такая же часть будущего? Не понимаешь? Осознание пришло не сразу же, однако, оказавшись внутри чужого сердца, бомбой взорвалось и выпустило тысячи ос на прогулку по чужим надеждам. Мин тут же попытался вырваться из чужой хватки, однако его никак не отпускали, сжимая в накидке из перьев и не позволяя коснуться чужой души. Все вокруг вдруг показалось вновь таким же страшным, каким было, когда мальчишка попал сюда впервые. Он хотел плакать и кричать, но его голос тут же прибили к земле, не позволяя больше дернуться. Язык окаменел, и на губах разрослась немота. — Тогда что за видение с поездом? Все ведь в порядке! Он доехал в целости и сохранности! — Кто знает, дитя. Колдунья вдруг исчезла, улетая огромной птицей в алое небо и распадаясь на множество черных капель. Оказавшийся на свободе юноша тут же подскочил к чужой душе, обнимая ее так крепко, как только мог, пытаясь своим дыханием вновь подарить ему жизнь, разгореться с небывалой силой и воспылать, однако все разрушалось, и в какой-то момент юный предатель понял, что держит в руках только пепел, поднимаясь на ноги и тут же ныряя в свой пруд около храма, чтобы хоть там найти спасение. Маленькие драконы все еще носились в нем, и встречного гостя лишь искусали, раня невесомое тело и шипя. Утонуть было бы проще, поэтому несмотря на собственную боль Юнги продолжал захлебываться, чтобы проснуться. Открыв глаза в мире реальном, он тут же встретился глазами с лицом Сокджина, так близко, что залился краской, даже не успев обдумать ситуацию. Оглянувшись по сторонам, он не увидел этого серого цвета и хрустальной печали, однако тут же схватил камень и кинул его в ворону с удивительными зелеными глазками. Она любовалась этим моментом с завистью и, получив удар по хвосту, тут же взмыла в небеса, выкрикивая какие-то ругательства. Старший тут же подорвался и положил свои руки на чужие плечи, пытаясь успокоить встревоженное сердце, однако Мин лишь смог оттолкнуть его, убегая в другую комнату и попутно опрокидывая чашку с остывшим чаем на землю. Разбившись, она томно простонала в предсмертном крике, а юноша, уже не глядя никуда, бежал в свою комнату, закрыв ее на ключ и спрятавшись под теплое одеяло своего отца. То мимолетное спокойствие было уничтожено, и остался только бессмысленный стук в дверь и чужие попытки поговорить. Только вот сам подросток уже не мог ответить. Он пытался сдержать собственный плач, хоть и знал, что не может заплакать. Ему просто было страшно до такой степени, что все тело содрогалось и пыталось вырваться из своей кожи. Так одиноко, как бывает только тогда, когда ты отчаянно хочешь кого-то спасти, но не можешь это сделать, и тебе остается лишь наблюдать за вечным движением стрелок на часах. — Юнги, пожалуйста, открой… Я не понимаю, что случилось, — сказал старший, послушно усаживаясь на пол. — Что бы там ни происходило, теперь мы вместе. И все вместе мы справимся! Даже если после мы расстанемся уже навсегда, обещаю, все будет хорошо! Мин не слушал его. Вернее слушал, даже не верил, снова и снова понимая, что он единственный, кто видит чужое будущее и никак не может его изменить.

***

Хосок был в таком странном состоянии, что идущие сзади школьники никак не могли уловить хоть одно из вырывающихся из его рта высказываний. Он говорил хаотичные вещи, а после бессмысленно оборачивался, словно ситуация с братом его сломала. Чимину не было оправдания, и он не собирался что-то говорить про собственную попытку самоубийства, как и не хотел рассказывать о том, что его к ней подтолкнуло, однако желание спасти брата было больше и тяжелее собственной гордости, поэтому он обнял его со спины и прошептал: — Прости меня. Только старший, обозленный на него до такой степени, что не смог сдержать ругательства, вырвался и просто ушел домой, хлопая дверью и запираясь в комнате. Конечно, здесь играла не только ярость, но и желание сиюминутно принять хоть что-то, способное утешить его растопленное сердце. Он понимал, как пугающе выглядит со стороны, идя по темным улочкам монстром и огрызаясь на каждое высказывание дорогого человека. Бабушка уже мирно спала в своей теплой постели, накрывшись одеялом времени, поэтому она не могла заметить этой упавшей камнем в их доме боли. Бывший заключенный не хотел разговаривать, так что на всякий случай даже отодвинул шкаф в своей комнате к двери, дабы точно убедиться: сюда никто не зайдет. У него был маленький запас на черный день, так что, стряхнув его на ложечку, он достал зажигалку и начал водить ей по железу до тех пор, пока кристаллы не расплавились. — Пожалуйста, давай поговорим… — прошептал стоящий у его окна Чимин. — Давай поговорим и все выясним, хорошо? Обещаю, я не буду больше так поступать! Хен, я обещаю! Юноша знал, что из-за темных штор никто и никогда не смог бы увидеть, чем он здесь занимается, поэтому сначала от этого гадкого сладкого голоса он хотел лишь больше влить в свои вены этой гадости. Секунда, мгновение — и слеза предательски покатилась вниз по его щеке, оголяя ту самую никем не тронутую горечь. Стерев эту каплю морскую со своего лица, Хосок резко откинул ложку в сторону и спрятал под столом зажигалку, укутываясь в плед и закрывая уставшие глаза. — Мы поговорим завтра, — ответил он брату и тут же закрыл уши, чтобы уснуть в мертвенной тишине. Как старший ребенок в семье и как единственный уже, считай, взрослый, он обязан был быть сильнее самого себя. Поэтому он вырвал из своей головы желание забыться и оказаться в раю, надеясь, что найдет эту самую эйфорию на земле чуть позже, когда из его рук уйдет эта усталость, а из головы — извечная боль. А сам подросток так и стоял около этого вырезанного квадратика, упиваясь одним только видом на темно-серые ткани перед собой. Чонгук стоял сзади и молча курил, глядя на то, как звезды тихонько связываются в созвездия. Чужой взгляд он заметил не сразу же, однако, поймав его всем своим телом, неловко отвернулся. — Почему домой не идешь? — спросил неудавшийся самоубийца. — Да просто так, — ответил он. — Волнуешься? — вдруг усмехнулся он, скрещивая руки за спиной и заглядывая в чужие глаза. — Ты и волнуешься? — Неправда, — закатил глаза младший. И вновь молчание. Сейчас они впервые могли поговорить как друзья, а не как враги, но пользоваться этой возможностью не хотелось. Хулиган продолжал убегать от чужой улыбки, вечно отворачиваясь и отталкивая старого знакомого в грудь всякий раз, когда тот оказывался слишком близко к сигарете в чужих устах. Маленькая губительная игра из детства. Бандит ощутил на себе всю тяжесть чужой печали, поэтому вдруг сказал, слегка смущаясь: — В общем, я знаю, что идиот. На самом деле, он хотел добавить еще достаточно много всего, ведь теперь, застряв во тьме чужих глаз, уже не мог оторваться. Подростку хотелось говорить о том, что он вел себя неправильно, что он был очень груб и что он всегда думал только о себе, поэтому страшное событие чуть и не произошло, чуть не свершилось нечто, что окончательно убило в нем человека. Теперь же казалось, что именно этот бессовестный прыжок в воронку грязной речки и стал отправной точкой для новой весны в чужой душе. Чонгук отбросил окурок в сторону и затушил его ногой, начиная идти куда-то в сторону полей и подзывая того, кого называл «шлюхой» за собой. Чимину нечего было терять, так что он пошел следом, все еще держа руки за спиной и окидывая взором это синее полотно над головой. Ветер вновь и вновь подхватывал лепестки и забирался тонкими пальцами под одежду, приподнимая ее и заставляя тело покрываться неприятными мурашками. — Куда мы идем? — спросил Пак, позволяя себе улыбнуться. — Да просто погуляем… Какая вообще разница, куда здесь идти? Всегда придешь в одно и то же место. — Не хочешь идти домой? Слышал, твой отец умер… — Умер, — немного резко кивнул он. Неловкость между ними расширялась с каждым шагом. Они шествовали по мокрой траве, отливавшейся фиолетовым в этом ночном спокойствии. Немые слова сами падали под ноги и резали ступни, не позволяя высказаться. Честно говоря, певец-неудачник не так уж и много думал о том, за кем шел, а скорее о той боли, которая подтолкнула его к такому неожиданному шагу. После того избиения он так и не смог найти себе места, покупая пиво в местном продуктовом и выпивая целую банку за раз там же. Было так тошно и так невыносимо, каждое оскорбление и каждый плевок лезвиями выпадали изо рта, и как же здесь не решиться на самое страшное? Чон неожиданно свернул к заброшенной железной дороге, спокойно шагая по рельсам и вглядываясь в синие сияющие камушки. Земля еще была сырой и мокрой, этот запах заполнял легкие и позволял вздохнуть полной грудью. А вот Чимину почему-то не дышалось, ведь теперь он должен был как-то двигаться дальше, снова ходить в эту школу и снова терпеть то, что с ним захотят сделать. Будучи безэмоциональной куколкой, он даже не мог противиться какому-то идиоту из соседнего города, и мысли об этом неприятно липли к глазам, заслоняя окружившую его красоту бельмом. — Извини, что смеялся над тобой. Мне не стоило называть тебя «шлюхой», — вдруг подал голос хулиган. — Мне просто не нравится это место. Лучше бы ездил куда-нибудь и там бы по субботам пел, например. — Никуда не берут, — пожал плечами он, выхватывая сигарету из чужого кармана и укладываясь прямо на рельсы. — Одно сплошное невезение. Подросток не сразу же заметил такой странной позы старого знакомого, поэтому ему пришлось пройти несколько метров обратно и лечь рядом, глядя на играющие с луной облака и слегка улыбаясь. Их мокрая одежда так и не сумела высохнуть, и они лежали на проросшей траве и давили грибы, не боясь ни мошкары и ни всяких улиток, вечно ползающих по железу и высыхающих на нем при свете дня. Старший выхватил из чужих рук зажигалку и поджег фитиль, вдыхая ядовитый дым и тут же кривясь от неприятного ощущения. — Не умеешь — не кури, — заметил бандит, вырывая сигарету из чужих губ. — Не умеешь быть крутым — не притворяйся, — вдруг сказал он. — А что мне еще остается? Мои идеальные братья и сестры учатся в элитной закрытой школе, потому что они родные дети отчима, а я какое-то отродье. Если об этом узнают, потом поймут, что я был в вашей компании, и тогда надо мной тоже станут издеваться. Называй меня трусом, если хочешь, но у меня нет другого выбора. — Я не осуждаю, — пожал плечами старший. — Только надо мной издеваются не из-за этого. А просто потому что однажды я не захотел пойти с остальными на праздник. Глупо, правда? Дети такие жестокие. — Прости… Они продолжали лежать на рельсах, и жаль только, что призрачный поезд не проедется по их шее, жаль, что огромный меч не упадет на их глотки, навеки отделив голову от туловища. Завтра вечером, после этого всеобщего разговора, они снова должны будут стать врагами друг для друга. В их распорядок дня обязательно должен был вновь войти удушающий укус реальности, в которой они оба давно уже не имели права называть себя даже «знакомыми». Однако все это сейчас казалось таким далеким и страшным, точно и не с ними случившимся. Больно было думать о том, что через пару дней они вновь встретятся в роли жертвы и палача и вновь будут ненавидеть все, что делает другой. Только вот Чонгук, давно уже влюбленный и неоднократно пытавшийся в себе это чувство уничтожить, теперь краснел и думал о собственной смерти — голова разрывалось от тишины. — Спасибо, что спас меня, — прошептал Пак. — Мне тебе отплатить нечем, сам понимаешь. — Тогда можно ли мне кое-что сделать? — Что именно? Чон придвинулся ближе и, перебарывая монстра внутри себя, попытался прикоснуться к чужим губам. На долю секунды у него это даже получилось, однако сам Чимин резко отвернулся, обнимая себя руками и молча теряя всякую уверенность в себе. Он не хотел этого, не хотел быть с кем-то близким, а уж тем более с тем, кто так бессовестно смотрел на все избиения. Младшему не нужно было объяснять много раз, поэтому он тоже отвернулся, мысленно представляя, как избивает самого себя за эту глупость. — Прости, если я тебя обидел, — прошептал Чимин. — Нет, это ты извини, я идиот. Ночь прошла в бессмысленном соединении фраз, никак не относящихся к тому, что лежало на потухших огоньках внутри подростков. Они боялись говорить о том, что их волновало, потому что боялись вновь почувствовать разрывающую изнутри боль. Поэтому все, о чем они говорили дальше, казалось таким глупым и дурацким, что само небо рассмеялось, краснея рассветами и посыпая несчастным принесенные ветром лепестки до тех пор, пока враги не разошлись в разные стороны, чувствуя безумную тяжесть от несостоявшегося скрытия ран.

***

Ким Намджун — неудачник и трус, не способное ни на что существо и предатель. Ким Намджуна нельзя жалеть, однако всегда можно порицать, и, вероятно, это будет самым правильным из того, что можно сделать в отношении человека, не сумевшего противостоять воле отца единожды в своей жизни. От студента не просили многого, от него не требовали невероятного, однако всякий раз ему самому хотелось так думать, хотелось быть лучше остальных, чтобы эти остальные ему завидовали. Быть объектом зависти проще, чем быть объектом насмешек, правда? Рожденная сотни лет назад печаль не могла покинуть его кости, и подростку казалось, что он родился со встроенной тенью, иногда последняя разгуливала всюду и поражала других осколками тьмы. Глупо было думать, что что-то может измениться, ведь никогда ничего не менялось. Вот и сейчас он сидел на станции, глядя на уходящие вдаль поезда и не решаясь сесть хотя бы в один из них. Он пришел на несколько часов раньше самого Сокджина, и видел, как тот отчаянно оглядывается, как вбегает, разрушая эту тонкую стену страха. А сам не смог сделать и шага. Отвратительно. Он чувствовал себя отвратительно, его крылья, навязанные тем мимолетным желанием стать свободным, сгнили и потекли по спине. Уже ближе к вечеру юноша наконец оторвался от скамейки и поплелся дальше по городу, стирая запястьем холодный пот со своего лица и тут же останавливаясь, увидев, что машина его отца уже томится в ожидании, подсвечивая реальность грязным светом фар. Мужчина крепко сжимал руль, яростно глядя на сына, прогулявшего свой экзамен и уже успевшего его вновь опозорить. Намджун видел все это, видел заплаканное лицо своей матери на заднем сидении и не хотел туда возвращаться ни при каких условиях. Или он себя оправдывал — кто знает. Во всяком случае, какими бы ни были его желания, он продолжал идти на эту каторгу, меняя собственное имя и оголяя свою крысиную сущность. Послушный мальчишка, решивший, что может сопротивляться. Из него должен был вырасти прекраснейший юрист, такой, какого обычно и представляют в фильмах: всегда в идеально выглаженном воротничке, знающим все статьи наизусть и выпивающим безбожно по вечерам в надежде забыться. Это было не то будущее, о котором он мечтал, поэтому уже у самой ручки он вдруг замер, вслушиваясь в слова диктора о скором отправлении поезда. Что-то в руках задрожало, зашевелилось, словно под пальцами вырос прекрасный сад. Взрослые терпеливо ожидали начала ссоры, однако студент, крикнул в полуоткрытое окно: «Я люблю вас!» А дальше — бегство до той самой заветной станции. Ничто не могло его больше остановить. Его ноги были подхвачены облаками, а крылья наконец смогли раскрыться, все еще изредка тлея и собирая себя по осколкам. Юноша бежал так быстро, как никогда в своей жизни, залетая в вагон и тут же прижимаясь к закрытой двери. Все вокруг вдруг оживилось, и студент оглянулся на этот красочный мир. Июльское солнышко обнимало его через окна, а поезд, начавший свое топорное движение, тут же запел сладкую колыбельную. Намджун видел, как его отец остановился на станции, ругаясь вслед и тут же кому-то перезванивая. Прижав к своему лицу руки, подростку так отчаянно захотелось улыбаться, и он уже никак не мог перестать это делать, глядя на то, как город становится совсем крошечным, а после и вовсе теряется в таком пестром алом закате. Могло ли быть нечто столь же удивительное? Золотая клетка наконец сломалась, выпуская птенца, и родители, вероятно, были злы, возможно, в этот момент они даже ненавидели собственного сына, однако последний знал, что не может больше притворяться и мечтать. Даже если он проиграет, даже если никто не примет его извинения, он уже победил сам себя. Усаживаясь на одиночное место и прижимая портфель к себе поближе, он выдохнул свои воспоминания и улыбнулся. В руках вновь возникло это странное чувство, когда сжимаешь в руках палочки, бьешь ими по мембране барабана и наслаждаешься этим звуком, подаренным самим дьяволом для жестокой правды. Подростку вновь захотелось играть и чувствовать, сердце, замерзшее пять лет назад, наконец растаяло, позволяя насладиться этим прекрасным чувством завершенности. После дождя всегда наступает это влажное одиночество, когда прыгаешь в лужи, точно дитя малое, прыгаешь и поешь себе самые сладкие песни, чтобы уснуть в своей квартире под самым мягким одеялом. Это было непередаваемое чувство, и мысленно юноша каждый раз представлял, как бежит вдоль этих пышных, наполненных цветами долин, иногда падая, но тут же поднимаясь и продолжая нестись за своей судьбой. Пальцы сами рисовали на запотевших окнах забавные узоры, запоминая их и улыбаясь в своем маленьком несчастье. Ему было страшно возвращаться, но он хотел этого больше всего. Ночь прошла в бессонном ожидании приезда. Ким с каким-то особым трепетом запоминал этот вкус сладкого чая и запах уже не самых свежих, но пряных булочек на витрине привокзальной площади. Луна скалилась, злобно шипела, разгоняя облака, а те трусливо жались к уголкам небосвода, иногда падая на землю мелким дождем. Поезд медленно тянулся к нужной станции, танцуя с рельсами и позволяя им самим вести себя в путь. Юноша оказался в своем родном городе только к утру, осторожно пропуская целое стадо коров, недовольно бьющих хвостами и вальяжно шагающих вдоль переезда. Рассвет малиновыми красками развалился на творожных равнинах вверху, покрытая росой трава отливалась бриллиантами. Все вокруг было так по-родному незнакомым, что хотелось плакать. Если бы сейчас он коснулся рукой неба, что бы то ему ответило? Если бы он смог взлететь и распластать свое тело в уродливую кровавую улыбку, поблагодарил бы его за это мир? Это то, о чем думал Намджун в первую очередь, и это его забавляло. Вероятно, именно из-за такого вот недопонимания он и казался всем странным. Сняв деньги на станции, студент направился гулять по еще безлюдным уснувшим улочкам, вдыхая чистый воздух полной грудью и кротко улыбаясь. Ноги сами принесли своего хозяина к одиноко текущей речке. Присев на собственный портфель, он снял ботинки и позволил себе окунуть ноги в эту теплую воду. Руки сложили бумажный кораблик и отправили его дальше по течению вместе с материалами для уже проваленного экзамена. Конечно, его родители обо всем договорятся, но кто же сможет договориться с мечтой самого подростка? Кто смог бы позволить ему спокойно прожить тихую жизнь рядом с любимым человеком? Ким надеялся, что это случится хотя бы однажды. Собравшись с мыслями, он вдруг вздрогнул, замечая, как какой-то мальчишка, избитый до черных синяков несется в одном только нижнем белье к воде и прыгает в нее, отмывая грязную голову. — Давай только быстрее! — послышался низкий голос сзади. — Хен следит за тобой. Страх пронзил все тело, и то перестало чувствовать и двигаться. То спокойствие мгновенно исчезло, оставляя после себя ужасающую рану внутри. Но теперь не было возможности просто взять и отступить, поэтому Намджун поднялся, стряхнув песок с брюк, и развернулся лицом к стоящему на пригорке Тэхену, наблюдавшему за младшим братом и вытиравшему кровь, невольно текущую из носа. Сначала младший не понял, что незнакомец направляется именно к нему, поэтому никак не реагировал, но после, когда знакомые черты прорезались на чужом лице, когда перед глазами предстала главная крыса той трагедии, бывший заключенный смог сделать лишь шаг назад, не желая разговаривать с кем-то, кто разрушил его свободу. — Чего ты пришел сюда, а? Думал, в Сеул умотал, — огрызнулся он. — Так и есть… Но приехал. И я хочу… — Мне все равно, что ты хочешь, ясно? Его можно было понять, поэтому предатель и не стал настаивать, просто кланяясь в знак извинения. В этот же момент в его спину прилетел комок мокрого песка. Мальчишка в порыве защитить любимого хена приготовил целую минную атаку, начиная кидаться в этого идиота и что-то выкрикивая снова и снова. А бывшие друзья так и замерли, не зная, как им разговаривать после пяти лет разлуки. Тэхен не ненавидел этого человека, но и не мог не быть на него зол, ведь теперь, когда он остался в одиночестве, когда он вытерпел все эти годы тюрьмы, у него не было ничего, только погибшая юность. И один из ее убийц стоял рядом. Оскалившись, и сам Тэхен вдруг наклонился к земле и выхватил столько песка, сколько мог, пачкая чужую белоснежную рубашку и толкая приехавшего в грудь до тех пор, пока тот не оказался в воде. Намджун и пискнуть не успел, как его повалили прямо в реку, начиная с болью и горечью в глазках смотреть на это живое и такое свободное тело. У этого человека было все, но он все равно решил сбежать, поддаваясь своим амбициям. И младший просто не мог простить ему этого, поэтому, взяв брата за руку, побежал обратно к городу, чтобы вновь встретиться со своим ночным кошмаром. Ведь тех, кто так отчаянно желал остаться один, никогда и никто не придет спасать.