Shiver

Хосок знал, что поступает бессовестно по отношению к остальным, однако остановить самого себя попросту не мог. И после той ссоры, и сейчас, и, вероятно, завтра — всегда он будет искать убежище не в своих близких, а в мире, где ему никто не рад. Он отдал оставшиеся деньги за вход в гараж, чтобы присесть на пыльный диван и вколоть дрожащими руками свое ядовитое спасение, потребляя все слова поддержки от несуществующего и превращая их в свое личное наказание. Дилер уже и не думал о том, чтобы его прогонять, просто скидывая тощее тело на пол и засыпая с книжкой по психологии в руках. Из колонок доносились старые панковские мелодии, и зачем-то мужчина вечно им подпевал, хоть из английского знал от силы слов пять. Во всяком случае, это было весело, и так он развлекал сам себя, набирая товарищам сообщение и обговаривая все детали вымогательства. Ведь пришедший юноша не собирался никуда бежать, а у него в кармане торчал хоть и старенький, но все же телефон. Более того, всегда можно было отнять и что-то посерьезнее из его дома, так что такие вот летящие на свет мотыльки сгорали быстро и обрабатывались легче всех остальных. В глазах наркомана разгоралось счастье. Вся та тяжесть, свалившаяся на него разом, теперь походила на нечто столь же отдаленное, как проблемы внутри парламента для какого-нибудь старика, в своей жизни знающего только понятия «огород» и «телевизор». Такие аналогии смешили, правда, только хозяина этого места, а вот Хосока они не забавляли — его радовала только эта сломанная, перебитая ногами эйфория. Он был на троне, и каждый его жалел, целовал его избитые в кровь ножки и умолял его простить за все эти страдания. Такая глупая, но настоящая мечта не позволяла сосредоточиться. Когда он сбежал сразу же после той ссоры, ему виделся большой замок, где он, словно единственный правитель этого мира, разгуливал и сносил всем головы. А теперь вот, помиловав уже убитых, довольствовался этой иллюзорной заботой и фальшивой нежностью: у него не было иного выбора. Вернее, выбор-то был всегда, только всегда ведь легче сохранить молчание, верно? Вот и он молча шел по игле, мечтая уснуть в ушке и не проснуться. Только рай всегда заканчивается неоправданно быстро, словно кто-то обязательно должен был прервать тот единственный момент, когда бывший заключенный еще мог чувствовать себя настоящим. Его вытащил из этого сладкого сна плевок в лицо и целое ведро холодной воды. Открыв глаза в отвратительной реальности, Пак не сразу же понял, откуда вокруг него столько людей, однако после, когда это осознание наконец пришло к нему, он попытался на своих ватных ногах подняться и убежать. Целых пять членов банды выстроились в круг перед ним и о чем-то перешептывались, находя нечто веселое в чужом несчастье и возвращая беглеца на место за волосы. Один из парней не стал долго ждать и сразу же попытался объяснить причину их появления, однако слушать сейчас что-то исконно человеческое было невозможно, поэтому наркоман предпочел вновь забыться в своем собственном мире. Прикрыв покрасневшие от боли вежды, он тут же почувствовал, как из его карманов достают все содержимое. Руки сами перехватили чужие, до белизны сжимая запястья хулиганов. За такую дерзость он тут же получил ботинком по лицу, что заставило вжаться затылком в пол и беспомощно начать молить о помощи. — Вот придурок, — заметил дилер, все еще безучастно покачивая ногой на диване. — Реально ведь не соображает. — Ну тогда мы заставим его прийти в себя быстрее. — Да с этого идиота нечего взять, лучше уж наведаться прямо к нему и все, — мужчина странно усмехнулся. — Слышал, он только с бабкой своей живет. А их двоих заставить молчать будет легко, правда? Остальные попытались не реагировать на столь дерзкое заявление, ведь переходить черту человечности всегда страшно, верно? Никто отсюда не хотел попасть в тюрьму и лишиться возможности сидеть утром на отцовской кухне и кушать печенье с чаем, разговаривая со своими стариками обо всем на свете. Никто не хотел лишаться нормальной жизни из-за настоящего порыва стать бандитом. Все-таки избивать какого-то несчастного не равнозначно разбою. Поэтому некоторые даже на пару секунд выпали из собственной действительности, но после сразу же отмахнулись от такой мысли, начиная свою беспощадную пытку с тем, на кого обществу уже было наплевать. Самый агрессивный из них улыбнулся и наступил на чужие пальцы своими, начиная давить их что было мочи. Серенада чужого крика разбежалась на несколько метров вокруг, разрыдалась в танце со временем и спряталась в тяжелых мелодиях, непрерывно лившихся из колонок. Хосок наконец пришел в себя, и лучше бы он этого не делал, ведь в том иллюзорном мире ему не было так больно. Хруст пальцев заставил искривиться даже самого нападавшего, из-за чего он резко отпрянул и переставил ногу и чужую голень, нанося удары уже по ней. Пак резко развернулся и встал перед обидчиками на колени, умоляя их не трогать его больше, однако те были непреклонны, выталкивая бывшего заключенного на улицу и со всей силы швыряя его с лестницы, одновременно с этим делая ставки на то, как быстро он скатится. Ступеньки были очень низкими и располагались часто, поэтому не было никакой возможности свернуть шею, только пораниться. Удивительно, что такие оболтусы знали о таких тонкостях своей работы. Людей вокруг не было, ведь в разгар рабочего дня разве что школьники могли возвращаться домой, только те были прекрасно осведомлены о том, кто такие эти желтые платки и что они обозначают. Редкие компании таких вот подростков шагали мимо и иногда даже подшучивали над валяющимся на земле знакомым, лицо которого давно уже исказилось от рыданий. И этот глупый, лежа под пыльным покрывалом и чувствуя все новые и новые удары, думал: «Теперь ведь меня пожалеют? Теперь меня обнимут, правда? Теперь меня простят и будут любить так же, как и раньше, верно?» И от осознания невозможности всех его желаний текли слезы, вовсе не из-за обиды на этих людей и не из-за сожаления о том, что снова сорвался и оказался в этом гараже. Бандиты не прекращали измываться, объясняя это крайне просто: — Ты не уплатил нам налог, знаешь ли. Даже твой телефон кнопочный уже никто не примет, а больше у тебя в карманах ничего и нет. Раз потратил все бабки на эту дрянь, то должен нести за это ответственность. Кто нам отдаст твой долг, а? — Никто, я сирота, — заявил он. — И бездомный. — М-м, — улыбнулся дилер, все это время наблюдавший за перепалкой со стороны и выкуривавший самокрутку. — Интересно. Однако, очевидно, заинтересовался этим только сам мужчина, а вот остальные парни, услышав такое и будучи жителями города соседнего, просто сплюнули на неудачника все ругательства, которые только знали, и ушли, оставив Хосока догорать в собственной боли прямо на улице. Ведь всем все равно, верно? Подумают, что пьяный еще или обкуренный и пройдут мимо, разве что еще обматерят за непристойный вид — вот и вся помощь. Юноша тоже прекрасно это понимал, поэтому попытался подняться самостоятельно — руки выгнулись, ноги хрустнули, и сердце вдруг забилось в сотни раз быстрее, позволяя целому небу влиться в порванные легкие. Рухнув лицом на асфальт, искавший свой наркотический рай вновь оказался выброшенным в ад реальности, болезненной и удушающей. Пак попытался достать телефон дрожащей рукой, однако потерял сознание раньше, чем смог набрать номер брата. Жаль, что он не успел увидеть возвышающуюся тень над собой, как и не успел заблокировать свой мобильник, из-за чего подошедший дилер с легкостью увидел все те два контакта, хранившиеся в его записной книжке. Во всяком случае, этого было достаточно, чтобы убедиться, что у этого человека есть семья, и в ней он души не чает, раз даже через иллюзию белого порошка смог кое-как вспомнить об их безопасности. Конечно, глумиться над уже пострадавшим старший не стал, напротив, он решил совершить благородное дело, дабы впоследствии нанести сокрушительный удар без сожаления. Вызвав скорую, он кое-как дозвонился и до некого Чимина, рассказывая ему о том, что нашел избитое тело прямо под лестницей и как он безумно волнуется за благополучие этого несчастного. И ему верили, и слушали, и плакали вместе с ним, пока на губах рождалась грязная улыбка хищника. Какая же цена у этой маленькой лжи на фоне того грандиозного преступления, что он планировал после?

***

По правде говоря, Намджуну так неловко не было даже тогда, когда родители решили познакомить его с какой-то девушкой с намеком на дальнейшую свадьбу. Тогда юноше казалось, что он буквально сгорит от стыда, однако теперь, стоя перед дверьми храма, он думал только о том, что не может даже попросту пошевелиться. Все в нем задрожало, затряслось от страха снова быть узнанным, однако выбора не было. Он уже почти собрал свою силу в кулак в тот момент, когда Чонгук сам со всей дури ударил по двери и проорал чужое имя. Вообще-то Чон не очень-то хотел оставаться здесь надолго, все же в планах у него была встреча с главарем, приехавшим в город ради какого-то там «дела», как выразился сам старшой. А теперь школьник буквально застрял с этим неудачником, и ему нужно было хоть как-то ускорить этот процесс. После первого удара никто ему не открыл, поэтому хулиган уже собирался повторить сие действие, однако вдруг услышал звук калитки сзади, и оба бывших друга повернулись, встречаясь взглядом с встревоженным Тэхеном, держащим на руках брата и не решающимся посмотреть другим в глаза. Студент уже хотел сказать что-то, однако прибежавший не обратил на него внимания, начиная стучаться в дверь и буквально не обращая внимания на своих старых знакомых. Мальчик на его руках кашлял и плакал, на его бледном личике красный болезненный румянец смотрелся так вычурно и неправильно, что остальные просто замерли, дожидаясь, когда их впустят внутрь. Трусить и убегать сейчас было бы глупо, поэтому юный предатель Ким так и замер, отходя в сторону и проглатывая все свои извинения. По ту сторону стены послышались нерешительные шажки — и вскоре дверь отворилась, а за ней стоял облаченный в монашеские вещи своего отца Юнги, тут же опустивший глаза и выдохнувший весь свой страх перед людьми наружу. Остальные физически чувствовали, как Мину некомфортно находиться рядом, как того трясет от переизбытка общения, однако выбора не было: каждый здесь пришел за чем-то, что его волновало. Поднявшийся ветер вдруг завыл с новой силой, раскачивая деревья вдали и заставляя горных великанов закричать от старости. Солнце еще стояло высоко над головой, однако каждый почувствовал этот замогильный холод. Бывший заключенный не стал медлить и самостоятельно прошел в здание, умоляя дать его брату хоть немного еды и укрыть чем-нибудь. Сначала юный монах не мог и пошевелиться, дрожа перед высоким юношей и все время отступая назад, но после собрался с мыслями и убежал в их с отцом комнату, чтобы поскорее принести теплые вещи, одеяло и чашку риса. Осторожно отдавая все это в чужие руки, он почти почувствовал, как разбивается на маленькие осколки, касаясь чужих пальцев своими и насыщаясь чужой ненавистью к себе. У Тэхена не было времени что-то объяснять, он отошел в уголок и стал возиться с младшим, нежно улыбаясь ему и обещая, что после они сходят посмотреть на рыбок в пруду — все, что угодно, когда мальчику станет лучше. И тот слушал и улыбался, кивал своему хену и послушно глотал сытный рис, иногда кашляя. — В общем… — вдруг начал Намджун, делая шаг вперед и протягивая бывшему другу свою руку. — Привет? Мин тут же отскочил в сторону, прижимая к себе свои руки и тут же виновато отворачиваясь. Чонгук наблюдал за этими действиями с какой-то усмешкой, зачем-то вспоминая того веселого, но тихого подростка, коим некогда был сын монаха, вспоминал и не видел ничего похожего перед собой, разве что это лицо никак не изменилось с тех пор. Очевидно, иногда боль может перешить твою душу полностью, раз от того, кого Чон называл своим личным героем, не осталось никого. От подобных мыслей ветряной колокольчик над его головой зазвенел, оповещая о новой буре. Тучи неожиданно сгустились, словно желая погрузить этот маленький островок для потерянных в самое настоящее место казни. — Привет всем?.. — снова неловко сказал приехавший, оглядываясь по сторонам и понимая, что на него даже не обращают внимания. — А где Джин? — спросил хулиган, глядя на бывшего друга. — Сказал, что пойдет на кладбище… — прошептал он, закрывая молитвенный зал. — Чтобы принести цветы той девушке… О, эта усмешка с такой дикой ненавистью прорезала губы, что захотелось кричать. Оторвавшись от уснувшего брата, Тэхен поднялся на ноги и осмотрел каждого, заглядывая в глаза бывшим товарищам и желая выплюнуть так много яда, как еще никогда не выплевывал, но вместо этого только вновь засмеялся, заставляя остальных притихнуть и вжаться в свои ничтожные тела, точно замерзшие в ночи птенчики. Намджун не сразу же понял, отчего же между ними растянулась эта нить неприязни, однако решил взять себя в руки и подал голос: — Да что между вами происходит? — Заткнись, — огрызнулся бывший заключенный, мгновенно подходя к монаху и буквально прижимая его к стенке. — Ты приютил у себя предателя ради того, чтобы он пошел молиться за упокой? Самому от себя не смешно, а? Ты омерзителен. — Послушай, — снова начал студент, — почему ты так с ним?.. Он дал тебе… — Слушай, я пытаюсь игнорировать наличие тебя в этой комнате, чтобы не перерезать тебе глотку, поэтому замолчи. Потому что я прекрасно помню, как вы все убегали, когда меня забирала полиция. Я помню, как вы все сидели в домах и прятались, когда шел суд. Я все помню. — Мы виноваты, но и ты не можешь вечно злиться, — вздохнул Чон, закатывая глаза. — Почему мы должны тебя бояться и зачем ты притворяешься, будто бы в ярости, если на деле не злишься? Тебе ведь просто больно слышать о том прошлом, в котором каждый из нас отчасти виноват. Ты же знаешь, что нас подставили. Это была правда, однако разве мог Ким просто взять и отпустить все те чувства, что испытывал эти пять лет? Ему было страшно не за самого себя, ему во многом вообще было наплевать, что с ним случится, однако он был ответственным за свою семью, и эти пять лет они жили так плохо, как только можно было это себе представить. И пока Тэхен мотал срок за решеткой, его брат рос бок о бок с чудовищем, терпя каждодневные издевательства и со стороны собственного отца, и со стороны его собутыльников, ведь мужчине было наплевать, кто в его доме что делает. И поэтому юноша не мог простить своим бывшим друзьям то, что они просто его оставили. Единственный, на кого он не злился, был Чимин, однако сейчас этого мелкого и слишком доброго ребенка здесь не было, поэтому он имел полное право кричать и злиться, и какой-то там Чонгук, нацепивший на себя желтый платок так, словно тот делал его особенным, не имел права вмешиваться. Атмосфера в комнате накалилась до предела, и каждый чувствовал себя так паршиво, как только мог. Намджун пытался дышать этим раскаленным воздухом, но только обжигал собственные надежды найти прощения, а Юнги просто склонил голову перед чужой ненавистью к себе, в сердцах думая только о том, что и сам ненавидит себя с той же силой. — Ладно, у меня свои дела, — выхаркнул из себя бандит, фактически вылетая прочь из храма и нервно поджигая сигарету. — Прости меня, — дрожащим голосом прошептал Мин, становясь перед младшим на колени. — Умоляю, прости, что я тогда струсил. Если ты хочешь превратить мою жизнь в ад из-за этого, просто знай, что она уже такова. Тебе не нужно стараться. Понять сразу же, о чем он говорит, разъяренный юноша не смог, только лишь сжал кулак, надеясь ударить по этому лицу что было мочи, однако замирая на полпути, когда увидел, как по бледному личику катятся эти тяжелые слезы сожаления. Намджун тоже встал на колени, скрещивая руки в молитве и молча глядя в пол. И как теперь их ненавидеть? Как ненавидеть тех, кого ты так отчаянно понимаешь? Тэхен сделал шаг назад, не в силах сдержать чужую боль. Хрустальное море катилось вниз и разрушало своей силой пол, оставляя несчастных наедине с мощью этой бури за окном. И они тонули друг в друге до тех пор, пока бывший заключенный не расплакался, убегая подальше отсюда босиком по пыльному асфальту и проклиная бывших друзей всеми самыми страшными словами. В горле взорвались извинения.

***

— Нет, я не хочу, — шептал Чимин, пытаясь выбраться их чужой хватки. Ах, если бы ему только сказал кто-то, что нежеланные отношения могут быть сравнимы только с болотом, возможно, он бы и не ступил ногой на этот тонкий лед, отчего-то поверив в иллюзию безопасности. Сейчас же подростку оставалось только тонуть, попадая вновь все в тот же ритм и без толку рыдая в мольбе о помощи. Никто не придет его спасать, никто не протянет ветку снова, и юное сердце безмолвно утонет в чужой похоти. Тот, кому доверился лишь однажды, нависал над ним и позволял себе рукоблудничать, цеплялся пальцами за чужие ключицы и целовал оголенную грудь прямо в синяки, чтобы сделать больнее и вырвать из чужого горла все эти болезненные крики. Как бы ни пытался Пак сопротивляться, ему все еще было невыносимо одиноко, и в какой-то степени все это приводило его к этим безумным мыслям о том, что он хочет окончательно себя уничтожить. Инстинкт самосохранения отключался и выпускал этот синдром жертвы гулять по чужому сознанию. И хотелось ломаться, плакать, рвать себя на кусочки и винить во всем всех вокруг. Может, это свойственно всем, кому так и не объяснили, что каждый человек заслуживает счастья. Чимин и правда не понимал это, позволяя старшему целовать себя и забираться под ткань джинсов. Заметив этот затуманенный, наполненный одной лишь похотью взгляд, юноша попытался оттолкнуть от себя своего мучителя, попытался сползти с дивана и убежать отсюда куда-нибудь, где сможет упасть на землю и зарасти мхом, покрыться целой цветочной поляной и подарить миру еще одни легкие. Во всяком случае, такой была его маленькая мечта, и школьник, собирая свой разум по кусочкам, начал быстро застегивать пуговицы на своей рубашке, когда чужие руки притянули его поближе к телу чудища. Хронической скорбью налилось его уже не живое чувство стыда. — Да чего ты вечно ломаешься, а? — прошипел на ушко мучитель. — Я в этом деле мастер вообще-то, уже столько у меня было, ха-ха. Сечешь? — Мне даже разговаривать с тобой неприятно, — огрызнулся младший, вырываясь из чужой хватки со всех сил. Все это так напоминало болото, самое настоящее, такое липкое и гадкое. Этот юный бандит не имел ни совести, ни чести, ни даже простого понимания, что же такое свобода. Для него жизнь была такой же простой, какой бывает в осознании ее через вечное созидание. Не способный трудиться и построивший небольшую пирамиду на насилии, что он мог понять про все переживания того, кто сочинял стихи, заперевшись в своей комнате? Что этот монстр мог найти привлекательного в том, кто не мог смотреть в зеркало без лошадиной дозы смелости внутривенно? Такое глупое чудище. Чимин больше не хотел дарить ему ни слова. Подросток яростно выкрикнул: — Раз у тебя было так много партнеров, почему бы не найти нового? — Из вредности, — пожал плечами он, грубо прижимая подростка к стенке. — Хочешь закинуться? У меня есть… — Да пошел ты. Не выдержав, младший со всей силы впился в чужие руки, пихая этого неудавшегося кавалера в грудь и срываясь с места. Конечно, выбегать с работы таким образом было крайне неправильным, и его снова будут после ругать за все проступки, за все жалобы и подобные крики, однако продавать себя он ни за что не решился бы. Он уже продал собственный голос, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, однако, кажется, и этого было недостаточно, чтобы стать счастливым. Темный вечер округлился около выгоревшего в отражении моря солнца. Дороги наполнились запахом свежей травы и навоза, из-за чего пришлось закрывать покрытый веснушками нос. Скотоводы тащили за собой своих юных подружек, ругаясь на животных и не позволяя им выйти из стада, а те, размахивая хвостами, шагали вдоль улиц, с копыта на копыта переступали и устраивали самый настоящий показ мод, если бы, конечно, не их немного глуповатый взгляд, умело скрывающийся настоящими моделями за макияжем. От жары даже покрытые слизью и вечно недовольные жабы выползли из прудов, вальяжно оседая во влажных местах и перескакивая с одной мокрой коробки на другую. Не хотелось терять это мгновение, однако сейчас Пак мог только бежать, не замечая эту тихую красоту вокруг себя. За ним гнались верные псы этого нежеланного возлюбленного, поэтому Чимину оставалось только найти себе самое надежное укрытие в городе, где каждый друг друга знает. Взор пал на холодную гладь небольшого заросшего пруда. Откинув в кусты рюкзак, мальчишка без промедления спрятался среди камышей, чувствуя, как ногами топчет каких-то слизняков, кривясь и почти задыхаясь от лопнувших от его махинаций руками колосков. Хулиганы пробежали вдоль моста и, ругая подростка всеми словами, которые только знали, умчались прочь. — Ну и зрелище, — улыбнулся Чонгук, подходя к краю и отворачивая рукой растения, чтобы увидеть чужое лицо. — Отойди отсюда, заметят же, — возмутился старший, оглядываясь по сторонам. — Иначе я тебя опрокину. — Я просто пришел позлорадствовать. Долго церемониться беглец не стал, хватаясь за чужую ногу и позволяя этому крепкому телу с силой рухнуть прямо в омут. Хотелось смеяться, так сильно хотелось, что юноше пришлось прикрыть свой рот ладонями, видя это недовольное лицо и испорченную укладку. Даже интересно, с чего вдруг Чон решил, что заливать лаком свою челку — идея хорошая? Кажется, девяностые прошли мимо этого человека. На самом деле, Пак был даже немного благодарен, что встретил его именно сейчас, потому что только так он мог не думать о самом плохом, мог забыться в этой маленькой ненависти друг к другу и понять, что, может, и не все так печально и грустно, как это казалось там, под нелюбимым вожаком стаи. А вот сам бандит теперь не мог перестать краснеть, всячески пытаясь оправдать сам себя. Конечно, внешне подросток все еще был невозмутим и мужественен, словно нарисованный кем-то камень в учебнике по литературе. Смердящая канава заставляла глаза слезиться, однако находиться здесь, прятаться среди набухших камышей было забавно. Оставалось только надеяться, что какая-нибудь змея не решит проплыть мимо, ибо в таком случае город заполнится самым некрасивым мужским криком на свете. — У тебя пиявка на шее, — сказал старший с самым серьезным выражением, какое только мог скорчить. Все же вечер дождался этого писка. Чонгук начал отчаянно проверять все свое тело, пытаясь отмахнуться от подобных существ, однако после понимая, что это было вранье. Конечно, гордость уже вернуть было бы невозможно, поэтому, собрав как можно больше тины, он поместил этот урожай на чужую голову, тут же наклоняясь пониже, чтобы вернувшиеся к хозяину псы не смогли их заметить. Чимин тоже присел на корточки, фактически утопая в грязной воде и тяжело выдыхая собственный страх. Больше всего на свете он хотел бы сейчас лежать где-нибудь в теплом месте и никогда не вспоминать об этом человеке. А закат тем временем сменился отравленными сумерками, позволяя маленьким окошкам чужих домов засиять с новой силой. Среди этой вереницы двое юношей сразу же потерялись, стали такими же маленькими и ненужными, как и их собственные страхи. Дождавшись, когда силуэты с желтыми платками наконец скроются, старший развернулся и, обходя бывшего друга, пошел напролом в другую сторону, не боясь попасть в рассадник змей, однако проваливаясь в какую-то яму почти по грудь и тихо ругаясь про себя. Чон смотрел на эту смелость с неким восхищением, но после понял, что ему не стоит даже думать об этом, поэтому каким-то чудом он смог прогнать навязчивый румянец со своих щек и сначала хотел выползти на берег, но после, выдохнув собственную гордость прочь из легких, поплелся следом за неудавшимся певцом, зачем-то говоря: — Как твой брат? Ну… Раз он попал в больницу, то тебе тяжело, наверное… — Был сегодня в больнице. Он говорит, что подрался, но я в любом случае выясню правду, завтра же пойду к тому, кто вызвал скорую и расспрошу обо всем. Я верю, что хен будет в порядке, ведь я никогда не брошу его снова, — спокойно ответил Пак, выползая на сушу и снимая промокшие насквозь сандалии. — Я просто… — он почесал затылок. — Ну насчет того случая на рельсах… В общем, я хотел сказать, что это было несерьезно, я хотел пошутить, хорошо? — Ты мне предлагаешь согласиться на эту ложь или что? — усмехнулся он. — Ну что-то вроде того. Чимин лишь улыбнулся, глядя на эти бессовестные попытки оправдаться, но после отворачиваясь и начиная шагать к своему холодному дому. На самом деле, ему не так уж и сильно хотелось быть одному, ведь одиночество — маленький пруд с сотней утонувших воспоминаний, и не хотелось вновь позволять ему разлиться за пределы организма, проплакав целую ночь к ряду. Конечно, водиться с тем, кто выбрал для себя путь бандита хотелось еще меньше, однако подросток вдруг остановился, разворачиваясь на пятках и срывая платок с чужого плеча, комкая его в своих руках и выбрасывая в мусорную урну. Конечно, хулиган сначала хотел возмутиться, однако тут же перехватил свои ругательства и проглотил их, не успев сказать и слова, на что Пак сказал: — А теперь, раз уж тебе некуда идти, а мне как-то скучно, ты можешь зайти ко мне. — Слушай, ты, кажется, немного забываешься, — скрестил руки на груди Чон. — Я не хочу восстанавливать с тобой дружбу. И я не хочу снова… — Ну тогда и не иди за мной и сиди в квартире, где тебя никто не ждет, я же не запрещаю. Больше ничего не говоря, старший вновь начал свой путь через почерневшее пространство, бесстрашно шагая в саму пустоту песчаных тропинок. Вдалеке еще журчал и напевал колыбельную город, а поля вокруг танцевали вместе с ветром, игриво качаясь изумрудными травами то влево, то вправо. Музыка мира заполняла уши и не позволяла какой-то гордыне разорвать на части все, что было отстроено потом, кровью и слезами. Чонгук еще пару минут неподвижно стоял среди этих холмов, смотря на дрожащую черемуху и лишь после, когда этот драгоценный силуэт отдалился на достаточно большое расстояние, сорвался с места и со всех ног побежал к нему, чтобы больше не было ни этого одиночества, ни глупых игр со своей агрессией и ненавистью. Конечно, думать о том, что они идут в пыльный дом не как заклятые враги и не как жертва и палач, а как те, кого хотя бы можно назвать знакомыми, было так безумно, словно кто-то схватил их судьбу в свои тонкие руки и бессовестно сплел в одну тонкую струнку, до предела ее натянув и позволив подросткам самим выбирать ноты. Так себе представлял это нагнавший неудавшегося самоубийцу хулиган, не решаясь посмотреть в чужую сторону. А вот сам виновник сие мыслей спокойно улыбался, вслушиваясь в тихую мелодию ночи и нашептывая: — Как думаешь, мы сможем стать счастливыми? — Я хотел бы в это верить. Оголенное чувство тоски вдруг вырвалось из сердца, открыло клетку голоса, и позволило ему литься вдоль этих холмиков, попадая на каждый лепесток и оставляя на губах Чонгука этот немой поцелуй свободы. Они не соприкасались физически, но от песни старшего, что так нагло ворвалась в омут тишины, хотелось взлететь высоко-высоко в небо, обнимаясь и думая только о самом хорошем. Подростки тянули за собой печали, однако каждый кутался в это кроткое тепло и наслаждался им, как только мог. — Когда я найду ответы на все свои вопросы, — напевал Чимин, — сможешь ли ты удержать мое бездыханное тело? Кажется, когда я найду решения ко всем своим проблемам… — Тогда я больше не смогу смотреть в твои глаза, — закончил Чонгук, вспоминая эти слова и улыбаясь еще сильнее. — Ведь я пойму, что в своей погоне за мечтой я потерял тебя. Если бы кто-то решился написать историю об этой прогулке вдоль леса, если бы кто-то увидел этот спрятанный на ладошке мир, вероятно, он смог бы услышать, как плачет гибискус, роняя свою хрустальную силу прямо в руки бывшим друзьям. И если бы кому-то хватило смелости прочесть между строк эти невысказанные чувства каждого, возможно, солнце бы окончательно разбилось, позволяя пространству сломаться, а времени остановиться. И тогда все немые поцелуи превратились в настоящие, полные июльского жара и апрельской скромности.