Shiver

У некоторых эмоций нет имени. Так и Чонгук, стоя перед могилой отца, не знал, что чувствует, ведь все вокруг смешивалось, тлело и превращалось в эту единственную фотографию на одиноко стоящем холме; среди обилия самых ярких красок июльского леса, в самом центре этого мира, там, где даже сердце перестает биться, юноша чувствовал, как вся его обида выплывает, но он просил у своего родителя только силы, умолял его о том, чтобы он помог спасти Чимина и чтобы не оставил его в трудную минуту. Молчаливый ответ сразу же отрезвил, и подросток даже посмеялся, думая про себя, что никто и никогда не смог бы помочь ему, ведь не случается чуда с теми, кто не верит в него. А он не верил и даже в какой-то степени злился на свою жизнь за то, что она подвела его к к этой черте. Присев около надгробия, мальчишка раскрыл пакетик с соком и начал жадно глотать свой напиток, глядя, как вдали горизонт режет несчастное алое солнце. А облака, напудрившись, нанеся яркие румяна на свои белоснежные тельца, вдруг захохотали, запрыгали, то покрывая безмолвный город своими мягкими тканями, то оголяя свои раны для безжалостных лучей далекого-далекого диска. Вечер догорал на кончике ножа, и пора было выдвигаться к станции. Весь день Чон потратил на исследование чужого для себя города, невольно вспоминая, как ездил сюда после развода родителей весь тот год перед самоубийством старшего в своей семье и своего маленького кумира детства. Больно думать не о том, на что решился мужчина, а о том, что в предсмертной записке он даже не упомянул своего сына, ругая жену и обзывая ее по-всякому. Так их общий ребенок, рожденный из ненависти и юной глупости, стал маленьким оружием большой смерти, поэтому и не находил себе места ни здесь, где разве что крики вороньи составляли компанию одинокому отцу, ни там, в наполненной людьми квартире, где никто ему не был рад. — Ладно, чего я разнылся-то, — вдруг сказал про себя подросток, подрываясь с земли и закуривая сигарету. — В общем, пап… Спи спокойно, а я пошел всех спасать. Ты бы, наверное, не стал гордиться мной, но я собой горжусь точно, поэтому пока. Даже здесь слукавил. Разумеется, ни о чем хорошем он и не думал, даже не верил в собственные силы, но упасть в грязь лицом он не посмел, поэтому, натянув рюкзак так, чтобы шлейки буквально врезались в его плечи, он сел на скутер и поехал к станции, украшенной огоньками в честь дня города. В сумеречном свете сложно было разглядеть стоящие на платформе фигуры, поэтому хулиган скривился и сощурился, зачем-то размахивая рукой всем вышедшим из электрички. Ослепленный фарами Намджун, правда, не оценил подобного действия, тут же пряча свое лицо в кепке и пытаясь подойти к знакомому максимально незаметно. — Да заткнись ты уже, я здесь, — выругался он, выпрямляя плечи. — Может я жду супергероя, а не тебя, мудила, — закатил глаза Чон, отдавая в чужие руки шлем. — Поехали, я нашел лазейку. Доверять этому бандиту было действительно опасно, однако студент сделал это, цепляясь за его спину и выпучивая глаза в ожидании того, что сейчас они рванут на всей скорости куда-нибудь в самые темные круга криминального мира молодых людей, однако этот несчастный транспорт пыхтел и трясся, еле-еле разгоняясь хоть до какого-то ветерка позади. Ким хотел бы посмеяться, но мысли о случившемся иглой прошибли разум, не позволяя и улыбку выдавить. Рассказывать сейчас об этом было как-то неправильно, однако Чонгук все равно узнал бы, узнал и не смог бы больше сдерживать собственные чувства. Кое-как они доехали до центра города, оставляя бедный нагревшийся от трудной дороги в гору скутер около продуктового, и прошли в него со стороны задней двери. Старший решительно не понимал, куда его сейчас ведут, однако не мог даже представить, что главная вечеринка для беззаконных может находиться среди испорченной колбасы и уже высохших до песочного состояния пирожных. Приятно пахло чем-то мучным и сдобным, а работники точно и не обращали внимания на юных гостей, продолжая фасовать мясо и о чем-то спокойно переговариваться. Дойдя до кассира с обратной стороны здания, Чон тут же утянул его за собой, отдавая деньги из кармана и стукаясь с ним кулачками в знак дружбы. У этого мужчины тоже висел желтый платок на руке, а в смешной козлиной бородке, казалось спряталось нечто живое. Панк однажды — панк навсегда, как говорится. Этот незнакомец был точным воплощением той мечты каждого из далекого прошлого, такой же чумазый, грязный, но вдохновленный и преисполненный этим видением мира через саморазрушение. Школьник получил взамен на свои действия небольшой сверток бумаги с двумя билетами на эту закрытую вечеринку, а после также тихонько, по-крысиному скрылся из виду, отдавая одно такое приглашение в руки своего неожиданного напарника и тут же останавливаясь, чтобы разорвать собственный бандитский атрибут и разорвать его на две части, повязав одну из них на чужом запястье и вновь начиная шагать вперед. Если бы это был фильм, их бы сейчас снимали бы сзади, ведь то, с какими важными лицами они туда шли, лучше было бы не видеть никому. Им и самим, очевидно, было стыдно за свое поведение, однако стереть с губ эту странную улыбку не получалось, как и со щек не получалось отодрать румянец, даже если бы они имели настоящие звериные когти. А те вкупе с клыками львиными помогли бы им выстоять в этой очереди из шакалов куда более уверенно, чем они это сделали. Оказавшись среди крайне нелицеприятных людей, они выглядели какими-то настоящими детьми, курили, но оба бегали глазами всюду, лишь бы только не встречаться с этой тьмой в тупом взгляде остальных гиен. Про себя Ким зачем-то отмечал, что ни одной особо умной физиономии заметить ему здесь не удалось, потому ему оставалось только вздыхать и отчаянно напоминать себе не говорить на сеульском диалекте, чтобы не выдать себя такой мелочью. Солнце было украдено пробежавшимся волком ночи, и оно маленьким ягненком погибло в пасти зверя. Эхо сирен из другого города все еще доносилось до этого мира, хотя здесь, около какого-то захудалого сельского клуба, даже его заглушала музыка, облака стремились опуститься как можно ниже и лопнуть, разлетаясь на сотни слез, чтобы каждый в этой очереди потерял свои слова. Безмолвные преступники стояли в ряд и ждали, когда их начнут запускать, однако охрана не спешила, внимательно разглядывая всех и вдруг устремляясь к двум подросткам, смиряя их тяжелым взглядом. Ох, Чонгук уже готов был начать драку, размахивая своими кулаками направо и налево, однако мужчина лишь выхватил из его губ сигарету и растоптал ее, уходя обратно на свое место и кивая коллегам в знак начала работы. Гиены задвигались и загавкали, каждый хотел пройти впереди, но Чонгук сам вырвался туда, расталкивая всех желающих и гордо предъявляя фальшивые приглашения. Однако, очевидно, никто тут особо не заморачивался, поэтому пропустили их быстро, также быстро отняли рюкзак и все вещи, буквально выталкивая в зал. Как оказалось, старшому было мало этой сельской роскоши, и он решил снять не просто какой-то там клуб, а целый каток для роликов. Оглянувшись по сторонам, юноши не нашли того, кого искали, поэтому решили тут же разойтись в поисках, выходя на свое собственное поле боя. — Ну, если тебя застрелят, не выдавай меня, — улыбнулся хулиган, отъезжая в сторону столиков и махая на прощание. Намджун хотел бы выругаться себе под нос, однако лишь выдохнул свою неуверенность и тоже покатился в другую сторону, замечая уже сидящих в вип-зоне богатеньких мальчиков, таких же мажоров, как и он сам, только не решивших подпортить себе репутацию дружбой с обычными мальчишками со двора. Что же, теперь, кажется, настал его собственный шанс засиять, и он заехал прямо к ним, усаживаясь за столик и выхватывая из чужих рук стакан с виски, выпивая его залпом и даже не кривясь. На деле, потерянный и одинокий, он любил напиваться на ночь, чтобы после сидеть на своих парах с этой ужасающей болью в голове. Во всяком случае это смогло впечатлить остальных, и они с каким-то животным интересом приняли его в свою компанию, начиная спрашивать о чем-то, но получая только завуалированные ответы и вечные вопросы о паре, с которой потенциально мог прийти старшой. Вот только последнего не было нигде видно, словно он и вовсе исчез или не приходил. Чонгук понимал, что тот должен был прийти со своей свитой, поэтому на всякий случай спрятал свое лицо под капюшоном толстовки и вдруг замер, чувствуя, как каток начинает дрожать. Множество шакалов уже заступили на свои гонки, раскатываясь по всем столикам и начиная спорить о чем-то. Педантичное развлечение для умалишенных. Ах, Чон хотел бы сломать здесь все, но вместо этого продолжил свой пробег к другому кольцу, объезжая столики и останавливаясь только тогда, когда свет неожиданно погас, оголяя эти яркие фиолетовый, желтый и красный. И тогда же начала литься музыка, заполняя уши своим плохим звуком из дешевых колонок и заставляя каждого начать активнее сходить с ума в этом вымышленном мире преступности. Подойдя к одному из столиков прямо напротив открывшейся сцены, подросток еще сильнее натянул капюшон, выпивая забытое кем-то шампанское и шмыгая носиком. Его карие глазки все бегали и бегали в поисках Чимина, однако в следующее же мгновение взгляд оказался прикован к разъехавшимся шторам и стоящим за ними Паком в странной, слишком обтягивающей для него одежде. Даже в этом тусклом свете можно было заметить покрывавшие его тело синяки, стертые в кровь пальцы и эти разбитые губы. — Что, нравится? — раздался голос сзади. В момент, когда этот сладкий голос разлился вокруг теплым молочным морем, когда музыка стала такой громкой, что хулиган перестал слышать биение своего сердца, на его плечо приземлилась тяжелая рука старшого. Кажется, он впервые смог разглядеть лицо этого человека вблизи. Напоминающий неуверенного в себе ребенка, он стоял в своем несуразном костюме, с пестрой бабочкой под крыльями клетчатой рубашки. Такой старомодный и прыщавый, с этого «старшого» только посмеяться хотелось. И как вообще с ним можно было связаться? Однако несмотря на внешность, даже несмотря на эти узенькие плечи и толстые пальцы, пистолет в его кармане говорил сам за себя. — Мне тут передали, что затесались крысы, не знаешь, кто они? — Без понятия, — он выпил шампанское из второго бокала и снял с себя капюшон, демонстрируя серьезный и крайне уверенный взгляд. — О, ты мне нравишься, — залепетал он. — Только сигаретами несет за километр, конечно. — Это моя фишка. Чимин начал свою томную песню, заполняя чужие уши свои высоким ангельским голосом, и пусть песня была яркой, веселой и быстрой, но пел так печально, как только мог, продолжая виновато смотреть в пол, словно не исполнял нечто красивое, а стоял там оголенный, показывая свои гениталии всем вокруг. Вот только он облачен в прекрасные черные брюки и белую, обшитую паетками рубашку, и на шее его висел тот самый желтый платок, словно ошейник. — Знаешь, мне нравится это место. Пьяным невозможно убежать на роликах слишком далеко, а от пистолета и вовсе в такой толпе не скрыться. Поэтому я легко застрелю даже тебя. — Ну попробуй, — пожал плечами хулиган, оглядываясь по сторонам и оценивая ситуацию. Вердикт был достаточно прост: их дела были хуже некуда. Везде стояла охрана, а свита самого старшого окружала самые темные точки, что делало это место фактически неуязвимым для атаки. Тем более если учесть, что у них не было оружия, разве что их головы. Намджун тоже понимал это, поэтому, оставив своих богатеньких друзей, направился прямиком в компанию каких-то громил, затевая с ними игру в карты и строя из себя уже такого несказанно пьяного, что каждый поверил бы в его проигрыш. Да и он сам верил, но денег у него было достаточно, чтобы прямо сейчас положить их на стол и накрыть стаканом, хватая кости и делая первый ход, пока его напарник молчал наедине с главой, создавшим эту организацию и обещавшим дать работу всем обездоленным. Забавно, а ведь раньше и сам Чон хотел занять его место, причем так отчаянно хотел, что ему это снилось, а сейчас, глядя на весь этот бессмысленный фарс, подросток с грустью признавал, что никогда не хотел бы видеть чего-то подобного, созданное своими руками. А стоящий на сцене Чимин уже ничего не видел и не чувствовал, кроме этой удушающей боли в своем теле. Его целовали и трогали, заставляли и принуждали, а главным его унижением стало исполнение песен, что его нежеланный возлюбленный поставил во время их первого раза, зная, как сам Пак ненавидит все эти гадкие слова, зная, как юноша не любит фальшивое творчество, каким бы красивым оно ни было. И сам он сейчас был самой настоящей фальшивкой, и ненавидел это больше всего на свете. — Хорошо поет, правда? Мне очень нравится, — вновь пролепетал старшой. — Чего? Он же в ноты не попадает, вообще ужасно, — закатил глаза Чонгук, хищно глядя на своего соперника и одновременно с этим краем глаза замечая, где сейчас находится Ким. — Ты просто ничего не понимаешь в этом. — Хочешь спою, чтобы показать тебе настоящий вокал? Во взгляде главы что-то заиграло, заблестело, и тогда-то школьник понял, что этот человек — тот еще игрок. Предложив взамен на проигрыш в споре собственную жизнь, бандит пожал руку своему главному врагу, мило улыбнулся и начал продвигаться через всех этих шакалов к сцене. Он выглядел уверенно, однако на самом деле судорожно пытался придумать план, зная только, что, оказавшись на сцене, он должен будет хватать бывшего друга и убегать со всех ног, даже если это будет фактически нереально. Заметив это, Намджун осторожно выхватил пистолет из кармана такого же пьяного весельчака за своим столом, а тот даже и не заметил ухода незнакомца, будучи увлеченным игрой на эту кругленькую сумму. Пак не сразу же понял, кто к нему надвигается, однако, когда их лица оказались так близко, что он смог разглядеть их, тут же растерялся, делая шаг назад и со страхом глядя на старшого, поднявшего бокал в честь своих будущих рабов. Чонгук взял своего напарника за руку и перед тем, как выхватить микрофон из рук бывшего вокалиста, поднял их замок из пальцев и что-то проорал, заставляя остальных гиен заплясать от удовольствия и прокричать что-то невнятное в ответ. Этот шабаш прервался только выстрелом куда-то в воздух. Все от неожиданности пригнулись, а Намджун, хватая остальных за запястья, выбежал с края сцены, откидывая ролики в сторону и пытаясь увести остальных подальше отсюда. Конечно, хулигана эта ситуация немного шокировала, ведь от крысы не ожидалось ничего, кроме трусости, а здесь такая смелость. Они неслись на всей возможной скорости, пытаясь покинуть здание, однако черный ход оказался закрытым, а идти через главный было бы настоящим самоубийством. Чимин ударил себя по щеке, чтобы привести в чувства. Боль пронзила его лицо, заставляя кровь прилить к этой милой пощечине, и все мысли, доселе лежащие под покровом его одиночества и страха, наконец сложились в один узор, позволяя ему собраться. Сжав кулаки, юноша повел своих спасителей в женский туалет, закрывая дверь изнутри и глядя на это мелкое окошко сверху. Он сам бы точно поместился в него, но вот насчет остальных был не уверен, вот только думать было некогда, и Чонгук практически подхватил его за ноги, позволяя выползти оттуда первым и свалиться на землю. Следующим пошел сам хулиган, а вот Ким, оставшись наедине с самим собой, тяжело выдохнул, не успевая даже залезть на унитаз в момент, когда дверь была сломана. Наставив на них пистолет, он тут же начал шагать точно на этих шавок, в сердцах удивляясь, почему же его руки не дрожат, как в тот день, когда он попытался застрелиться после той пятилетней трагедии. Схватив одного из этих мальчишек на побегушках, оставшийся в клетке студент приставил дуло к чужому виску, начиная медленно идти через охрану и встречаясь глазами с тем самым старшим. Забавно, у него от возмущения даже прыщи новые на лице закровоточили, как показалось самому Намджуну. Конечно, никто не взял бы на себя убийство, поэтому им приходилось просто терпеть это, однако этот триумф не продлился долго, заканчиваясь панической атакой на изломе жестоких слов: — Знаешь, кто тогда изнасиловал ту девушку? Знаешь, кто вас подставил? — кровожадно улыбнулся глава, выходя вперед. — Чимин такой наивный мальчишка, подумал, что я о нем ничего не знаю. И вы все наивные на самом деле, даже слишком. Но не ты, ведь тебе повезло: смог уехать отсюда. Но и тебе ведь хочется узнать, кто вас подставил верно? Хотелось ли ему? Хотелось ли ему узнать, из-за кого в тот страшный день каждый из их компании вдруг понял, что для них в этом месте нет надежды? Это даже звучало абсурдно, и конечно же Намджун желал эту правду проглотить и выблевать прочь из себя. Он ненавидел вспоминать те времена, ненавидел так сильно, что не мог об этом забыть. И сейчас он тоже видел перед своими глазами ту одинокую ночь, когда их музыкальная группа, состоящая из пяти членов из двух постоянных слушателей в виде Ким Тэхена и Пак Хосока, собралась на этакий музыкальный вечер. И время тогда догорало где-то в промежутке между громким басом, ревом гитар и истошным криком в микрофон. Небо, точно размозженное этим звуком, запачкало облака кровавыми брызгами, и даже ненароком казалось, что юность — это выбитые зубы, молодость — музыка, расписанная узорами чернильными по коже. В этот же момент те, кто не был так увлечен игрой на инструментах, и услышали этот женский крик. Та девушка бежала в разорванном платье на разбитых ножках, бежала как можно дальше от своих мучителей, надеясь спастись от их гнева. И старшой ни на секунду не уставал повторять события той страшной ночи. — Помнишь, как она прибежала к вам просить помощи? Помнишь, как она цеплялась за вашу одежду, умоляя спасти ее? Это невозможно забыть, как и невозможно забыть тот ужас в ее пустых стеклянных глазках после, когда какие-то шавки в своих черных масках и кепках вышли из-за горизонта, оголяя страх своими грязными речами и диким звериным смехом. Тогда всем друзьям, гордо называющим себя именно так, было совсем немного лет и зим, и теперь они не знали, что им делать дальше, ведь никого, кто прописал бы на этот случай инструкцию, не было. И там, над их головами, все слова смешивались в нечто уродливое, напоминающее отдаленно тех самых ветхозаветных ангелов — тысячи глаз, и во всех плескалось сожаление. Расплывшаяся картинка, крики — и глупый подрыв собственного сердца. Окончательно потерявшая силы девушка свалилась на землю, чувствуя, как кровь разливается вокруг нее, образуя эту маленькую алую лилию. В ее памяти отзвенели последние колокола боли, в памяти остальных началась драка, безжалостная и грязная. Хосок пытался оттолкнуть всех от тела, а Тэхен, необдуманно схвативший тяжелую ветку со всей дури размахивал ей в стороны, пытаясь отогнать преступников от себя. Вот только что могли противопоставить подростки вооруженным взрослым? Что могли сделать дети, когда их окружали с ножами в руках? Конечно же, у них было два выбора: остаться там героем или трусливо убежать. И лишь трое выбрали первый вариант, а остальные убежали, не оглядываясь. Чертовы крысы и предатели. Это имя тревожило сердце до сих пор, до сих пор заставляло плакать по ночам и мечтать улететь из душной квартиры куда-то навстречу вечности. У каждого были свои причины навсегда оставить там свое детство. Сокджин боялся, что никогда не станет музыкантом, а сам студент страшился одной лишь мысли, что его родители снова будут орать на него и бить по щекам, заставлять стоять на горохе и снова и снова повторять о том, какой же он ничтожный. И он решил поддаться их влиянию, всего на секунду, но он стал ими, разворачиваясь и уносясь подальше оттуда, рыдая во все горло. А Юнги безвольной куклой болтался в чужих руках, вновь уснувший от пережитого шока, но тоже отчаянно пытавшийся сдержать слезы. На той арене ужаса остались только сломавший тогда ногу Чимин, не способный ни драться, ни убежать, Хосок, напавший на одного из этих шакалов, и Тэхен, стоящий среди врагов без возможности атаковать их. И каждого знатно избили, харкнули в лицо и ушли. Тело девушки унесли с собой, и уже завтра двое оказались под стражей, а третий, несмотря на собственные травмы, хромал вслед за машиной, словно действительно мог ее догнать, он тянул свой гипс и пытался рукой хотя бы дотронуться до автомобиля полиции, но лишь обессиленно свалился на асфальт под любопытные взгляды жителей города. Намджун тоже там был, вот только не решался и не решился бы никогда подать Паку руку после своего предательства. Поэтому мальчишка так и сидел в изобилии осуждения и ненависти, принимая каждый удар с гордо поднятой головой. И только Чонгук, не пришедший в тот день на репетицию, ни о чем не знал и смотрел, как их дружба разрушается, а мечта тлеет. В его руки складывали осколки памяти, заставляя сжимать с силой кулаки — так и попрощались с ним, оставив после себя только боль. Хотел бы Ким узнать, кто заставил его пройти через все это? Хотел бы он снова вспомнить это и смотреть на это вырванными правдой глазами? — Не хочу, — ответил он, приходя в себя и прижимая дуло пистолета еще ближе к чужому виску. — Мне все равно. Мы все уже свое выстрадали. — Это был я, — не сдавался старшой, начиная плеваться от удовольствия. — Это был я! Я ее изнасиловал и- — Мне плевать. Конечно же, ожидать такого глава банды попросту не мог. Он был взбешен и унижен, даже не мог понять, каким таким образом его смогли опустить, когда это должен был быть момент наибольшей трагедии, когда это должна была быть кульминация чужой боли. Вот только Ким принял все без малейшего страха на своем лице, выходя из здания и тут же стреляя в расположенный со стороны стены блок питания, чтобы в коридоре погас свет. Откинув от себя заложника, юноша тут же бросился в бег, раскидывая ночную тьму руками и выбегая на дорогу, где его уже ждал Чонгук, держащий на руках подвернувшего после падения из окна ногу. Все трое тут же ринулись к тому самому продуктовому, где их уже ждал тот постаревший панк, спрятавший подростков в холодильном шкафу. Шакалы бежали за ними, и все вокруг было совершенно точно против каких-то там детей, но последние, оказавшись прижатыми друг к другу, смогли лишь рассмеяться, радуясь своему маленькому спасению из чужой пасти. О том, что узнал Намджун, он никогда не стал бы рассказывать, никогда не позволил бы Паку, так мило улыбавшемуся сквозь боль, узнать о том, с кем тот так долго встречался. Лучше уж студент похоронит эту правду в себе, закопает ее и никогда больше к ней не вернется. И хоть Чон воображал себя главным героем этого приключения, он с гордостью протянул свою руку бывшему другу, пожимая ее и выдыхая всю свою гордость за того человека, что всегда только прятался и всего боялся. Теперь-то школьники видели, что иногда время может что-то менять, что жизнь не такая уж и безнадежная, даже если несколько лет ты живешь в аду, ведь все люди умеют меняться. И сидящий перед ними Ким — яркий пример того, как можно вырасти из самого себя. Напившись этим чувством, младшие бросились его обнимать, заставляя самого виновника этого маленького счастья застыть и непонимающе смотреть на этих мальчишек. Ведь он всегда был невидимкой, а невидимки не заслуживают того, чтобы к ним тепло относились, не заслуживают объятий и этой кроткой близости. — Ты молодец, — прошептал спасенный пленник, прижимаясь еще крепче к чужой груди. — Я так рад, что ты приехал. Если бы Ким был достаточно сентиментальным, он обязательно сейчас бы расплакался, но он лишь жался к этим птенчикам, только сейчас понимая, что скучал по тому, что люди называют «дружбой», ведь возможность иметь настоящего друга намного, в сотни раз дороже возможности не быть наказанным, возможности исполнить чужую мечту в собственной жизни. И сейчас не было ничего драгоценнее этого момента, вот только эти двое еще не знали, что произошло там, в городе, и с чем им придется встретиться, когда они окажутся дома. Но во всяком случае, пока они будут вместе, разве это могло так сильно волновать их? Разве они не справятся с новыми испытаниями, если будут с таким же теплом смотреть друг на друга? Шакалы ушли, ушла ночь, и последняя электричка до их города, вероятно, уже завершила свой путь и остановилась в тупике, засыпая на разбитых недавними событиями рельсах. Отчего-то казалось, что все будет хорошо.

***

Однако стоящий у палаты Юнги Хосок никак не мог поверить в нечто подобное, не мог думать о том, что каждый здесь будет в порядке, ведь страшные события случаются каждый день, каждую секунду и нет никого, кто смог бы спасти людей от горя. И юноша не решался зайти, зная, что увидит там оголенное несчастье. Монах Мин и Сокджин убеждали его, что все в порядке, что и сам виновник этого страха не так уж и опечален этими вестями, но чем больше Пак думал об этом, тем сильнее сердце билось в ребра, ломая грудную клетку и выскакивая наружу. Все казалось таким спасительно незнакомым, чуждым, и бывший заключенный вдруг перестал чувствовать себя человеком, заполняя свои легкие этим пугающим одиночеством и разворачиваясь на больных ногах, чтобы уйти отсюда как можно дальше. Он уже предвкушал, как будет ненавидеть себя после этого, но его остановили, схватив за руку и крепко сжав ее. Холодные длинные пальцы и чужое нерешительное дыхание на шее — он почувствовал все это, оборачиваясь назад и видя перед собой такого же испуганного и дрожащего Тэхена. Тот цеплялся за чужое запястье с опущенной головой и не решался сказать хоть что-то, теряясь в своих мыслях. Он слегка покраснел, но после вдруг повел пациента дальше по пыльному коридору, минуя всех сонных из-за тяжелой ночи врачей и уводя бывшего друга на крышу. Сначала младший хотел закричать, да так громко, чтобы даже это пасмурное небо его услышало, чтобы каждое облачко обернулось в его печальное признание, но, сдержавшись, он выдохнул эту злость и опустился на колени. — Ч-что ты делаешь?.. — тут же прошептал избитый, делая шаг назад. — Прости, что я отдал тебе адрес дилера. Прости меня, умоляю тебя… — говорил он, сдерживая свои слезы и закусывая губы. — Прости, пожалуйста… Я долго думал об этом поступке… И я бы так зол, что ничего не мог с собой сделать, понимаешь? Я тоже предатель, я предал тебя, не рассказав твоему брату об этой зависимости… И позволив тебе, зависимому от наркотиков, узнать, где их достать. Мне так жаль… — Все в порядке, — он слегка улыбнулся, надеясь побыстрее закончить все это. — Правда, все хорошо! — Ты ведь лжешь сейчас… Зачем? Почему ты не можешь раскрыть свои настоящие чувства хотя бы для меня? Разумеется, он лгал. Ведь кривить душой легче, чем раскрывать настоящего себя. Хосок, словно та сорока гадкая, собрал подле себя все яркие побрякушки, чтобы по-цыгански заблестеть и спрятать собственную душу под ледяной толщей слов. И теперь он уже и сам злился, еле-еле сдерживаясь, чтобы не разорваться на кусочки от своей ярости. С чего вдруг он обязан оголяться перед этим человеком? Почему Ким решил заговорить спустя пять лет молчания? Почему не говорил раньше? Старший попытался уйти отсюда как можно быстрее, вот только мальчишка тут же подорвался с колен и прижался к двери своим телом, не позволяя бывшему другу уйти от этого разговора. Они оба должны были отпустить все те чувства, что преследовали их эти годы в заключении и этот месяц уродливой июльской истомы. Дождь мелкой дробью зарядил по зданию, падая на чужие щеки и тут же нагоняя дикий холодный ветер. Пак еще раз попытался оттолкнуть подростка и уйти, однако, не получив в ответ на свои действия ничего, кроме этого сладкого молчания, он тут же схватился за чужой воротник и даже слегка приподнял Тэхена над землей, выплевывая ему в лицо: — Да что тебе нужно от меня? Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Я в полном порядке, ясно? Жду, когда вернется мой брат. Вот и все. Что не так? — Но… Послушай… — Я не хочу слушать, просто отстань от меня, хорошо? Я понял, ты отпустил ту злость после выхода, хорошо, молодец. Меня не трогай. Но он тронул. Обнял, крепко сжав в своих руках это уходящее из тощего больного тела тепло и не позволяя тому отбиться от этой легкости. Конечно же Хосоку до безумия хотелось чего-то подобного, ему хотелось, чтобы его любили и поддерживали, и, когда ему протянули эту спасительную руку, он сам ее искусал до крови. Отчаянно пытаясь вырваться, он повалил их обоих на неровную поверхность, но не посмел отпускать, обнимая все крепче и крепче. В какой-то момент его извинения начали резать уши. Ведь этот глупый наркоман ненавидел себя больше, чем хотел, чтобы его пожалели, хоть и верил в обратное. И теперь, когда он получил то внимание, о котором так долго мечтал, он не чувствовал ни счастья, ни печали. В груди у него словно проделали огромную дыру, и теперь все корабли чужих слов проплывали мимо. — Да отпусти же ты меня! — он снова заорал во все горло, наконец отрывая от себя подростка и отползая к двери. - Я тебя услышал, ясно? Больше не подходи ко мне! И на этих словах он расплакался, так искренне и честно, как никогда еще раньше. Выбежав прочь с крыши, он спрятался в своем маленьком мире под одеялом в палате, умоляя этот ледяной дождь не приносить сюда вновь это искреннее желание ему помочь. Ведь не все достойны помощи, правда? Не все достойны, и среди претендентов на нее Хосок стоял бы последним, поэтому легче только мечтать и не принимать никаких важных решений. Он так и не смог посмотреть в глаза этому человеку, хоть и думал все это время, что обязательно сможет это сделать, сможет гордо выпрямить спину и поговорить с ним. Какой же он все-таки жалкий слабак. И теперь он не мог остановить свои слезы.