Shiver

Нужно было быть сильным, но первое же, что сделал Юнги, оказавшись по ту сторону мира, — заорал во все горло, пытаясь перекричать собственную боль внутри. Он чувствовал, что его тело еще обнимают милые руки, даже чувствовал, как кто-то нежно гладит его по голове, но слезы сами катились по щекам. Здесь никто не мог его увидеть, ведь все эти огоньки в чужих душах бегали сквозь него, не замечая это позорное рыдание. А колдунья, важно рассевшаяся на ветке дерева, крутила в руках детский зубик и смеялась, превращая свои ободранные куски ткани в черных бабочек и позволяя им лететь над гладью черной реки, скрывшей в себе уже не один секрет. Юноша кричал до тех пор, пока у него не пропал голос, а после поднялся на ноги и осмотрелся: все тот же лес впереди и сзади, все то же несущее печаль русло и сломанный мост, уже не дышавший после стольких смертельных ранений. Эти рельсы пульсировали в бесцветном мире синими венами, а кожей для него стал этот тянущийся под ногами дым. И мальчишка вдруг начал сам себя бить, душить — все, что только могло бы разбудить его. — Да не спеши ты так, останься здесь. Хочешь, я сделаю так, чтобы ты остался со мной навсегда? — пролепетала незнакомка. — Пожалуйста, — он рухнул на колени, — умоляю, отправь меня обратно! — В тот мир, что ты так ненавидишь? — она засмеялась. — В мир, откуда ты так хотел сбежать? Где ты боишься и слово сказать самым близким? Туда ты хочешь? Конечно, было бы сложно не понять, к чему она клонит, но сейчас подросток мог только бить челом о землю и просить о помощи у той, которая клялась забрать его душу. Он не мог больше думать только о себе, ведь на кону стояла жизнь его драгоценного родителя, поэтому, когда кровавое солнце рухнуло в это болото, а ведьма, воспользовавшись этим моментом, слетела с дерева и укрыла от ледяного дождя своего юного друга, она прижала его к себе так, как кто-то сейчас прижимал его настоящее тело. И женщина отчего-то наполнилась завистью, лицо ее покраснело, глаза налились алым и заблестели во тьме. Даже лес вокруг них все пытался разрушиться, пожирая себя белыми детскими тенями. Монах почувствовал, как длинные холодные пальцы стирают слезу со щеки. Колдунья вдруг усмехнулась, видя это удивленное выражение лица младшего, а после и вовсе наклонилась, чтобы оставить свой ледяной поцелуй на чужом лбу, позволяя тем самым всему этому кошмару застыть. Они оказались в разбитой действительности, где не было ничего, кроме каких-то очертаний и безутешного снежного. Расколотая мечта оказалась началом, и трещина в груди самого мальчишки позволила его разноцветным чувствам разлиться вокруг, заполняя отчаянным желанием спасти других эти осколки. И так он открыл свои глаза в мире настоящем, где его несли на своих руках подальше от места новой трагедии. Задрав голову, он увидел Сокджина, бегущего со всех ног от места взрыва вместе с остальными пострадавшими. Если бы поезд не остановился, вагон действительно сошел бы с рельс и рухнул прямо в глубокую реку, убивая всех пассажиров. От этой мысли в сердце черви и сами закричали, пытаясь скрыться от этой правды. Ободранные колени и руки уже и вовсе не болели, однако Мин никак не мог перестать плакать, не мог себя успокоить, тут же отталкиваясь от чужой груди и вновь падая на пульсирующие рельсы. Старший со страхом посмотрел на него, пытаясь поднять и увести за собой, но вместо этого они оба замерли, чувствуя, как остальные толкают их в сторону. — Ты видел моего отца? — спросил монах, вытирая свои щеки. — Ответь мне. — Да, — соврал Ким, — он уже убежал. — Нет, тогда он бежал бы рядом… Я вернусь туда. — С ума сошел?! — закричал певец, с силой хватая чужое плечо и пытаясь заставить этого дурака пойти с собой. — Там опасно, мы не можем вернуться, пойми. — Я не прошу тебя идти за собой. Вырвавшись из чужой хватки, он сорвался с места и со всех сил побежал обратно, пытаясь разогнать дым израненными руками. Бывшие пассажиры продолжали кричать, и крики эти заползали в уши, оглушая несчастного. В какой-то момент он почувствовал, как его снова пытаются остановить. Сокджин отчаянно держал бывшего друга за пиджак и не позволял идти дальше, и Юнги разозлился, срывая с себя этот элемент одежды и продвигаясь все ближе и ближе к мосту. Среди дыма виделся рухнувший поезд, сгорающий изнутри, провода тоже горели, падая на землю и будто бы стремясь его убить. Юнги был таким жалким и отвратительным. Сейчас он мечтал, чтобы его жизнь хотя бы для этого была нужна, он хотел придать смысл своему существованию и спасти хоть кого-нибудь, кого-то, кроме себя, однако в какой-то момент дрожь стала такой сильной, что он остановился, не зная, куда ему двигаться дальше. Здесь уже никого не было, только вдалеке слышались сирены спешащей помощи. Старший бежал следом, умоляя остановиться, но было поздно. Спираль ужаса должна была закончиться, оголив уродливый вопль. — Папа? Папа! — кричал подросток, делая неуверенные шаги к первому вагону. — Пожалуйста, уйди оттуда! — вновь заорал Ким. И Мин уже готов был развернуться, чтобы посмотреть ему в глаза, когда раздался новый взрыв где-то в середине поезда, заставляя осколки разлететься во все стороны. Эта волна откинула подростков в сторону, однако айдол просто не мог сдаться именно сейчас. Взяв себя в руки и сжав кулаки, он начал судорожно искать бывшего друга среди этого черного дыма. Секунда — и он почувствовал, как что-то тянет его за футболку. Мгновение — и вороний крик раздался над головой. Взглянув вверх, юный артист увидел величавую старую птицу над собой, ее когти плотно сжимали ткань его одежды и пытались увести отсюда. Вот только сил идти уже не было, и он полз туда, куда его вели, стискивая зубы и пытаясь не замечать, как его организм постепенно слабеет от удушающего запаха дыма. Дотянувшись рукой до чужого тела, в свете горящего мира вокруг Сокджин кое-как смог разглядеть это окровавленное личико и тут же взял его в свои ладони, пытаясь сдержать собственный вопль. Не прошло и минуты, как их подняли приехавшие спасатели, унося на носилках безвольные души и пытаясь убедить оставшегося в сознании старшего, что все обязательно будет хорошо. Вот только верилось в это с трудом. Время останавливалось и замирало, и сон казался таким райским наслаждением, что хотелось напиться им до хрипа в собственном голосе. Над машинами пожарных собралась целая стая ворон, непривычно смелых и шумных, словно они и сами оплакивали потерю всех красок. Дым украдкой тащился все дальше в город, и яркое солнце лишь распаляло этот огонь, заставляло гореть и этот мрачный лес, а деревья, сокрушенных этим безмолвием, падать прямо в реку и в ней же умирать. Так страшно никому еще не было, и никогда бы не стало так снова, если бы жители города, услышавшие о случившемся, тут же не понеслись к станции, принося свои ведра с водой и позволяя несчастным пассажирам напиться и спрятаться в тени. Вот только нельзя было выпить небо, нельзя было укутаться в облака. Все эти цвета сейчас смешивались в одно, и в сердце Кима рождалось совсем маленькое, почти невесомое отчаяние. А Юнги уже ничего не слышал и ни о чем не помнил. Он не был в мире духов и не гулял там, а лишь сидел среди своего разбитого сознания, видя одну только тьму перед собой. Его боль была похожа на океан, и юноша стремительно уносился на самое дно, пытаясь открыть собственные, заплывшие кровью глаза. Этот сон казался таким пугающим, но тело дрожало и отказывалось открыть ему дверцу в гости к колдунье, как и не позволяло просто взять и пробудиться от этого кошмара. Сплошная, наполненная серной кислотой бездна с одним единственным желанием внутри себя — уничтожить. Подростков увезли в больницу, раскидывая по палатам рядом с остальными пострадавшими, и в этот момент все еще не потерявший сознание Сокджин вдруг почувствовал непонятное жжение внутри себя. Попытавшись подняться и чувствуя какой-то странный прилив сил в своем теле, он, опираясь на стену, поплелся на ватных ногах на этот знакомый вороний крик. Врачи пытались его остановить, но Ким упорно шел дальше, кусая от боли щеки изнутри. С момента последнего взрыва уже прошел час, а им все еще не сообщили даже причин, хотя не стоило ожидать ничего хорошего, если учесть, что госпиталь был окружен полицейскими машинами. — Все как в тот день, — про себя прошептал юноша, выдыхая свою боль и вновь следуя за этим криком. Вот только его путешествие было абсолютно бессмысленным. От слабости он рухнул на колени, чувствуя, как дрожит под ним пол, и оборачиваясь назад. В мире, где не было ни красок, ни тепла, его вдруг крепко-крепко обняли, нежно поглаживая по больной спине и позволяя разбиться в своих руках. Такой знакомый мужской голос, такая родная манера общения. Монах Мин держал его так крепко, как только мог, позволяя своим глазам увидеть чужую печаль и принять ее в собственное сердце. — Я так давно вас не видел, — вдруг улыбнулся младший. — Я… То, что я сказал вам перед побегом в Сеул… — Все в порядке, — улыбнулся он, приглаживая чужие волосы. — Мой сын был там?.. Мне сказали, что он был тем, кто остановил поезд… Но я не могу найти его нигде… Глупый мальчишка, почему он снова решил всех спасти?.. У них двоих не было слов, чтобы описать эту боль. У них не было сил, чтобы бояться друг друга. Врачи носились туда-сюда, будто бы и не замечая этих двоих и только изредка ругаясь. Просидев в одиночестве еще пару минут, отец Юнги попытался спрятать собственное беспокойство за улыбкой, чтобы не расстраивать остальных еще больше. Он приехал намного раньше, чем все это случилось, еще ранним утром, но решил пройтись по лесу, чтобы сделать подаяние всем забытым богам, а после и вовсе продолжил свой путь на рынок, покупая множество фруктов для гостей. Его тело вмещало в себя столько доброты, что они не вмещались в границах кожи и костей, и все выползало наружу, заставляя всех наполняться светом. Вот только сейчас мужчине так отчаянно хотелось плакать, и он молился за здоровье всех пострадавших, отчаянно надеясь, что его ребенок не будет одним из погибших. В этот же момент мимо них пронеслись врачи, тянущие за собой носилки с виновником всех этих переживаний. Старший подскочил и, оставляя Сокджина в одиночестве, убежал следом, пытаясь хоть что-то выяснить, но уже замечая краем глаза, куда врезались осколки. Медсестра грубо отпихнула монаха, однако тот и шага больше сделать не смог. Если бы сейчас на него никто не смотрел, вероятно, он бы тоже упал на колени и разрыдался в голос, понимая, что никто бы не смог его видеть. И доктор, осматривающий подростка, тоже это понимал. Он осторожно вытаскивал стекла, кривясь и думая только о возрасте своего пациента. Ведь лишиться зрения в свои-то двадцать — наказание, которое и врагу пожелать было бы страшно. Но никто уже не строил надежд. Ведь глаза были полностью уничтожены, как и все, что держало этого мальчишку внутри своего тела. Было бы проще сейчас убежать от него подальше, чтобы не брать на себя ответственность перед ребенком, когда тот не сможет вновь посмотреть на мир и увидеть цвета. Ворона с криком билась в окно, и вечер уже догорал где-то вдали. Постепенно город заполнялся журналистами, отчего каждый зевака решил сунуть свой нос в эту трагедию и разорвать тонкий саван какой-то там критикой. Поэтому выходить из больницы не хотелось никому, но и оставаться здесь — все равно, что добровольно запирать себя в гробу. Монах все еще сохранял на лице улыбку, пытаясь быть сильным рядом с чужим ребенком, но внутри у него воспалилась вера, раздавливая надежды в прах. Может, это им за доброту такое наказание? Он не имел права так думать, но какой отец не стал бы винить судьбу в такой драме? Какой родитель не захотел бы наслать проклятие на того, кто посмел причинить так много боли его сыну? Вскоре всех, кто мог передвигаться, отправили в зал ожидания следить за новостями, поэтому и эти двое оказались там. Сокджин сжимал чужую руку, вслушиваясь в какое-то беглое объяснение и не веря ни единому слову. Там, на экране маленького телевизора, говорили о несчастном случае, однако он своими же глазами видел, как какого-то мужчину уводили в наручниках, видел, как полицейские силой сдирали с него желтую повязку и, схватив его за волосы, орали что-то в ухо в четком желании отомстить каждому причастному. Но юноша не мог сейчас думать об этом, ведь все мысли путались, катались по полу сознания и сворачивались в уродливые узоры на сердце. — Не переживай, мой хороший, — улыбнулся старший, тяжело вздыхая. — Знаешь, я сохранил в секрете то, что ты сказал перед тем, как уехать. Я не говорил сыну об этом, как ты и просил. — Спасибо вам… — ответил Ким, крепче сжимая чужую руку. — Я… Я пытался остановить его, но он все равно продолжал бежать вперед. Мне хотелось бы закрыть его своим телом, но я не успел… Простите меня, умоляю вас… — Ты не обязан был жертвовать собой ради него. Никто из нашей семьи не держит на тебя зла. «А стоило бы», — пронеслось в голове айдола, но озвучить он это так и не решился, укладываясь на чужое плечо и позволяя себе наконец уснуть. Он не знал, что будет дальше и в будущее смотреть не хотел, но тоже зачем-то помолился всем, кому только можно, в надежде на счастливый исход этой нескончаемой трагедии. И он прошептал в сердцах: «Что бы ни случилось, как бы больно мне ни было, как бы страшно ни было тебе, Юнги, я больше никогда тебя не брошу, обещаю».

***

Чон Чонгук — трус, так ведь? Так зачем ему все это? Зачем он застыл перед дверьми гаража, зачем он дрожит и почему он так волнуется? Разве не лучше бы было сейчас красть кошельки или слушать музыку где-то в подъезде? Избавиться от этих мыслей было очень трудно, и они вечным криком застыли в его глазах, однако пальцы сами давили на замок, сами выдавливали правду и пытались хоть как-то достучаться до обитателя этой лачуги. Громкая музыка и эта фальшивая игра на гитаре заставляли нервничать, и юноша уже начал буквально избивать несчастную дверь, краем глаза замечая несущегося по склону Намджуна и тут же переводя взгляд на чужую грудь. Задрав голову вверх, он столкнулся с холодным, но все же немного заинтересованным взглядом мужчины, мило улыбавшимся и старавшимся выглядеть, казалось, самым приятным человеком в этом мире. Вот только никакого тепла со стороны гостя он не чувствовал, поэтому пожал плечами и тут же в достаточно грубой форме спросил: — Чего надо, малыш? Наркотики? — Мне вообще-то восемнадцать, — закатил глаза подросток, показывая болтающийся на руке платок. — Может, есть работа какая? А то я так скоро потеряю свою должность, а хочется как-то проявить себя. — А, так ты за этим пришел! Ну тогда проходи. Почему-то бывший гитарист был абсолютно уверен, что Чимина спрятали где-то здесь, поэтому он сразу же осмотрелся по сторонам и попытался зацепиться хоть за что-то подозрительное, однако, ничего подобного не обнаружив, присел на диван и покорно принял напиток из рук старшего, выслушивая эти разговоры про космос и еще про что-то, что сейчас никак не волновало разбуженный волнением разум. Сердце червило и давилось под напором этой нескончаемой любезности, однако хулиган язвить по этому поводу не стал, вновь переспрашивая насчет работы и вдруг получая этот страшный ответ: — Дом семьи ограбишь? Там только старуха живет, не заметит. Нам нужно вынести ночью оттуда технику, украшения всякие и тому подобное. Пойдешь? Или тоже трусишь, а? — Пойду, — отрезал он, выдыхая. — А что за дом? Не помню, чтобы в городе кто-то один жил. — Ну есть тут один такой около поля рисового. Там еще два парня обычно обитают, но с ними уже покончено. — Покончено? — он придвинулся чуть ближе к собеседнику. — Вы их убили?.. — Ага, — зачем-то соврал дилер, наблюдая за чужой реакцией и лишь через несколько минут добавляя: — Да нет, конечно, один наш должник, в больнице валяется, а второй решил уехать с главой, у них отношения, знаешь ли. Сначала Чонгуку захотелось истерически смеяться, после — разбить этому ублюдку череп и каждую косточку переломать, налить на этого ненормального, так спокойно говорящего о чужой боли, целую банку меда и привязать к дереву, чтобы его тело было медленно уничтожено насекомыми. Чтобы он чувствовал, как черви выедают его глаза, как мухи откладывают свои яйца на его языке, превращая этот поганый рот в свое маленькое гнойное царство. И с такими мыслями юноша продолжал вслушиваться во всю эту эпопею, так бездарно превращенную в дешевую романтическую драму, где у читателя пытаются вызвать слезы смертью или смертельной болезнью и пафосными фразами. Вот только даже в таком варианте своего рассказа Чон ненавидел сидящего перед ним всем сердцем. Младший оскалился в кривой улыбке и вновь подал голос: — Не знал, что старшому мужики нравятся. — А ему и не нравятся, — пожал плечами он. — Ему нравится один конкретный. Как-то пили мы с ним, а тот говорил, что влюбился по уши. Вот такая вот история. А что, думал сам стать его мальчиком по вызову? Прости тогда, если расстроил. Еще немного — и он точно начнет скрипеть зубами, намереваясь впиться в чужую шею и порвать сонную артерию. Фантазия у бандита была не просто богатая, а буквально бурлящая, так что все, что поступало в его мозг, автоматически отрисовывалось в нем картинками, и зачем-то школьник уже представил ситуацию: пустая комната, набитая сзади целой горой золота, и он, сидящий на коленях у этого человека и отрывающий виноград, чтобы накормить вдоволь своего хозяина. Конечно, сейчас ему хотелось скривиться, да так сильно, чтобы губы из двух лепестков превратились в скукоженную маслину. Но подросток решил, что будет держаться стойко. От этих налитых кровью хитрых глазок невозможно было скрыть возмущение, поэтому мужчина все же заметил такую реакцию на свои слова и дернул бровью, загадочно улыбаясь. — А где сейчас старшой? Он на звонки не отвечает, я спрошу у него разрешения на сделку с тобой. — А не слишком ли ты сильно интересуешься, а? — заметил старший. — Может, все же влюбился? — Ага, дрочу каждый день на его фотку, — огрызнулся он, вспоминая ту смазанную иконку на странице этого человека. — Но все же, где он? — Кажется, он сейчас в другом городе… Но завтра здесь будет вечеринка, можешь поискать его там. Не получив ни одного точного ответа на свои вопросы, юноша с позором покинул это место, вот только времени терять у него не было возможности, так что, убедившись, что за ним не наблюдают, он начал осторожно осматривать территорию вокруг гаражей, замечая уходящие вдаль борозды от ручейков и следуя по ним до самой канавы, где и сумел обнаружить кошелек в виде лягушки. Потрепанный и грязный, он валялся среди остального скинутого сюда мусора еще с деньгами, словно кто-то выкинул его сюда специально. Заглянув внутрь, Чонгук осторожно покопался среди монет и тяжело выдохнул, увидев старенькую фотографию, где они все семеро были вместе. — У меня была такая уродливая прическа?.. — первым делом спросил он, морщась от негодования. Хотя, конечно, он и сам понимал, что подобным поведением просто пытается излечить свою растрескавшуюся голову от боли. Поэтому первым делом он скрылся в другой части города, высмеивая свои длинные волосы и одновременно с этим тихонько посмеиваясь над всеми остальными. Он и забыл уже, что раньше Намджун был пухленьким, сейчас-то он превратился в скалу, буквально возмужал, выточенный из камня от собственного горя, а тогда даже на этом снимке были видны его пухлые красные щечки и взгляд убийцы. Такой же, правда, был почему-то и у самого Чона, державшего гитару своего отца в руках и гордо задравшего нос. Вспомнилось хулигану, что он тогда воображал себя известной личностью, оную решили сфотографировать для какого-нибудь журнала. А вот остальные выглядели просто мило, жались друг к другу и неловко обнимались. Только Тэхен немного растерялся, поэтому здесь у него были закрыты глаза, а на шее все еще виднелись акониты, посаженные кулаками отца. Не всякую печаль можно излечить, верно?.. — Ты что делаешь? — вдруг послышался этот низкий голос. Оторвавшись от фотографии, бандит заметил стоящих перед ним бывших друзей. Тех самых, что так трудно было не заметить на фотографии. Они отчаянно пытались отдышаться, пробежавшись по городу и спрашивая у всех насчет исчезнувшего. Сначала Чонгук даже обрадовался, надеясь, что узнает чуть больше, однако знакомые лишь развели руками, пытаясь сдержать собственный поток этих грустных ругательств. Кивнув, Чонгук сказал: — За мной. Он даже махнул рукой на случай, если его не расслышали, однако объяснять хоть что-то не собирался, убегая подальше от этого места и выводя бывших знакомых в какие-то бараки. Самые бедные районы города не были такими уж приятными для глаза, вонь стояла ужасная, и хотелось прямо сейчас закрыть свое лицо, чтобы не видеть разросшуюся плющом нищету. Вдалеке виднелись чистенькие новостройки, а здесь, среди грязи и коробок, можно было встретить разве что покосившиеся домики и пьянчужек на каждом углу. Они с каким-то особым подозрением смотрели на юных гостей, но не смели нападать на того, кто шел под протекцией желтого платка. Тэхен с Намджуном иногда непонимающе переглядывались, останавливаясь только тогда, когда где-то вдали послышался взрыв, однако продолжая свой путь вслед за младшим, словно тот был их играющим на дудке крысоловом. — Выходи, придурок, — прокричал хулиган, останавливаясь около одного из домов и с силой стучась в грязное окошко. — Дело есть к тебе, выходи. — Чего надо? — вздохнул его одноклассник, выглядывая из-за двери в одних только шортах. — Я спать хочу, так что давай быстрее. — Негоже спать в такое время, — фыркнул он. — Короче, твой брат не знает, где мне найти старшого? Эти двое хотят вступить, но они, сам понимаешь, — он покрутил пальцем у виска, — немного такие себе, говорят, что не станут вступать, пока с главным не поговорят. Незнакомец с каким-то особым удивлением посмотрел на стоящих за спиной знакомого юношей, а после, почесывая пузо, прошел в дом. Конечно, если так можно было назвать эту запыленную, заставленную коробками лачужку. Его родственник валялся на диване и отмахивался от мух, дремля в этом солнечном сплетении и не особо желая разбираться в том, о чем его просят. Что-то недовольно выплюнув, он ударил младшего мухобойкой по голой ляжке и выругался вслух, проваливаясь в сон снова. Гости же продолжали стоять под палящими лучами, стараясь не оглядываться по сторонам и не найти себе новых неприятностей. Хотя Намджуну это давалось крайне сложно. Он уже выглядел так, как человек, который обязан был здесь влипнуть во что-то крайне нехорошее. Такое всегда случается, когда кто-то с такими вот широкими плечами и маленьким портфельчиком заправляет чистенькую рубашечку в бежевые брюки и стоит в начищенных ботиночках, корча из себя слишком уж интеллигентного. Замечая эти странные волчьи взгляды где-то сзади, студент отчего-то тут же растрепал свои волосы и расстегнул верх одежды, забывая о своем сеульском диалекте и тут же переходя на местный. Тэхена такая метаморфоза только рассмешила, поэтому он отвернулся, пытаясь не выдать свою улыбку остальным. — Из-за тебя столько проблем, Чон, ты бы знал, — пробурчал одноклассник, снова появляясь в косяке дверей. — Завтра в соседнем городе в баре «Подснежник» после семи вечера будут все главные, старшой тоже. Только не знаю, как ты туда пройдешь, если честно. Можешь дождаться на входе, что ли, а то они просто так не пустят. — Ну, это не мои проблемы, а этих дурных, так что… Дальше разговор не пошел, и подростки попытались поскорее убраться отсюда, чтобы не тревожить больше эти кипарисовые запреты и кулачный кодекс каждого проживающего. Присев на лавочку, все трое тяжело выдохнули собственное волнение, понимая, что выговорить, выкричать свою тревожность у них не получится просто так. Одна мысль закралась в голову младшего, однако высказывать ее было как-то стыдно. Видя эти печальные лица остальных, он боролся с желанием поблагодарить их за помощь, так отчаянно боролся, что в какой-то момент уже даже открыл рот, как вдруг заметил несущиеся по городу старенькие машины скорой помощи. Целая вереница красно-белого, после — яркого желтого. День был ознаменован сиреной, и ядовитый осадок тревоги вновь начал проедать дыру в сердце. Сжав кулаки покрепче, хулиган вдруг сказал: — Завтра встретимся с тобой, — он указал на Намджуна, а после перевел взгляд на бывшего заключенного. — А ты лучше останься здесь, мало ли что там случится. — А что, боишься, что я снова сяду? — улыбнулся он. — Да, боюсь, — твердо настоял на своем школьник. — Только не надо вот тут рожу корчить такую, я просто так это сказал. Договорить он не успел, так как небо рухнуло прямо на их плечи. Этот вечер окончательно был разрушен. Несущаяся по склоны полиция, выедающая уши сирена, лившаяся ручьями из всех колонок на столбах, и это пожирающее все сущее солнце. Тихий ужас обитал в каждом уголке, и эта дикая жара кутала в свои тиски каждого, старалась внушить разбитым сердцам панику, пока облака то и дело накрывали этот шар своими паучьими лапками, старались как-то наполнить его печалью. Бандит не собирался поддаваться этому чувству и, покрепче сжимая в своих руках потерянный Чимином кошелек, тут же побежал к своему скутеру, кидая вслед: — Встретимся на вокзале! А оставшиеся двое тут же подорвались с лавочки и со всех ног побежали в больницу, чувствуя, что больше не могут дышать. Здесь, среди этих низких домиков и безлюдных улочек, у них не осталось надежды. Разбитый мир валялся под ногами, и так отчаянно хотелось плакать. Но они были сильными, сильнее обычных мальчишек, не знавших в этой жизни никакой боли, поэтому, приковав свои чувства к кресту, они бежали дальше.

***

Так много красок. Так много цветов, названия которым еще ни один человек в этом мире не дал. Сотни и тысячи душ кружились вокруг тела Юнги, плавающего в цветной акварели. Сейчас он был в изобилии оранжевого, где-то внизу томился желтый, иногда выплывая вверх и показывая свой дивный длинный хвост. Казалось даже, что подростка охраняют высшие силы этого места, только никогда он еще не видел его таким цветным. Даже небо над его головой больше не кровоточило, а луна не казалась такой острой и точеной. Чувствуя себя абсолютно пустым, Мин еще долго вот так вот лежал среди этой роскоши, глядя на это маленькое чудо перед собой и даже не веря, что то бесцветное место могло быть таким ярким и родным. С вороньим криком сердце вновь сжалось до размера маленькой вишенки, раздавленной под подошвами страха. Юноша был подхвачен крепкими когтями, и плоскость моря оставалась где-то далеко-далеко, а сам он поднимался все выше и выше, видя всю карту города своими глазами и забывая дышать. Каждый дом был разукрашен, а улицы сами оделись в прекрасные платьица, натянув вышитые бисером узоры на все свои уголки и сияя в клетке черного леса вдали. — Наслаждайся, — грустно прошептала колдунья, позволяя ребенку насладиться тем, каким этот мир отражался в ее собственных глазках. Храня внутри себя это маленькое счастье, юный монах вдруг впервые за долгое время искренне улыбнулся, забывая обо всем, что тревожило его в том мире. Он и сам не понял, как врата того черного цвета открылись, но помнил, как уже был погребен под мощными волнами алого, помнил, с какой силой его тянули к воздуху чьи-то руки, и то, как легкие заросли ромашками, покрылись милыми лотосами и позволили наконец почувствовать себя свободным. Незнакомка была удивительно тихой, словно что-то в ней сломалось и разбилось. И она то и дело хотела начать кричать, но, видя эту улыбку на чужих устах, не смела открыть свой рот. Она разносила на своих крыльях лепестки, наполняя чужие души этой невесомой надеждой. Остановившись только под куполом храма, где и началось их первое знакомство, она поставила чужое тело на землю, отворачиваясь и раскрывая свои огромные побитые крылья так, чтобы мальчишка не смог к ней подступиться. Но Юнги и не хотел. Держась за пестро выкрашенную колону, он с открытым ртом любовался всем, что его окружало. Милые фиолетовые облака тянулись к его рукам и окрашивали их звездами, а те падали прямо в далекое-далекое море. И все пело, жило и ширилось. — Я знала, что наступит этот день, — прошептала злодейка. — Поэтому это тебе подарок. — В каком смысле? — мечтательно пролепетал подросток. — Я дарю тебе эти краски. Развернувшись к ведьме, юноша попытался сделать шаг ей навстречу, но тут же встретился лишь с этой тьмой, чувствуя тяжесть чужих слез. Женщина плакала, тихонько и скромно, одиноко смотрела на расплывающийся образ милого гостя, а после обняла его своими тонкими ручками, погружая в темноту. Она хотела прошептать ему: «Умоляю, прости меня». Хотела крикнуть на ухо: «Надо было вернуться после!» Вот только услышать ее в мире реальном уже было невозможно. И подросток хотел бы сейчас открыть глаза, вот только боль пронзила все его тело, заставляя согнуться и кривиться. Не было света. Не было ни одного цвета вокруг, только сплошная темнота. Мальчишка грешным делом даже подумал, что у него повязка на лице, но он был достаточно умным, чтобы осознать: слепота поселилась под его веками. И что теперь он должен был делать? Так и замер, глядя в пустоту и чувствуя, как теплые руки обнимают его тело. Чувствовал, как еще кто-то прижимается с другой стороны и гладит его несчастную, разбитую этой новостью голову. — Все будет хорошо, — ласково прошептал отец, прижимая сына еще ближе к своей груди. — Мы не оставим тебя, — доставил Сокджин, роняя хрустальные слезы на чужие руки. Теперь-то юный затворник понял, почему колдунья подарила ему это красочное воспоминание. Ведь скоро он забудет, что такое свет. Умрет ли тогда его надежда?