Shiver

Холодная осень между бывшими друзьями среди жаркого июльского утра. Никто никуда больше не спешил, прогуливаясь молча по лесу и пытаясь отыскать то старое место, где раньше они часто играли друг с другом. Идти рядом вновь было так странно и страшно, точно в любой момент могли выскочить злые чудовища, намереваясь разорвать несчастные сердца в клочья. Ночью каждый из них попытался отыскать себя, однако не у всех это вышло окончательно, а главным потерпевшим по праву мог называться Пак Хосок, плетущийся позади всех и наблюдавший за чужими затылками каким-то удивительным отстраненным взглядом. Ничто его не касалось, ничто его не волновало, и юноша пытался заглянуть в самого себя, но находил лишь пепел. Болезненное осознание собственной ничтожности заставляло бывшего заключенного вновь и вновь украдкой смотреть на шрамы на своих запястьях. И каждый раз, когда его зрачки разрывали эти раны вновь, одна мысль начинала болезненно пульсировать в висках. Отчего-то старшему казалось, что именно он виноват в собственном стремлении умереть. Чимин был невозмутим, он шел справа рядом с Джином и о чем-то разговаривал, пытаясь не оглядываться назад. Только никому от этого бегства легче не становилось. Юнги и вовсе боялся открыть свой рот, храня уже ненужный обет молчания и пытаясь не думать о том, что каждый здесь может умереть. — Тухлая тусовка, — подытожил Чонгук, откидывая окурок в сторону. В целом, так все и было, поэтому остальные без слов кивнули, продолжая идти дальше. Чон, честно говоря, и сам был не в лучшем настроении, поэтому разговаривать особо не стремился. Подросток крутил в руках желтый платок, отчего-то думая о главаре своей банды и о том, как же ужасно он поет. Во многом таким мыслям поспособствовала скука, ведь ночью после этого неудачного поцелуя уснуть он так и не смог, начиная рыться по материалам беседы всех вовлеченных в банду — самая наивная и глупая из вещей, которую только могли создать. Если бы хоть одного из них поймали на запрещенной законом деятельности, вероятно, после оштрафовали бы всех. Однако смотреть на глупые картинки до подобных событий было забавно, а еще забавнее было смеяться с этой человеческой тупости, так что школьник особо не переживал. Сокджин же глупо улыбался, чувствуя себя виноватым и отчего-то размышляя, что он будет делать, если сейчас его, крысу столичную, приведут в какую-нибудь яму, сбросят туда и зароют до трупного запаха. Не то, чтобы он не доверял другим, однако все же «доверять» было бы трудно тем, кого сам же и предал несколько лет назад. Лес вокруг сгущался и становился чернее, мокрая земля под ботинками расползалась, а солнце так и норовило проникнуть в оголенные бледные части тела мальчишек, испепелив их до смерти. Чимин уже чувствовал, как его шея горит, не выдержав крайне высокой температуры. Припекало, от далекого городского асфальта и от железных печальных рельсов исходила эта пыльная истома, и все вокруг оборачивалось в одну эту дикую песню стрекоз, цикад и кузнечиков. — Мы так и будем молчать? — снова подал голос Чон, подбегая вперед и стараясь не сталкиваться взглядом с тем, кого попытался поцеловать. — Я понимаю, что это не та ситуация, я и сам ненавижу половину из вас, однако мы выглядим как сектанты, понимаете? Кто вам всем сказал напялить все черное? Остальные тут же опустили головы, разглядывая сначала себя, а после тех, кто находился рядом. От такого совпадения бывшие друзья рассмеялись, вновь возвращаясь в свои тюрьмы, но уже не с таким тяжелым камнем на душе. Только Юнги не смеялся, не зная теперь, как ему вернуть собственную улыбку. Он чувствовал себя настолько опустошенным, что, казалось, если бы он сейчас снял с себя все эти ткани и выбросил в канаву ботинки, ветер бы точно унес его куда-то далеко-далеко отсюда, на остров, где не будет ни сожаления, ни печали. Потому что быть с кем-то близким всегда больно. Неудавшийся самоубийца вдруг остановился, подзывая всех за собой и взбираясь на небольшой пригорок, тут же улыбаясь и съезжая с него к тому самому месту. Солнечная полянка с заброшенной некогда детской площадкой. Большие деревянные качели поросли мхом, оставленная рабочими заржавевшая горка надела цветочное платьице, и эта небольшая беседка наполнилась диким виноградом, обнявшим тоненькие колонны, словно те были вечно уходящими на работу родителями. Побежав туда на всей скорости, младший из Паков даже сделал небольшой реверанс, замечая этот давно позабытый мир вокруг себя. Солнце засияло с новой силой, и облака все расступились, точно звери дикие. Подростки самовольно шагнули в свои воспоминания не в силах сдержать эту боль внутри себя. — Эй, ты помнишь? — Чимин улыбнулся, подбегая к Джину. — Помнишь ту песню, что мы здесь сочинили? — Я… — он на секунду задумался, а после осторожно сжал чужие руки в своих, отвечая: — Помню! — Свалившиеся на голову бомбы в самый дождливый из дней, — напел младший. — Не смогут остановить мой вечный бег к тебе, — закончил айдол, кивая. Хосок ненавидел вспоминать все это, однако тоже не смог сдержаться, с какой-то особой надеждой вспоминая тот момент, когда эти двое прибежали с такой лирикой, рассказывая о ней и вечно друг друга перебивая. Это уже невозможно было вернуть. И каждый понимал это слишком ясно, чтобы радоваться слишком долго. Ким и сам неловко почесал затылок, оглядываясь на остальных и вдруг выпуская чужие пальцы из своей хватки, чтобы отвернуться и присесть на качели вдалеке от остальных. Чонгук тоже не хотел смотреть на это, развернулся спиной к бывшим друзьям и снова начал курить, щелкая по зажигалке и наблюдая за этой вспышкой пламени снова и снова. Хотелось собрать всех вместе и наконец начать этот безутешный, тихий диалог, сотканный из боли настоящего и утерянного счастья прошлого, однако отчего-то только Чимин оказался к нему готовым. Подросток стоял в самом центре, глядя на отвернувшихся знакомых, не решающихся вставить свое первое слово. И раз все были трусами, то первым начал именно он, тот, кто так и не сумел вчера себя убить. — Я хочу с вами снова познакомиться, — гордо заявил он. — Меня зовут Пак Чимин, и я неудачник. Такой неудачник, что про мою жизнь можно было бы написать несколько книжек. В детстве я мечтал стать музыкантом и был панком. А сейчас я просто ничтожество, над которым издеваются в школе, и я боюсь признаться в этом всем вокруг, хотя все очевидно, потому что я не хочу, чтобы другие за меня переживали. Вчера я попытался себя убить, потому что напился, мне было очень тяжело из-за отношений, которые я не начинал, но которые все равно начались из-за желаний одного ублюдка, из-за одиночества и постоянного давления со стороны моих сверстников. Пожалуйста, позаботьтесь обо мне, потому что я хочу жить. Он тут же резко поклонился, заставляя других повернуться к нему лицом после своей маленькой исповеди. Школьник не стал уклоняться от правды и действительно буквально вырвал эти слова из своего сердца, позволяя другим полюбоваться этим уродством. Он хотел без страха принять все свои недостатки, поэтому не видел смысла больше бояться. Хуже уже не могло стать. Все эти признания были болезненными для каждого, ведь юноши помнили стоящего перед ними веселым и раскрепощенным. Теперь же в центре площадки стоял замкнутый в себе ребенок, желавший любви и не знавший, откуда ее получить. Сложнее всего понять это было Хосоку, понимавшему в глубине души, что он не сможет защитить своего брата. — А я, — вдруг подорвался с места Сокджин, проглатывая ком в своем горле. — А я тупой и гадкий предатель. Я тоже хотел быть музыкантом, и мои родители пообещали, что сделают из меня его во что бы то ни стало. Мой отец является одним из инвесторов одной небольшой компании. У айдолов должно быть чистое и безвинное прошлое, поэтому, испугавшись, что я никогда им не стану, я убежал, как последний трус. И мне нет оправдания! Я мучился с этими мыслями все пять лет. А еще я ненавижу эту работу. Ненавижу выступать с этой группой, ненавижу каждого ее участника, включая себя, и ненавижу нашего главного продюсера, считающего, что музыка равнозначна бизнесу! Крыса не побоялась проорать последние слова, чтобы окончательно выпустить из себя весь тот накопленный и не высказанный нигде гнев. С плеч точно груз свалился, и так стало легко и воздушно. Он отпустил накрывшую его агонию и получил взамен понимающий взгляд Чимина и Чонгука, улыбаясь им и тут же кланяясь. В глубине души Ким прекрасно понимал, что эти их исповеди мало что смогут решить, однако все же это был их первый общий шажок к принятию будущего, и это было бесценно. Неласковое солнце разыгралось на веснушках подростков, тихий шелест деревьев окутал их в нежный саван, и еще не сошедшие с неба звездочки сыпались прямо в лужи. Юный артист низко склонил головы перед бывшими друзьями, а после почувствовал, что еще одна фраза так и вырывается из его уст. — А еще я должен признаться в том, что влюблен в Мин Юнги с самого детства, — сказал он, заливаясь краской. — Я не жду ответных чувств или что-то вроде этого, но я просто… Просто хочу рассказать об этом, чтобы знал. Последнюю часть своих слов он посвятил тому, о ком все это время даже боялся думать, глядя в его печальные глазки и находя там только этот обезумевший страх. Честно говоря, не было ничего больнее этого, однако Сокджин давно был готов к чему-то подобному, и как же вольготно было наконец отпустить все эти мысли в свободное плаванье. Конечно, признание в любви не может быть не эгоистичным, однако что же ему еще оставалось делать, если молчание оборачивалось ядовитой коброй и гналось за ним что было мочи? Сам объект влюбленности даже не обернулся, отворачиваясь и начиная нервно отрывать заусенцы на своих пальцах. Потому что он не верил, что кто-то может действительно испытывать к нему нечто подобное. Потому что он до дрожи в коленях боялся любить сам. — В общем, — вдруг начал Чонгук, чтобы разорвать повисшую тишину. — Я не знаю, что сказать о себе, если честно. Скажу только то, что… Ну, я был самым младшим из вас, так что сильно изменился. После того дня… Все как-то пошло не по плану, и мне было очень грустно. Сейчас я живу в семье, где мне нет места, и даже моя мать больше не хочет со мной разговаривать. Как вы знаете, существует определенный круг насилия, и раз я жертва в своей семье, то я решил стать палачом в школе. Так легче, ведь тебе не нужно никому доверять, просто ходить и бить других, отнимать у них деньги или еще что. Чувствую себя отстойно. Ему не было тяжело рассказывать все это, ведь о главном он действительно умолчал. Говорить о своем покойном отце и о собственной застоявшейся влюбленности было как-то глупо и пошло, поэтому эта исповедь так и осталась в прогнившем сердце томиться, словно в котле. Вероятно, это было неправильно, но школьник буквально не мог заставить себя выдавить хоть слово о том, что причиняло ему такую боль. Хотя не всем это и нужно было. Чимин поджал губы, как бы жалея бывшего друга и понимающе заглядывая ему в глазки. От этого контакта в душе рождалась буря, погибая с первым же ударом молнии и растворяясь среди осколков тьмы. Сокджин тоже не стал его осуждать за все это: каждый поломал свою судьбу. Во всяком случае, эти двое нашли в себе силы признаться, уставившись в ожидании на остальных и неловко переглядываясь. — Мне вам нечего сказать, — грубо выплюнул Хосок. — Даже мне? — спросил младший Пак. — Даже тебе. Мир, что остальные так отчаянно пытались выстроить, раскладывая на ступеньках собственную боль, в одночасье рухнул. Бывший заключенный, озлобленный на весь мир собственной судьбой, никак не мог отпустить свою ненависть. Почему другие думали, что им больно? Какое имели право они заявлять, что им тяжело и что они выросли со своими травмами и шрамами? Ведь тогда и их нужно было пожалеть, а жалеть-то хотелось только самого себя. Хотелось, чтобы вся эта орава собралась в кучку и стала зализывать раны самого наркомана, дабы воспеть его эго до небес. Глупо и так по-детски наивно, однако чего еще мог желать не знавший заботы и родительской ласки ребенок, запертый в теле выросшего и отсидевшего срок человека? Да, может быть, он и был ужасен, но сейчас все в нем кипело от ярости. Все мысли лопались в голове, а на языке так и крутились ругательства. Его ненависть не могла просто проиграть в этой битве. Спрыгнув с качелей, он вдруг повернулся к остальным и сказал: — Строите из себя черт пойми кого! Какие вы все бедные и несчастные, ай-яй-яй! — закричал он, сжимая кулаки. — Слушать противно! Ты, Сокджин, просто чертов лицемер. Я тебе не верю ни на грамм, понял? Богатенький мальчишка просто не может найти своей пятой точке места, вот и все! — Хосок толкнул старшего в грудь, делая решительный шаг вперед. — Думаешь, если поплачешься о тяжелой доле мажора, я, пять лет гниющий в камере, тебя сразу же прощу? — Слушай, ты ведешь себя сейчас, как кретин, — вставил свое слово Чонгук, становясь перед бывшим заключенным и злобно скалясь. — А ты ведешь себя, как ничтожество, — он тоже зарычал. — Думаешь, все такие тупые вокруг, да? Ты вор и преступник, это ты должен сидеть прямо сейчас. Ваша банда даже у нас там на зоне славилась своими грязными делами, все о вас знают. Но ты миленький, тебя там точно полюбят. — Хен, да успокойся! Этот ласковый сладкий голос тут же распалил внутри старшего желание закрыться в себе навсегда. Чимин обнял его со спины, пытаясь остановить, однако брат поддаваться не стал, откидывая родственника на землю и нанося первый удар. Школьник тоже был не из слабых, поэтому смог увернуться, однако вскоре на него буквально прыгнули, бессовестно избивая по голове и уже не видя перед собой ничего кроме пелены ненависти. В глубине души этот глупый наркоман прекрасно понимал, что прямо сейчас разбивает чужие надежды, что он позволяет себе вымещать злость на единственном родном человеке, однако он уже не мог успокоиться. — Думаешь, тебе так больно, что ты имел права бросаться в реку, ублюдок?! — кричал он, не слыша самого себя от жажды хоть как-то выплеснуть эмоции. — Думаешь, можешь вот так вот все бросать, потому что кто-то ударил?! Да я тебе сейчас- — Успокойся уже, — вновь сказал Чон. В следующее мгновение разбушевавшийся монстр почувствовал, как чужие руки отталкивают его от лежащего на земле брата, как на этих же руках расцветают бутоны кулаков и попадают ему по лицу, разбивая в кровь губы и оставляя после себя ссадины на щеках. Бессмысленная борьба за право называться главным неудачником и вызывать больше всего жалости к себе. Хосок никак не мог успокоиться, поэтому после, когда сил драться уже не осталось, просто начал кричать на остальных, подводя каждого к краю воспоминаний. Сокджин не стал вмешиваться в эту глупую драку, закрывая испуганного Юнги своими плечами и не позволяя тому видеть эти ничтожные попытки оправдать собственную боль. Чонгук выплюнул какое-то ругательство, тяжело выдыхая и делая шаг назад, а бывший заключенный вдруг посмотрел на всех и сказал: — Кажется, без меня будет лучше. Секунда — и наркоман сорвался с места, убегая в город через поля и не оглядываясь. Он такой ужасный, такой неправильный, что в милых признаниях никогда бы не нашел покоя. Ему нужно было что-то, чтобы расслабиться и отпустить свою боль, ведь он не мог просто разбиться в руках собственного брата и рассказать ему обо всем, что творилось в его душе. Он не мог снова начать эту дружбу, ведь именно из-за нее много лет назад он и оказался выплюнутым обществом на берег одиночества. Остановившись на распутье дорог, юноше предстояло выбрать: пойти домой или снова найти эйфорию в пыльном гараже. К сожалению, для него ответ был очевиден, так что, не раздумывая слишком долго, он монстром поплелся в элитный район, дрожащими руками пересчитывая купюры в своем кошельке. А Чимин так и стоял там, не смея пошевелиться и не зная, что ему делать. Потому что он хотел защитить своего драгоценного хена от всего, что того ранит, а в итоге, кажется, стал острым лезвием в его руках. Из этих мыслей его вывела только рука Сокджна, похлопавшая его по плечу. Чонгук присел над лужей и начал отмывать свои руки от крови, не желая извиняться за то, что вышел из себя. — А я Мин Юнги, — нерешительно прошептал житель храма, нервно щелкая пальцами. — И я самый бесполезный человек в этом мире.

***

Душный кабинет не позволял сосредоточиться, а разносящиеся всюду разговоры шепотом так и заставляли Чонгука злиться. Учитель нарочито медленно расхаживал туда-сюда, рассказывая не особо-то и заинтересованным детям про историю разделения некогда единой Кореи, скучающим будничным голосом объясняя причины, цели и то, как же прекрасно живется здесь и как ужасно там, ведь того требовал учебник. Отчего-то Чон думал, что где-то в Пхеньяне сейчас происходят примерно те же события, и примерно так же никто не слушает завывания старика. Подростку было настолько скучно, что он опустил голову на парту и попытался уснуть, вслушиваясь в разговор своего соседа с его девушкой. Их вечные диалоги точно когда-нибудь сведут юношу с ума. Здесь, в своем классе, он чувствовал себя так, будто бы был не в своей тарелке, ведь никто на самом деле здесь не знал его, никто и не хотел узнавать. С трудом дождавшись звонка, школьник без какого-либо зазрения совести собрал вещи в рюкзак и решил на остальные уроки не приходить, останавливаясь около студенческой стоянки скутеров и велосипедов, чтобы покурить и немного забыться. После того разговора с остальными он не решался выйти с ними на связь, как и не решился тогда никто из них остановить убегающего Юнги и узнать, отчего же сердце его кровоточит. Поэтому сейчас все отчего-то казалось каким-то фальшивым, наигранным, словно кто-то ему нарисовал этот скучный безветренный день и жаркое солнце над головой в обрамлении голубого сияния плитки вокруг него. — Эй, дело есть, — подбежал к подростку его одноклассник, поправляющий свою желтую повязку. — Старшой говорит, что у нас тут завелся какой-то тип неясный, надо бы обработать. Так как ты новенький, то пойдешь сам. — И что я должен буду сделать? — без интереса спросил он. — Ну там по ситуации, сам же понимаешь. Плату возьми за приход на нашу территорию, еще за что-нибудь. Ну ты же знаешь, кто тут за главного. Юноша фактически выдохнул свое недовольство, откидывая окурок и забираясь на скутер, выданный ему только утром как замена отца, что безумно раздражало, если честно. Знакомый быстро скрылся в школьных коридорах, принося напитки своей компании, а сам Чон отчего-то подумал, что все это какой-то сюр, его жизнь — такая глупая комедия. Другие считали его своим мальчишкой на побегушках, мать считала обиженным ребенком, а бывшие друзья боялись с ним разговаривать. А тот, в кого он был влюблен, и вовсе, как оказалось, уже состоит в отношениях, поэтому ничего и нигде ему не светило точно. Проглотив эти мысли, он поехал по улицам в поисках нового лица и заметил какой-то странный, слишком молодой для своей одежды силуэт около книжного магазина. Чонгук оставил свой недавний подарок около мясного на другой стороне улочки, а сам решительно двинулся к незнакомцу, хватая его за воротник рубашки сзади и уводя в темный переулок, чтобы другие любовные глазки не смогли их заметить. Хулиган действовал ловко, хоть и не так часто занимался подобным, увиливая от заданий и поддерживая статус члена банды только на словах. Сейчас он ощущал чужое тепло на себе, и ему было немного страшно причинять вред другому собственными руками. Достав небольшой ножик, он приставил его к чужой спине и сказал: — Ну и как тебя величать? Сюда нельзя просто так приехать, если ты не знал. — Не знал, — дрожащим трусливым голосом ответил он. — Я Ким Намджун, и я… — Кто? Мгновение — и старший оказался прижатым спиной к стенке. Чон даже открыл от удивления рот, делая шаг назад, но после вновь сжимая чужую шею и злобно скалясь. Вот такой встречи он не ожидал точно, да и не в тех условиях он сейчас был, чтобы встречать старых знакомых. Этот человек изменился так сильно, буквально возмужал, даже его манера речи стала совсем какой-то странной, будто бы заученной и наигранной, как и его излишне серьезный стиль одежды. Рядом с ним сам школьник выглядел, как мальчишка на базаре, ведь куда уж тут сравнивать форму и купленную на рынке толстовку черную, повязанную на пояс, с сеульским модным костюмом, верно? Конечно же, младший разозлился от такого еще больше, выплевывая: — И чего вы сюда оба приперлись, а? Ну ладно этот бездарь, а ты чего? Тоже захотел найти прощения, а? — Ну не у тебя мне его искать, — выдохнул он, успокаиваясь. — Отпусти уже. — Не добро тебе пожаловать. Старший шутки не оценил, непонимающе-раздраженно глядя на собеседника, а после замечая этот желтый платок на чужой руке. Он уже так много видел таких ребят, что становилось страшно, и какой-то задней мыслью он вдруг подумал, что это, возможно, и вовсе секта, адептом которой вот так вот бессовестно стал его бывший друг. Эта идея разгорелась внутри с такой небывалой силой, что Намджун резко схватил хулигана за плечи и сказал: — У тебя требуют денег? Ты попал в дурную компанию? — А? — он приподнял одну бровь. — Ты дурак совсем? Я… Ну вообще-то я как бы… Отчего-то слово «бандит» звучало сейчас так нелепо, что застряло в горле и лопнуло там же, стыдом разливаясь по организму. Чонгук так и не решился во всех красках описать свое новое звание, отводя взгляд и резко направляясь к своему скутеру так, чтобы догнать его не смогли точно. В сеульских ботиночках не по этим грязным дорожкам бегать, как говорится. Юноша уже даже запрыгнул на свой транспорт, однако Ким сел туда же, цепляясь за чужие плечи снова и говоря: — Нет, просто так ты не уйдешь. — Вот заноза, — выдохнул младший, разворачиваясь и оказываясь слишком близко к чужому лицу. — Отодвинься, эй! — Нет, — уперся он. — Как остальные? Где Джин сейчас? Я могу узнать хоть что-то? Ты в секте? — Нет! То есть… Слушай, давай все по порядку, а? Мы… Мы не общаемся друг с другом, в общем-то. Если хочешь попросить прощения у Хосока, то иди к их старому дому, они не переезжали. Тэхен тоже, если мне память не изменяет. А ко мне не цепляйся, ты мне и раньше не очень-то нравился. — Я заплачу, а ты отвезешь меня к храму для начала, идет? — Ты думаешь, что мне так нужны деньги? — возмутился он, но после вспомнил, что сигареты ему уже покупать не на что и замолчал, поворачивая ключ и заводя мотор. Свое движение они начали с общей ненависти, а закончили около закрытого на время переезда с разделенной на двоих горечью. Они не виделись целых пять лет, чтобы в итоге даже друг с другом не поздороваться, и мысль об этом удивительным образом выедала кости. Однако извиняться или говорить по душам ни один из них не собирался, так что просто-напросто продолжали эту бессмысленную борьбу с самим собой на изломе этой жажды стать меньшим, чем они были некогда. Так много всего, что Намджун хотел бы спросить, и так много того, чего никогда не решился бы озвучить — все уходило вместе с июльской обеденной дремой, заставляя город засыпать после плотного приема пищи где-то на крыльце, представляя неземной океан где-нибудь в другой реальности. Многие старики попрятались в свои норки, поедая еще не спелые арбузы и черешню, косточки выплевывая и читая над ними молитвы. Конечно, в такое время куда приятнее было бы спрятаться от палящего солнца и развалиться в сонном царстве, однако оставалось только слушать эти завывания пробегающей мимо электрички и думать о том, что ничего уже никогда не вернуть назад. — А зачем тебе к храму? — вдруг подал голос хулиган. — Хочу… Хочу кое-что спросить у Юнги. Если он ответит мне, думаю, тогда я и пойду покажусь остальным… Хотя бы Хосоку, наверное. — С этим бешеным вообще опасно общаться стало. Невольно Чонгук вспомнил о том бегстве в наркотический рай. Тогда Чимин остался с ними, однако после того, как он вернулся домой, так ни разу и не появился в школе, даже в клуб не приходил, как узнал сегодня сам подросток. Возможно, это было не его дело, но все же что-то не давало покоя. Ким об этом, разумеется, знать не мог, поэтому, вероятно, с такой легкостью и говорил про все эти вещи. Во всяком случае, так казалось младшему, ведь он не мог знать, какой груз несет в себе человек сзади. Не мог знать, что этот состоящий из невыплаканных слез камень убивал всякую смелость в чужом теле. — Надеюсь, еще не слишком поздно, — вдруг прошептал студент, глядя на удаляющийся силуэт поезда.

***

Игра в прятки всегда была самой любимой в жизни Тэхена, ведь мальчишке нравилась идея превратиться в невидимку. Только его в старой компании никогда и никто не мог найти, как бы отчаянно ни искал. Только этого некогда веселого ребенка не могли отыскать даже социальные службы, грозящиеся уже который год отнять у него все. В маленьком мире этого человека не осталось ничего кроме младшего брата и отца, каким ужасным он ни был. Эта хрупкая семья — его последнее пристанище перед последним прыжком в неизвестность. Однако сейчас игра в прятки казалась такой горькой, не хотелось о ней даже думать, а приходилось играть и скрываться, вновь превращаться в невидимку, чтобы родитель вновь не начал это мучение. Тюрьма сделала из Кима самого настоящего слабака, ведь именно она позволила ему узнать о том, что такое настоящая боль. Именно она сделала его окончательно сломленным и уничтоженным, и где ему теперь искать спасение? Он прижимал мальчика к себе, сидя в пыльной стопке и надеясь, что эта пьяная туша завалится спать, а не станет трогать своих сыновей вновь. Только вот подобное никоим образом не устраивало монстра, ему хотелось разрушать и громить, заполнять свой комплекс неполноценности чужими страданиями, чтобы в итоге взорваться где-то на величине неба и разбросать свои легкие и сердце в каждый самый темный уголок ада. Мужчина бродил по старенькому дому в поисках детей, всякий раз скидывая вещи и злобно ругаясь, выхаркивая свою ярость на тонкие стенки. Тэхен зажимал чужие ушки что было мочи и сам пытался не слушать. В какой-то момент юноша все же понял, что их обязательно найдут, а когда это произойдет, жалеть не станут никого, поэтому он прошептал брату на ушко: — Сиди тихонько и не выходи без моего разрешения, хорошо? Мальчик встревоженно кивнул, чувствуя, как внутри него разрастается ничем не объяснимая ненависть к собственному маленькому и хрупкому тельцу. Дождавшись, когда отец отойдет на улицу, бывший заключенный вылез из своего укрытия и поставил перед дверцей небольшую преграду в виде тумбочки, а сам выбежал на крыльцо и попытался закрыть дверь так, чтобы старший в семье наконец оставил детей в покое. Однако уже через пару секунд подросток почувствовал тяжелый удар в спину. — Вот ты где, мразь мелкая, — улыбнулся мужчина, отбрасывая сына к заросшему огороду и начиная бить его ногами по животу. Больно не было, было обидно. Кажется, Тэхен вообще уже перестал чувствовать боль. Кое-как увернувшись, он поднялся на ноги и, подняв лежащую рядом ветку, начал отгонять от себя родителя, выкидывая его за пределы калитки и закрывая ее на замок дрожащими пальцами. Мужчина никак не мог успокоиться, начиная перелазить через забор и царапая собственный живот. Кровь текла по железным прутьям, и этот искаженный гноем рот выдавливал из себя все новые и новые крики, заставляя ребенка вновь начать его жалеть. Резко вырвав из себя эту трусливую жалость, юноша вдруг сорвался с места, убегая в комнату и подхватывая на руки брата. Пока из отец не мог пошевелиться из-за боли, вызванной впившимися спицами в живот, его сыновья бессовестно убегали подальше отсюда, куда-нибудь, где смогут хоть на секунду отдохнуть. Подросток забрал все деньги из кошелька и, наспех всунув их в карман, побежал вдоль по улице, снова играя в прятки и скрываясь под стареньким мостом, куда этот монстр никогда не смог бы забраться самостоятельно. — Хен, что мы будем делать? Снова тут спать? — прошептал младший. — Я что-нибудь придумаю, обещаю, — улыбнулся он, оставляя нежный поцелуй на чужом лобике.