Shiver

Да, оказаться наедине с Чимином после такого триумфального провала было, конечно, не самой лучшей идеей, но раз Намджун так решительно настроился сходить в местный платный туалет, то остальные попросту не могли сопротивляться. Поздней ночью никто не стал бы их искать, уж тем более не стал бы рыскать на станции, где круглосуточно ведется надзор, особенно в свете последних событий. Поэтому сейчас школьники остались в одиночестве, сидя на разных уголках лавочки. Чон нервно курил сигарету, болтая ногой и вдруг замечая проезжающую мимо электричку. В ее пустых окошках он смог разглядеть сразу же несколько оскорбительных надписей, каждую из которых умудрился причислить самому себе, даже зачем-то мысленно на них отвечая и вдруг получая в лоб вопрос в обертке этого ангельского голосочка: — Все хорошо? — Чимин развернулся к нему лицом. — Ты скоро дыру в асфальте пробьешь. — Если я смогу кроссовками пробить ее, разве это не мы должны волноваться о том, на что уходят наши налоги? — Бандиты их все равно не платят. Почему-то хулиган почувствовал себя униженным в этот момент. Подорвавшись со своего места, он резко сорвал желтый платок со своей руки и выбросил его в урну рядом с собой под крайне довольный взгляд старшего. Последний же, дернув бровью, сделал то же самое с этим подобием ошейника у себя на шее, вновь отворачиваясь и глядя, как падают звезды в молочную пелену далеких-далеких гор. Удивительный синий расплылся под куполом их эгоизма, и они продолжали молчать, глядя на потерявшегося на той стороне Кима, бродящего вдоль всех кабинок в тщетных попытках найти кассу. В его руках смешно поблескивали монеты, отражая на своих спинах луну. Студент выглядел настолько озадаченно, что даже здесь, через железную дорогу, можно было заметить его румянец, а ведь еще совсем недавно этот же юноша чуть ли не противостоял преступникам. Теперь же он не мог разобраться с тем, где бы ему справить свои дела. — Жаль, что ты не был таким же крутым, как хен, — заговорщически вздохнул Пак, скрещивая руки на груди. — Конечно, я был круче, — закатил глаза младший. — Я очень красиво упал в кусты, если ты не заметил. — Ну да, ты прямо герой. — Эй, я вообще-то все это организовал! — возмущению подростка не было предела, он даже начал активно жестикулировать, размахивая руками в разные стороны и недовольно хмурясь. — Билеты нашел туда, поговорил с этим придурком, почти опозорился у микрофона, а ты вот так вот бессовестно уничтожаешь своими словами мой труд! А мог бы вознаградить за него вообще-то! — Чем же? — он слегка придвинулся, приподнимая одну бровь и улыбнулся. — Наш малыш Гугу что-то хочет? Вообще, он, конечно, хотел упасть в грязь лицом и попросить совместную фотографию, но вместо этого отвернулся и начал что-то крутить в своем скутере, словно разбирался в этом хоть немного. Разделенное на их глупость безмолвие плющом обвивалось вокруг шеи. В мусорных баках еще сияли яркие ткани, словно свалившиеся на землю солнечные лучи, высохшие при такой дикой жаре. Чимин тоже отвернулся, больше не желая разговаривать со своим спасителем, но в сердцах сотни раз благодаря этого чудака за то, что он вытянул его из того плена. Конечно, шутить и издеваться над этим вспыльчивым дурачком было весело, вот только внутри что-то отчаянно хотело разбиться прямо сейчас. Ведь шутки не могли стереть память об этих трех днях, когда чужие руки мерзкими каракатицами ползали по стройному телу, а грязные пальцы старшого заползали на чистое личико и все трогали, трогали и выедали, стремясь обратить эту природную красоту в такое же уродство из зависти. — Этот прыщавый черт, кстати, такой придурок, — вдруг пробурчал Чон, — ты вообще его как откопал? Он на динозавра похож, отвечаю. Улыбка разрослась на чужих устах, заставляя младшего покраснеть еще больше и даже снова закурить — настолько ему нравилось видеть этот милый рассвет. Жаль только, что люди давно уже привыкли не доверять чужим эмоциям, зная, что все можно подделать и сыграть. Хотя, если уж говорить совсем честно, этот хулиган был крайне наивным человеком, если дело доходило до близких взаимоотношений. И какого бы крутого и классного ни строил из себя, в глубине души он прекрасно понимал, что навсегда останется немного неловким ребенком со своими причудами, поэтому и сейчас он действительно верил этим ласковым губам и этому нежному взгляду — радость выедала легкие. — В общем, здорово, что ты в порядке, — снова начал он, кладя свою руку на чужое плечо и не поворачивая в сторону собеседника свою голову. — Ты же в порядке? — Ну убиваться после этого не пойду, — гордо сказал Пак, пытаясь заглянуть в чужие глазки. — Или все же пойду, ха? Ох, наверное, пора снова попрощаться с жестоким миром! Спасенный вдруг поднялся со своего места и пошел к краю платформы, прямо навстречу пыхтящей, явно недовольной электрички. Расставив руки в стороны и поддаваясь этому ночному безумию он шагал все дальше и дальше, нарочито медленно, чтобы проверить чужую реакцию. И сначала подросток не двигался, даже не дрожал, лишь смеялся с подобных действий, но после вдруг сорвался с места и схватил бывшего друга за руку, притягивая к себе и резко меняя выражение своего лица. Усмешка убежала по спирали луны, и осталось только искреннее непонимание и какая-то неоправданная злость. А Чимин продолжал улыбаться, глядя на мальчишку перед собой и вдруг самостоятельно укутываясь в его руки, ненароком чувствуя, как чужое сердце начало биться чуть чаще, чем до этого. Красивый ритм в грудной клетке, милая мелодия миндаля в чужом взгляде. Чонгук невольно сделал шаг назад, чувствуя чужое тепло и выдыхая свою тревогу вместе с кроткими, но такими значимыми для них обоих словами: — Начнем все сначала, хорошо? — Ой, давай без пафосных фраз, хорошо? — Я так и не нашел кассу, — вдруг подал голос разочарованный и красный от смущения Намджун. — А что вы здесь делаете? — Ничего, — отмахнулся Чон, убирая свои руки с чужого тела. Вот только Пака такая ситуация не устроила, и он резко закутался в них снова, обнимая хулигана своими и цепляясь за его спину. Младший даже глава выпучил, то глядя на этого паразита собственного сердца, то на Кима. И краска разливалась на его лице пуще прежнего. В черных зрачках разгорался рассвет, в груди — странное, тягучее чувство собственной беззаконности. Студент лишь пожал плечами, отмахиваясь от этого и спокойно усаживаясь на лавочке. Чонгук же вновь посмотрел на эту макушку старшего и смущенно поджал губы, сглатывая ком в собственном горле. Секунда — и он почувствовал, как чужие пальцы переплетаются с его собственными, и уже готов был взвывать от уничтожающего его изнутри чувства влюбленности. Ведь он тоже привык быть один. Все трое тут же обернулись на гул нужной им электрички, забегая в теплый вагон и усаживаясь напротив камер. Кое-как они сумели втащить туда же и скутер, оставляя его около прохода на привязи к собственному сидению и наконец спокойно выдыхая. Намджун случайным образом оказался посередине, поэтому сначала ему стало как-то некомфортно от этих гляделок со стороны младших, но виду он не подал, закрывая уставшие глаза и пытаясь уснуть на эти полчаса их поездки. Вереницей в его разуме тянулось это дикое утомление, укротить оное он был способен только после долгих часов сна, однако звонок вдруг вырвал его из дрема, пробивая сердце ужасом. Казалось, где-то вдали небо стало плеваться бомбами, и оттого этот рассвет виделся таким кроваво-красным, точно размозженные тела, изрезанные ровными линиями горизонта. Остальные и не подозревали о его боли, когда глаза цеплялись за высветившийся на экране номер. Что ж, это должно было случиться. Сделав яркость минимальной, вместо ответа он набрал сообщение звонящим родителям, с горечью понимания, что его приключение подошло к концу. И он так и остался для всех невидимкой. Вот так комедия, правда? Дорога до их станции была неумолимо короткой, и даже немного хотелось взять эти тридцать минут и растянуть их в тридцать часов, а после — на целый месяц, на целую жизнь вперед, лишь бы не возвращаться в душную сеульскую квартиру и не думать о том, что легче было бы спрыгнуть с балкона навстречу полю из васильков в далекой-далекой памяти, чем жить на минном поле. Синяки под его глазами расширились, дыхание стало чаще, а бледное личико окончательно так и говорило об этой лунной неизбежности. Но и другим говорить о своей боли он не собирался, надеясь, что его уход хотя бы не будет слишком позорным. Сойдя со станции, Ким сразу же увидел этот до боли знакомый автомобиль и до ужаса родные лица. Его отец яростно хлопнул дверью, выходя на улицу и надвигаясь прямо к подросткам. Чимин узнал его первым, разглядев это недовольное выражение лица и тут же делая шаг назад. Чонгук же осознал, что происходит только тогда, когда в воздухе повисла звонкая пощечина. Покрасневшая щека Намджуна среди синевы и облаков стала новым солнцем, восходя выше собственной головы и готовясь к новому удару. Хулиган тут же толкнул мужчину в грудь, отгоняя от застывшего сына и злобно скалясь. Пак тоже не стал отступать, закрывая узенькими плечами того, кого хотел называть своим «другом». — Чего встал? Мать за тебя переживала, а ты даже ни разу не позвонил, ублюдок, — заорал старший, пытаясь выдавить все свои старые шрамы. — Как ты посмел так поступать? Мы так долго договаривались с твоими профессорами! — Пап, скажи, — вдруг прошептал Намджун. — Скажи, ты знаешь, сколько мне лет? — Какая разница? Тебе больше делать нечего, кроме как мучить меня?! — А вы его не мучаете, а? Дети, по вашему мнению, сбегают просто так? — спросил еще недавно плененный, толкая обидчика в грудь. — Знаете, еще в детстве мне казалось, что вы не умеете любить. Только требовать и притворяться. Знаете что? Именно поэтому вы несчастны! Вы говорите о семье, но на вашем пальце даже нет кольца. От такой детской дерзости он окончательно взбесился, замахиваясь кулаком на подростка и уже начиная яростно вопить, как его удар перехватили, с силой отбрасывая в сторону. Чон был настроен решительно, поэтому вступил в эту бессмысленную драку, видя, как студент не хочет покидать это место, как он не хочет возвращаться в грязный и бездушный Сеул, где на каждого приходится по сотни разбитых сердец. Отравившись этим тифозным чадом, Ким был ранен настолько, что в какой-то момент даже перестал мечтать, снова и снова пытаясь получить вынужденное образование, к которому не стремился. Бросив мимолетный взгляд на свою мать, он вдруг понял: она даже не смотрит, сидит в телефоне и улыбается, что-то разглядывая, а на собственного ребенка и даже на того, с кем она сыграла брак, ей наплевать. И остальные юноши тоже это видели, поэтому закончили драку, отступая назад. Чимин вдруг поджал губы и сцепил замок из рук своих и младшего, окружая этой клеткой своего хена и больше не позволяя его тронуть. — Что вы делаете? Я сейчас позову полицию и скажу, что вы украли моего ребенка. — Он совершеннолетний и сам может решать, — огрызнулся Чон. — Выберет ли он вас, а? — Почему за тебя говорят эти оборванцы? Отвечай сам, — снова крикнул мужчина, глядя точно в глаза сыну. — Хорошо, — спокойно кивнул Намджун, — я буду говорить сам. И я скажу тебе, что люблю вас. Люблю, но я никогда не чувствовал себя любимым. Потому что заботу нельзя купить, понимаешь? Я был чужим в вашем доме, был чужим на улице. Мне нигде не было места, и я так много плакал в детстве. И я знаю, что ты слышал, что мама слышала, но никто из вас никогда не спрашивал, как мои дела. И я тянулся к вам так, как только мог, но сейчас я понимаю, что вам не нужны были дети. Вам нужна была причина, чтобы жить вместе, хоть вы и ненавидите друг друга. И только поэтому я появился на свет, верно? Поэтому же сейчас я ухожу. Его отец безвольно замер, не зная, то ли ему сейчас злиться, то ли начать просто бездумно крушить все вокруг. Ведь он вложил в этот проект так много средств, а теперь его создание неожиданно решило, что у него есть права. Глупо, правда? Первые капли дождя свалились на его плечи, и неожиданно начавшаяся буря застала всех врасплох своими дикими порывами ветра, снося тщедушных подростков с места и надавливая на все шрамы. Ким смотрел в глаза родителю без ненависти, но с какой-то особой, искренней жалостью, выдыхая обиду за все те разы, когда они ссорились и превращались в монстров, за все те моменты, когда ему тыкали деньгами, обвиняя в их наличии, но не зная, что жизнь в закрытой золотой клетке не позволяет птенцу научиться летать. И теперь уже взрослая птица, должна была делать первые свободные махи крыльями. И он сделал. Осторожно расцепив замок из чужих рук на себе, он сделал шаг навстречу старшему, а после нанес ему такую же ответную пощечину, видя, как тот отлетает в сторону и трусливо жмется к своему автомобилю. — Больно, правда? Больно, когда тебя бьют твои родные люди, да? С этими же словами он взял школьников за запястья, как котят каких-то, и увел подальше отсюда, уже зная, что его не станут останавливать. Ведь он — порождение их трусости, и если однажды ему самому не хватило смелости столкнуться с кошмаром наяву, то теперь ее достаточно, чтобы сломать барьеры своего детского страха перед этими людьми. Мужчина хотел броситься за сыном, хотел наорать на супругу, хотел сломать сам себе челюсть, но в итоге просто замер, понимая, что в его душе чуть больше злости и ярости, чем всего остального вместе взятого. Присев обратно в машину, он без слов поехал вдоль по шоссе, отгоняя от себя бурю и вновь убегая. Ведь они не могли противиться силе своего же ребенка. Чимин и Чонгук шли следом, неловко переглядываясь и не зная, что сказать старшему теперь, но после, наконец спрятавшись под навесом какого-то магазинчика, успокоились и снова стали улыбаться. Ведь они уже знали: Намджун смог побороть себя. Разве имели они теперь права называть его крысой или предателем? — Прости, что ты чувствовал себя одиноко в нашей копании, — прошептал Пак. — Прощаю, — ответил студент, отпуская всю свою боль и чувствуя, как те самые крылья из его мечты появляются за спиной. И они все сплели свои мизинцы, как делали это в детстве, чтобы, несмотря на эту бурю, сказать миру: «Я есть».

***

Словно сошедший с ума, дождь безжалостно хлестал улицы, ветер превращал реальность в одно сплошное холодное слово, вылетевшее некогда из книги и так и не сумевшее забраться обратно. «Ужас» — так назвал этот день всякий, кто решился бы посмотреть в окно. И именно сейчас Юнги должен был поехать домой впервые за эти три дня. Не покидая свое жилище уже столько лет и встретившись с тьмой лицом к лицу, только сейчас юноша понял, как же много в мире звуков. Так много, что все они заполняли его уши и не позволяли слышать хоть что-то. Где-то вдали молнии разбивали деревья, и пощечина неба отражалась на взбушевавшемся море, выбрасывая на берег безвольных медуз, чтобы те засохли как немое напоминание для глупого человечества: они здесь не хозяева. Дороги еще не были затоплены, поэтому из больницы можно было бы выехать только в это время, не дожидаясь начала настоящей бури. Отец был занят сбором вещей, поэтому такси должен был вызвать Сокджин, неожиданно замолчавший в последнее время, словно эта ситуация с тем, в кого он так долго был влюблен, разбила его окончательно, уничтожила, не позволяя больше мыслить трезво. Зашив свои губы подобными глупыми мыслями, он только кивал и мотал головой, поэтому Мин смог услышать его нежный голос впервые за последние сутки, хоть и чувствовал присутствие этого человека рядом с собой постоянно. Непрерывная тоска между ними и этот шторм вдали. В глазах старшего отражалось разбитое небо, но даже сейчас он боялся открыть свой рот и позволить словам влиться в пространство и быть унесенными вместе с ветром. Ким стоял на улице, пытаясь дождаться машину, а после тут же уместил это хрупкое тельце в салон, помогая мужчине донести вещи и усаживаясь на переднее сидение. Телефон болезненно вибрировал в кармане, но бывшая звезда, потухшая на старте от собственного нежелания гореть, внимания на это не обращала, точно зная, что звонить ему могут либо родители, либо очередные большие дяди и тети, решившие, в какой конкретно момент создать с ним скандал для прикрытия своих грязных делишек. Поэтому он не собирался отвечать и не думал о том, чтобы обновить сообщения в социальных сетях. Выдохнув эту боль, он уткнулся в окно, видя, как вдали гроза превращается в непроходимую черную лужу. А сам Юнги молчал, чувствуя только это безмолвное напряжение в своих плечах и надеясь спастись от страшного чувства конца. Старенький автомобиль заносило на поворотах из-за уже образовавшейся толщи воды под колесами. Люди трусливо попрятались в свои маленькие домики, словно это могло их спасти от гнева природы. Во всяком случае, кто-то ведь должен был ответить за выжженный после взрыва лес. Никому бы не понравилось, если бы чья-то глупость оставила на нем страшные ожоги, оставила и даже не извинилась. Казалось, что эти капли пропитаны обидой и зачем-то раненый приоткрыл окошко, высовывая руку и ловя эти слезы на ладонь, слегка улыбаясь и не боясь ни молний, ни грома. Отец приобнимал его за плечи и держал это худощавое тельце в своих объятиях так крепко, как только мог. Его сердце наливалось кровью всякий раз, когда он приподнимал взгляд, чтобы вновь и вновь видеть эти сокрытые за бинтами пустые глазницы. Автомобиль сильно трясло и уносило в разные стороны, из-за чего водитель то и дело пыхтел и недовольно щурился, с силой поворачивая руль в разные стороны и пытаясь хоть как-то выбраться из водной западни. А разъяренный дождь лишь усиливался, удары его становились все страшнее и сильнее. В какой-то момент таксист просто выплюнул какие-то ругательства и остановился на стоянке, говоря, что дальше им лучше пойти пешком. Сначала эта идея показалась всем безумной, но, глядя на слепого мальчишку, все это время мечтавшего попасть домой, его близкие попросту не могли оставаться здесь даже в эту грозу. Сокджин вышел первым, предоставляя младшему свою спину как самый верный и надежный транспорт. И снова этот прыжок из своего же тела. Певец знал, что времени медлить у них не было, поэтому тут же побежал, хлюпая кроссовками по воде и не страшась этого рева в облаках. Ветер все время пытался сломать его, скинуть в холодные объятия ручейков и оставить обездоленным под упавшим деревом. Мин крепко цеплялся за чужую шею, думая о том, как же, вероятно, остальные боятся за него. Боятся в сотни раз сильнее, чем он сам, ведь подросток принял собственную слепоту без слез и страданий, зная, что ты обязан пожертвовать чем-то, чтобы спасти хоть кого-то. — Черт, — выругался про себя айдол, останавливаясь перед разлитой речкой и не зная, как им пройти дальше. Юноша начал бегать глазами всюду, пытаясь найти выход, но решил, что просто пойдет напролом, пока гроза не усилилась. Забравшись на поваленный мост, он начал осторожно идти по накрененному парапету, одной рукой держась за выступы, а второй придерживая свою самую главную ценность, приехать к которой он не решался целых пять лет. Стоило молнии ударить где-то рядом, как юный артист вдруг подскочил на месте, пугаясь и соскальзывая прямо в реку. В этот же момент легкие заполнил ужас, в голове целый рой пчелиный заиграл на сломанных разбитых скрипках. Схватившись за край берега, он мужественно выполз, позволяя испугавшемуся до смерти Юнги на спине спокойно вздохнуть. От этой кроткой дрожи хотелось плакать, но сейчас они оба должны были быть сильными. Задрав голову вверх, Ким вдруг увидел ворону, кружащую над их головами. Ее хищные глазки были точно устремлены на несчастных, а побитые крылья еле-еле сдерживали потоки ветра. Сделав еще один реверанс над чужими макушками, птица устремилась в сторону, роняя хрустальные слезы. Природа не жалела даже собственное создание, желая уничтожить гадкий, не умевший сожалеть изумрудный город в это мерзкое ледяное утро. Грязная осень дышала в затылок, и застывшее время вдруг вновь начало свой безжалостный ход. Прижав Мина покрепче к себе, Сокджин со всех ног побежал вслед за птицей, выбегая к тому самому домику на дереве и видя, как весь лес вокруг него заполняется водой. Не было сил думать, и он осторожно забрался в это хилое строение, наконец выдыхая всю свою тревогу. — Мы дома?.. — прошептал младший, пытаясь нащупать под своими руками дорогие сердцу дощечки. — Мы… Прячемся, — также тихо ответил певец, снимая с себя джемпер и надевая его на чужие плечи. — Я обязательно отведу тебя домой чуть позже, хорошо? — Я не ребенок, так что можешь не успокаивать меня, правда, — он скромно улыбнулся. А как его не успокаивать? Как не смотреть на него с обожанием, когда он так стойко отразил собственный ад, хотя мог биться в истерике и кричать о смерти, мог заставить остальных жалеть себя и поклоняться этой боли, но вместо этого предпочел быть причиной всеобщего счастья, жертвуя при этом собственными глазами. Может, они оба и были предателями, но Мин совершенно точно поменялся за годы заточения в темнице своего сожаления. И Сокджин попросту не мог не думать о том, как же сильно он сейчас хочет его обнять. Протянув свои руки, он вдруг замер, опуская их обратно и оглядываясь по сторонам. То, что они выстроили собственными руками в детстве, теперь казалось таким маленьким и глупым. Но это был их островок спасения от одиночества тогда, сейчас же — место, где они оба могут разбиться. Жаль, сам Мин не мог сейчас увидеть эти выцветшие плакаты, не мог заметить какие-то глупые надписи, что они оставляли здесь в попытке оставить след. Отчего-то старший улыбнулся, глядя на струящиеся по стенам капли дождя и доставая из кармана то самое письмо, что он так и не смог прочесть своему бывшему другу, в котором были эти выплюнутые из сердца прочь чувства, поэтому вдруг вновь подал голос: — Помнишь наш домик на дереве? Мы в нем, — улыбнулся Ким. — И… Знаешь, ты можешь не отвечать мне, но… Знаешь, я всегда смотрел на тебя так… Я всегда думал о тебе. Юнги не решился что-то отвечать прямо сейчас, только опустил голову, слегка краснея от нахлынувших воспоминаний. Он зачем-то вспомнил, как пять лет назад они тоже так оказались вдвоем здесь, неловко замерев перед лицами друг друга и ни слова не произнося. Смотрели друг на друга, словно видели впервые, и щеки их разгорались все сильнее и сильнее, до тех самых пор, пока руки не соприкоснулись. Жар тех пальцев невозможно забыть, и сейчас, даже среди этой тьмы, Мин мог думать только о том, что тогда так и не взял его за руку, пусть и хотел этого больше всего. Стоило ли ему сделать это сейчас? — И тогда я написал письмо, но уже не помню его содержания. Но… Может, тебе противно меня сейчас слушать? — Продолжай, — прошептал он, подползая ближе. Но все слова потерялись. Сокджин видел этого человека рядом с собой, так близко, что, казалось, он может почувствовать его дыхание на своей шее, может видеть каждый изгиб его тела и может даже услышать это сердцебиение, в унисон запевшее с его собственным сердцем. Дождь усиливался, и лес вокруг них чернел. Где-то вдали вороний крик убивал всякую надежду тех, кто не успел спастись от бури. Последняя молния отзвенела где-то в стороне в глупой молитве, а юноши так и сидели друг напротив друга, позволяя себе молчать. — Но даже если я забыл те строчки, я знаю, что там были очередные признания в любви. Я восхищаюсь тобой. Но пять лет я не был рядом, уехал, не попрощавшись, поэтому ты вправе ненавидеть меня, хорошо? Ты можешь меня проклинать и… — Ты такой глупый, — улыбнулся он. — Ты винишь только себя, но ведь и я не предпринял ни одной попытки связаться с тобой, разве нет? Тогда я тоже плохой. — Нет, это неправда, ты замечательный. И снова эта тишина. Им было неловко, но и тепло в одно и то же время. И как назвать это чувство? Как назвать нечто, что в сотни раз громче слов? Как рассказать о том, что сильнее влюбленности и любви? Их связывала общая трагедия, и они оба сидели в намордниках своей глупой памяти, связанные цепью беспричинного страха. На самом деле Ким думал, что сейчас он сойдет с ума, он думал так, но и не подозревал, насколько же тяжело младшему, ведь в этой жизни Мин влюблялся лишь однажды, а после, когда обжегся собственной жизнью, спрятал все эти чувства поглубже в себя. И теперь они проросли там в полной готовности прямо сейчас взорваться и продолжить им цветочную дорогу до счастливого будущего. — А что ты чувствовал тогда, когда мы… Сам понимаешь, — прошептал Ким, опуская голову. — Я думал, что люблю тебя. Юный артист тут же вздрогнул, замирая от этой маленькой, но такой тяжелой правды. Ведь в тот раз они оба соврали, что им было наплевать, а все это — просто игра перед настоящим поцелуем. Но раз это была игра или тренировка, может быть, теперь он имел право прикоснуться к этим милым губам как настоящий возлюбленный? Пока старший думал обо всем этом, он и не заметил, как чужая рука коснулась его лица, словно исследуя его. Сразу же поняв, что пытается сделать Юнги, он осторожно сжал его пальцы в своих руках и наклонился, наконец позволяя этой бомбе внутри них взорваться и разлететься на сотни тысяч «люблю». И вся память, годами хранившаяся в заточении, наконец оголилась, разделась, наполняя молодых людей воспоминаниями о том, как они всегда были вместе и как плохо им было, когда это одиночество выпило их души до дна. Джин осторожно взял чужое личико в свои руки и придвинул подростка еще ближе к себе, чтобы уже точно никогда его не отпускать. И было безумно страшно, так страшно, что хотелось кричать. Дождь бил в спину влюбленных, в венах пульсировала боль. Мин поддавался этим ласкам и улыбался, все еще отчего-то роняя свои слезы где-то глубоко-глубоко внутри. Ворона наблюдала за этим, оставшись на окошке и тоже не решаясь разрушить это хрустальное счастье. Что им делать дальше и куда они пойдут, когда айдолу нужно будет вернуться домой? Что с ними будет, когда жизнь вновь разбросает их по разные стороны карты без возможности связаться? Милый затворник думал об этом, а еще о том, как же, вероятно, тяжело для старшего принять его настоящего, слепого и слабого, вечно засыпающего в самый неподходящий момент, думал и хотел умолять не покидать его, однако не решался на столь широкие молитвы со своей стороны. — Я никуда не уеду, — прошептал Ким, отстранившись от чужих губ и прижимая больного покрепче к своей груди. — А если и уеду, то только с тобой, обещаю. Давай больше не будем бояться, хорошо? Давай просто будем счастливы. — Давай, — улыбнулся он, вдруг вздрагивая и добавляя: — Кажется, дождь закончился. Облака расступились, и первые солнечные лучи обласкали запуганную землю. Все потихоньку оживало, оживали и цвета. Сокджин хотел собрать их в свои руки и подарить все эти краски чужой слепоте, отдать свои собственные глаза, чтобы младший смог увидеть всю красоту этого мира, чтобы смог отразиться в собственном сердце таким же прекрасным, каким его видел певец. Они продолжили свой путь домой, расталкивая напитавшуюся горем воду и кутаясь в это безветренное спокойствие. И так отчаянно хотелось жить.

***

У Пак Хосока все было очень плохо, настолько плохо, что он хотел рыдать в голос от этой пытки. В больнице у него не было никакой возможности употреблять наркотики, а это означало, что у него не было никаких шансов встретиться со своим маленьким раем. Засыпая и просыпаясь в аду, он ощущал лишь ненависть к тому монстру, что спрятался в нем еще тогда, пять лет назад. И сейчас он тоже чувствовал это дикое гниение, выкручивая свои костлявые руки до болезненного хруста, пытаясь вывернуть собственную спину так, чтобы уже невозможно было дышать. Он был единственным в своей палате, кто не пошел узнавать новости, поэтому сейчас никто не мог его увидеть. И он кусал свои ногти, кусал губы, пытаясь спрятаться от себя самого. Очень сильно хотелось вернуться домой и увидеть брата, он уже написал, что в порядке, но все равно хотелось почувствовать хоть какое-то родное тепло. Бывший заключенный был ужасным и жалким, мечущимся между своими принципами и своей болью. Хотелось, чтобы его оставили в покое, но чтобы не оставляли. Чтобы его любили больше жизни, но ненавидели. И как он мог справиться с этим? Как ему найти самого себя и как от себя убежать? Буря за окном закончилась и началась уже в его разрушенном сердце. Юноша смотрел на свои дрожащие руки, впервые замечая собственное отражение и видя это уставшее бледное личико. Такой уродливый. — Привет, — прошептал вновь заглянувший в палату Тэхен, крепко сжимая руку брата в своей. — Я заходил раньше, но ты спал… На самом деле он просто притворялся, чтобы не разговаривать, ведь после той сцены на крыше он понял, что теперь он единственный, кто не мог смириться со своей судьбой и может только плакать. У него не было возможности исправиться. Младший тихонько вошел в помещение, присаживаясь на краешек кровати с другой стороны и отпуская мальчишку играться где-то в уголке комнаты. Неловкое молчание прерывалось только какими-то смешными звуками, издаваемыми играющим ребенком. — Послушай, — снова начал Ким. — Я знаю, что тебе сложно… — Тебе было сложнее. А я просто строю из себя жертву. И мне нет прощения за это, — прервал его старший, неотрывно глядя на свое отражение. — Но я тебя все равно прощаю, — он слегка улыбнулся, укладывая свою теплую руку на чужое плечо. — А ты прости меня. И всех. И тогда мы сможем двигаться дальше! Я понимаю, что тебе очень тяжело, но я… Я понимаю, поэтому хочу помочь. И что ему нужно было ответить? Что этот ходячий мертвец вообще имел права говорить, а что должен был похоронить навеки в себе? У него не было сил, чтобы выдавить из себя хоть слово. И пока остальные пациенты собрались перед телевизором, выслушивая фальшивые новости о несчастном случае, эти двое пытались отыскать ответы друг в друге. Хосок все еще смотрел на изображение в зеркале, и ему казалось, что нет человека уродливее. Страшно худой, посиневший и покрывшийся легкой щетиной, с сальными черными волосами, сползающими на лицо уродливыми иглами. Он ничего не заслуживал. Вот только подросток не разделял чужие мысли, считая его просто потерянным. Дотянувшись до руки Пака, Тэхен тихонько коснулся изрезанных запястий и слегка улыбнулся, показывая свое такое же и вдруг говоря: — Знаешь, ты всегда был для меня примером… И я хотел быть похожим на тебя. Поэтому делал то, что и ты. И увлекался тем, что и ты. Но мне было страшно рассказывать тебе об этом, ведь ты казался мне всегда таким умным и недоступным. И… — О боже… — он с болью в воспаленных глазах рассматривал чужие продольные шрамы и закусывал иссохшие губы. — Почему… — Поэтому будь для меня примером и дальше, хен. Только теперь хорошим. Ладно? И в этот момент, в ту секунду, когда сердце его разбилось, юноша так отчаянно хотел сказать хоть что-то, но вместо этого потерял сознание, падая на чужие колени безвольной куколкой от собственного бессилия. Монстр внутри него разозлился от голода и начал разрушать сам себя по кусочкам. Но Тэхен не побоялся этой ответственности. Ведь это тоже своего рода лечение. Ведь Хосок был единственным, кто решился пойти в драку вместе с ним. — Отдохни, а после мы начнем все заново. — прошептал младший, наконец позволяя всей той доброте, что он собственными руками заточил в темницу гнева, выбежать на свободу.